Неподходящая женщина для Босса

И вдруг в этот бункер с ноги вваливается клоунесса с чемоданом пластилина и за два часа разносит к чертям весь мой выверенный порядок.

На столе негромко щелкает селектор.

— Глеб Валерьевич, — раздается из динамика сухой голос начальника службы безопасности. — Сингапур на второй линии. Переподключить?

— Да, — бросаю я, садясь в глубокое кожаное кресло. — И подготовь отчет по портовым терминалам к завтрашнему утру.

Я нажимаю кнопку, надеваю гарнитуру и проваливаюсь в привычный мир цифр, котировок и юридических формулировок. Здесь все понятно. Здесь действуют законы логики: если партнер блефует, ты ломаешь его позицию фактами; если поставщик срывает сроки, ты включаешь штрафные санкции. Здесь нет места неопределенности.

Разговор длится сорок минут. Я продавливаю скидку в восемь процентов на транспортировку руды, согласую график платежей, коротко прощаюсь и отключаю связь.

В кабинете снова гаснет гул голосов. На часах почти девять вечера.

И в этой возобновившейся тишине я слышу тихий, нерешительный шорох.

Звук идет от двери. Едва заметный скрип, шорох ткани о наличник. Я поднимаю голову от мониторов. Дубовая створка приоткрыта на пару дюймов, и в образовавшуюся щель падает слабый теплый свет из коридора.

Я замираю.

За все двадцать два дня, что Соня живет в этом доме, она ни разу не подходила к моему кабинету. Она вообще передвигалась по первому этажу бесшумными перебежками — из своей спальни в столовую, из столовой обратно под надзором нанятой гувернантки. Если мы сталкивались в коридоре, она вжималась спиной в стену, опускала голову и ждала, пока я пройду мимо, словно надеялась стать прозрачной.

Когда три недели назад на трассе под Владимиром фура смяла машину Леры, мой мир дал трещину, которую не залить никакими деньгами. Лера — единственное, что связывало меня с понятием «родная кровь». Моя младшая сестра, глупая, упрямая девчонка, которая вечно лезла не в свои дела и единственная не боялась спорить со мной за семейными обедами.

Я помню каждую секунду той ночи: звонок дежурного МЧС, вой вертолета санавиации, запах жженого машинного масла и крови на реанимационном столе. Леру собирали по кускам шестнадцать часов. Ведущие хирурги страны, которых я поднял с постелей среди ночи звонками из приемной вице-премьера, вытащили ее с того света буквально за волосы. Но сейчас она в коме. В институте скорой помощи, под аппаратами ИВЛ и датчиками внутричерепного давления, куда вход запрещен всем, включая меня.

А Соню привезли ко мне.

Шесть лет. Худая, бледная, в дурацкой розовой куртке, залитой слезами. Она просто замолчала на вторые сутки, когда поняла, что мама не приедет ни завтра, ни послезавтра.

Я нанял лучшую няню с рекомендациями из британских агентств. Вызвал детского психолога с европейской практикой, чей час стоит как комплект хорошей резины для моего внедорожника. Психолог разложил передо мной карточки, говорил про «острую фазу ПТСР», «регресс речевых функций» и «необходимость бережной социализации». А Соня смотрела на него остекленевшими глазами и при попытке заговорить начинала мелко, судорожно трястись, проглатывая несчастную букву «р» и окончательно уходя в немоту.

Я не знал, что с ней делать. В контрактах нет пункта об управлении детским горем. Я мог оплатить любую палату, любой курс реабилитации, купить ей половину игрушечных фабрик мира, но я не мог вернуть ей мать. А находиться с ней в одной комнате дольше пяти минут было невыносимо: ее взгляд, полный ужаса и немого вопроса «Когда придет мама?», выжигал мне внутренности.

— Соня? — негромко окликаю я, не двигаясь, чтобы не спугнуть. — Зайди.

Щель расширяется. В кабинет несмело входит тоненькая фигурка в серой фланелевой пижаме с нелепыми нарисованными пандами. В руках держит любимого плюшевого зайца с оторванным ухом. Она останавливается у границы света от зеленой настольной лампы. Пальцы судорожно комкают плюшевую лапу.

Я смотрю на нее, и привычная тяжесть опускается на плечи. Я жду. Жду того, что происходит каждый раз, когда мы остаемся один на один: сейчас она спросит, очнулась ли мама. Или попросит отвезти ее в больницу. И мне снова придется надевать каменную маску и ровным, безжалостным голосом объяснять шестилетнему ребенку, что в реанимацию детей не пускают, что нужно набраться терпения, что врачи делают все возможное. Врать ей взрослой, трусливой ложью, потому что сказать правду — «я сам не знаю, выживет ли твоя мать» — у меня не хватит духу.

— Ты почему не спишь? — спрашиваю я как можно мягче, но голос все равно звучит хрипло и нескладно. Я совершенно не умею разговаривать с детьми.

Соня переступает с ноги на ногу. Смотрит не в пол, как обычно, а прямо на меня. В ее глазах нет прежней глухой пустоты. Там дрожит что-то живое, робкое, отчаянное.

— Дядя Глеб, — произносит она тихо.

Воздух в комнате словно густеет.

— А Полли... еще плидет?

Она проглатывает звук. Язык срывается на мягкое «л», буква «р» тонет где-то в гортани. Но она не закрывает лицо ладонями. Не прячет подбородок в воротник. Она стоит передо мной, маленькая, беззащитная, и ждет ответа.

Она пришла сама в мой кабинет, куда запрещено входить без стука даже управляющему. Пришла не за новостями о матери, а спросить про эту ненормальную клоунессу.

В груди что-то резко, болезненно сжимается. Перед глазами вспыхивает картина двухчасовой давности: Соня, хохочущая на полу среди мусора и пластилина. Ее растрепанная челка, раскрасневшиеся щеки и звонкое, победное: «Р-р-разойдись!». Тот серебристый, захлебывающийся смех, которого я ни разу не слышал за все три недели.

Я не смог вытащить из нее ни слова. Дипломированный психолог добился лишь того, что она начала заикаться. А рыжая девчонка с улицы просто села на персидский ковер, обозвала пластилин пельменем — и вернула ребенку голос.

Я медленно опускаю глаза на полированный дуб столешницы.

Там, рядом с платиновым «Паркером» и папкой сингапурских контрактов, лежит кричаще-оранжевый прямоугольник плотного картона. Я сам забрал его с консоли в прихожей перед тем, как подняться наверх. Зачем — не знаю. Рука сама дернулась, зацепив визитку между ключами и часами.

«Агентство “Шапито”. Полина Воронцова. Праздники любой сложности. Даже невыполнимые».

Дурацкое название.

Я перевожу взгляд на Соню. Она ждет. Ее маленькие плечи едва заметно вздрагивают, заячье ухо скручено в тугой узел. Если я сейчас скажу «нет» — я сломаю то единственное, тонкое, как паутина, доверие, которое только что проклюнулось между нами.

— Придет, — говорю я.

Слово падает тяжело, необратимо, как подпись под смертным приговором моему привычному покою.

— Пыавда? — ее глаза распахиваются шире. В них вспыхивает такая острая, неприкрытая надежда, что мне на секунду становится трудно дышать.

— Я не привык бросать слова на ветер, Соня. Иди спать. Уже поздно.

— Спасибо, дядя Глеб, — шепчет она, делает шаг назад и вдруг улыбается.

Быстро, несмело, одним уголком губ — но это улыбка. Настоящая. Девочка тихо прикрывает за собой дверь, и шорох ее пижамных штанин растворяется в коридоре.

Я остаюсь один.

Тишина снова смыкается надо мной, но теперь она давит с утроенной силой. Я поднимаюсь из-за стола, подхожу к бару, наливаю на два пальца выдержанного односолодового виски и выпиваю залпом, даже не почувствовав вкуса торфа и дыма. Алкоголь не берет. Он никогда не брал меня в те моменты, когда память решала сорвать пломбы.

Девятнадцать лет.

Девятнадцать долгих, проклятых лет прошло с того ноябрьского утра, когда мир вывернуло наизнанку.

Глава 5

Будильник на тумбочке должен был зазвонить только через полтора часа, но телефон настойчиво, вибрирующе заверещал прямо под ухом в половине восьмого.

Я вынырнула из душного, тревожного полусна и вслепую шарила ладонью по мятой простыне, пока пальцы не наткнулись на холодный прямоугольник. На дисплее высвечивался неизвестный номер — короткий, солидный, с красивым чередованием семерок.

Первая мысль была абсолютно рабочей: опять склад гелиевых баллонов напутал со временем разгрузки.

— Алло? — прохрипела я в трубку осипшим со сна голосом, сгребая одеяло к подбородку. — Если это насчет баллонов с гелием, то имейте совесть, склад открывается только в девять...

— Полина?

Низкий, плотный баритон ударил по барабанным перепонкам так явственно, словно его обладатель стоял прямо посреди моей крошечной съемной спальни. В этом голосе не было и намека на утреннюю лень — только тяжелая, спрессованная энергия человека, который просыпается сразу в полной боевой готовности.

Сон мгновенно слетел. В памяти тут же вспыхнули вчерашний серый керамогранит, заляпанный пластилином раритетный ковер и огромный мужчина в расстегнутом пальто, которого мне каким-то чудом удалось заставить сесть на колени и зарычать.

Я перевернулась на спину, уставившись в побеленный потолок, и не удержалась от привычной защитной шпильки:

— Глеб Валерьевич? Неужели персидский ковер все-таки полинял от моих носков и вы звоните, чтобы потребовать компенсацию через арбитраж?

В трубке повисла короткая, гулкая пауза. Я прямо-таки физически почувствовала, как на том конце провода сжались тяжелые челюсти.

— Ковер в порядке, — отчеканил он ровно, барабаня пальцами по какой-то полированной поверхности. — Я звоню по делу. Вы свободны сегодня во второй половине дня?

— Смотря для кого, — осторожно отозвалась я, прижимая трубку плечом и пытаясь дотянуться до халата. — У меня вообще-то агентство, график расписан на неделю вперед. Заказы, реквизит, аниматоры...

— Я выкупаю ваш график, — перебил он тем самым безапелляционным тоном, каким покупают заводы или подписывают соглашения о слиянии холдингов. — Назовите сумму за три часа индивидуальной работы. Плюс двадцать процентов за срочность. В четыре часа водитель заберет вас по вашему адресу.

Внутри у меня мгновенно вскипела горячая, колючая волна протеста. Эти напыщенные хозяева жизни искренне убеждены, что весь окружающий мир крутится вокруг их кошелька: достаточно назвать цифру поувесистее, и любой человек послушно встанет на задние лапки.

— Вы правда думаете, что можете купить всё на свете, Глеб? — спросила я тихо, растеряв всю напускную иронию. — Щелкнуть пальцами, перевести аванс с процентами — и люди бросят свои дела, чтобы обслуживать ваши прихоти?

— Я привык платить за результат, — отрезал он жестко, и в его низком голосе прорезались опасные, глухие ноты. — Вчера вы добились того, чего не могли добиться дипломированные специалисты за три недели. Соня заговорила. Мне плевать на ваши методы и клоунские повадки, но ребенку стало лучше. Поэтому сегодня вы приедете снова. Это деловое предложение. Чистый бизнес.

— Чистый бизнес с живыми детьми не работает, — парировала я, поднимаясь с кровати и чувствуя, как босые ступни обжигает прохладный линолеум. — Но я приеду. И не ради ваших процентов, и водитель ваш мне даром не нужен — у меня есть собственная машина. Я приеду исключительно к Соне. В четыре часа.

— Договорились, — сухо бросил он и первым нажал отбой.

В динамике зазвучали короткие, мерные гудки.

Я опустила телефон на комод и шумно выдохнула. Сердце колотилось где-то в районе горла. Невыносимый, железобетонный человек. И все же сквозь эту непроницаемую броню вчера проглянуло нечто настоящее: когда он убирал стакан с края стола, чтобы племянница не разбила его в азарте игры, в его движениях была непритворная, спрятанная в самую глубину тревога. Он понятия не имел, что делать с маленькой девочкой, потерявшей опору, но отчаянно пытался ее защитить — так, как умел.

К девяти утра я уже была в нашем полуподвальном офисе агентства «Шапито».

Здесь царил привычный, уютный творческий хаос: штативы с костюмами супергероев и принцесс, ящики с поролоновыми пирожными, коробки с конфетти и штабеля пластиковых кейсов. Мой главный аниматор Рома, долговязый студент театрального, сидел на стремянке и сосредоточенно паял провод у генератора мыльных пузырей.

— Привет, Поля! Ты как раз вовремя, — хмыкнул он, не поворачивая головы. — Там твой персональный поклонник уже второй раз за утро звонил на городской. Спрашивал, когда ты появишься.

Не успела я ответить, как колокольчик над входной дверью мелодично звякнул, и в полуподвал спустился Вадим.

Вадиму было около сорока. Владелец региональной сети детских магазинов «Чудо-остров», с которым мы познакомились полгода назад на профильной выставке товаров для праздников. Подтянутый, гладко выбритый, в дорогом шерстяном пальто песочного цвета и с неизменной мягкой, чуть покровительственной улыбкой. Он ухаживал за мной последние три месяца: красиво, настойчиво и невероятно правильно.

В руках у Вадима был фирменный пакет из крафтовой пекарни и два высоких стакана с кофе.

— Доброе утро, труженикам сцены, — тепло произнес он, опуская подношение на край моего заваленного эскизами стола. — Поля, я взял тебе латте с кокосовым молоком и корицей, как ты любишь. И миндальные круассаны.

— Спасибо, Вадим, — я улыбнулась, искренне ценя его внимание, но внутренне невольно подобралась. — Ты по какому-то срочному вопросу? Мы же согласовали поставку развивающих наборов на следующую неделю.

— Вопрос не срочный, — он снял перчатки, не сводя с меня внимательных, оценивающих глаз. — Просто хотел увидеть тебя до того, как ты утонешь в детских утренниках. И напомнить про сегодняшний вечер. В «Марио» отличный столик на восемь вечера. Посидим спокойно, обсудим планы. Не только по бизнесу.

Он сделал едва заметный шаг вперед, сокращая дистанцию, и в его взгляде проступило то самое теплое, собственническое выражение, от которого у меня каждый раз сжималось все внутри.

Вадим был идеальным кандидатом во всех отношениях. Надежный, успешный, заботливый. Разведен пять лет назад, детей нет, открыто мечтает о большом загородном доме, большой семье и тихой гавани. И на меня он смотрел именно так — как на женщину, которая идеально впишется в этот светлый семейный пейзаж.

— Ты удивительная, Поль, — негромко добавил он, покачав головой и глядя, как я торопливо разбираю папки. — Столько света в тебе, столько тепла к чужим малышам. Редко встретишь женщину, которая настолько создана для материнства. Из тебя выйдет потрясающая мама. Любой нормальный мужчина мечтал бы видеть тебя хозяйкой своего дома.

Слова были сказаны с искренним восхищением, но для меня они прозвучали как удар под дых.

Перед глазами на долю секунды вспыхнуло лицо бывшего мужа, Кирилла. Девять лет брака. Годы анализов, процедур, пустых надежд и тот серый мартовский вечер, когда он складывал в дорожную сумку свои свитера: «Поля, пойми меня правильно. Мужчина должен оставить продолжение. Я хочу нормальную семью, своих детей, а с тобой это тупик...»

Горло перехватило спазмом, но я натянула на лицо дежурную, сияющую улыбку — мой надежный бронежилет:

— Спасибо за комплимент, Вадим. Но насчет вечера вынуждена огорчить: у меня срочный индивидуальный выезд. Очень сложный ребенок, освобожусь поздно и буду абсолютно без сил. Так что ресторан придется отложить.

В глазах Вадима мелькнуло легкое разочарование, но он быстро взял себя в руки, снисходительно усмехнувшись:

— Опять благотворительность за копейки? Полина, ты слишком много сил отдаешь чужим проблемам. Надо думать о себе. Но ладно, я подожду. Перенесем на пятницу?

— Созвонимся, — мягко уклонилась я.

Когда за ним закрылась дверь, я обессиленно опустилась на стул и сделала глоток обжигающего кофе. Вадим был хорошим человеком. Но он искал будущую мать своих детей, строил планы на продолжение рода, а я... я не имела права давать ему надежду. Хватит с меня одного разрушенного брака.

До четырех часов время пролетело как один миг.

Вместо шумного клоунского реквизита я приготовила для Сони нечто совершенно иное. Я понимала: сегодня нельзя повторять вчерашний трюк с кривляниями и рычанием. Замкнутому, травмированному ребенку нужны разные каналы для выхода наружу.

Я уложила в плоский фанерный чемодан портативный театр теней: складную деревянную ширму, матовый пергаментный экран, мягкий теплый фонарь на гибкой ножке и набор силуэтных кукол на тонких палочках — драконов, сказочных замков, птиц и принцесс. А еще — инструменты звукоподражания: дождевую палку, сухой трескучий орех и маленький калимбу. Через тень заговорить куда легче, чем глядя взрослому в глаза: ты вроде бы прячешься за ширмой, но твой голос звучит в темноте.

Ровно в три часа мой старенький синий «Пежо», натужно покряхтывая глушителем, выехал в сторону Новой Риги.

Осенний ливень к обеду прекратился, оставив после себя серое, набрякшее влагой небо и мокрый, усыпанный бурыми листьями асфальт. Въезжая в охраняемый поселок, я невольно сравнила местную тишину с утренним гулом города. Здесь даже сосны вдоль забора казались подстриженными по линейке службы безопасности.

На КПП шлагбаум поднялся мгновенно: охранник даже не вышел из будки, лишь сухо кивнул через стекло. Распоряжение хозяина работало безотказно.

Я остановила машину у широких ступеней особняка, заглушила двигатель и пару секунд просто сидела, глядя на панорамные окна второго этажа. Где-то там, за тонированным стеклом, жил человек, привыкший повелевать тысячами людей, но оказавшийся совершенно бессильным перед немотой шестилетней девочки.

Подхватив деревянный чемоданчик и сумку с куклами, я поднялась на крыльцо.

Массивная дверь отворилась прежде, чем я коснулась звонка. На пороге стояла Надежда — все в том же строгом темном платье, с безупречной осанкой и непроницаемым лицом.

— Добрый день, Полина, — произнесла она подчеркнуто вежливо, отступая в сторону и освобождая проход. — Проходите. Верхнюю одежду можете оставить в гардеробной.

— Здравствуйте, Надежда, — я шагнула в теплое, пахнущее полированным деревом и свежестью фойе. — Соня у себя?

— Ждет вас в малой гостиной. Она... — экономка на секунду замялась, и ее строгое лицо чуть смягчилось, — с двух часов караулит у окна.

В груди разлилось щемящее тепло.

Я быстро сбросила куртку, переобулась в мягкие текстильные балетки, которые всегда возила с собой для работы в домах, и подхватила чемодан.

Но дойти до малой гостиной я не успела.

С широкой мраморной лестницы донесся торопливый, неровный стук шагов. Соня не спускалась — она буквально летела вниз, перепрыгивая через ступеньку, судорожно держась за хромированные перила. На ней были светлые лосины и яркий бирюзовый джемпер — я отметила про себя, что мрачный серый балахон остался в шкафу.

Она затормозила на последней ступеньке, тяжело дыша, и впилась в меня глазами.

Худенькое личико раскраснелось, челка растрепалась, а в больших серых глазах плескалась такая неприкрытая, отчаянная жажда чуда, что у меня перехватило дыхание.

— Полли! — выдохнула она тонко.

Она сжала в кулачке что-то лиловое. Я присмотрелась: это был вчерашний кривой пластилиновый монстр. Она не выбросила его, не спрятала. Она держала его в ладошке, согревая теплом своего тела.

— Привет, Ваше Высочество, — я опустилась на одно колено прямо на гладкий керамогранит, бережно ставя чемодан рядом, и широко развела руки.

Соня не колебалась ни секунды. Она сорвалась с места и всем тельцем врезалась в меня, обвивая ручками за шею и утыкаясь прохладным носом в вырез моего горчичного свитера. Маленькое сердце колотилось под тонкой тканью джемпера часто-часто, как у пойманной синицы.

— Ты... пришла, — прошептала она мне в ухо. Звук «р» получился глухим, едва намеченным, но это было твердое намерение его произнести. — Дядя Глеб сказал, что ты... не обманешь.

— Конечно, не обману, — я крепко, бережно прижала ее к себе, вдыхая знакомый запах детского шампуня и ромашки. — Разве драконы и принцессы нарушают клятвы? Смотри, что я притащила. Это волшебная коробка. В ней живут тени, которые умеют рассказывать сказки только тем, кто умеет громко рычать.

Соня отстранилась, с восторгом разглядывая резной фанерный ящик, и вдруг заговорщицки понизила голос:

— А монст-р-р... с нами пойдет? — она протянула мне ладошку с пластилиновым комком.

— Без него нас даже в зрительный зал не пустят, — заговорщицки подмигнула я. — Он у нас главный контролер билетов!

Соня коротко, счастливо прыснула, зажимая рот ладошкой, и в этот момент над нами раздался звук шагов.

Тяжелых. Мерных. Неторопливых.

Я подняла голову, все еще сидя на одном колене и придерживая девочку за плечи.

На верхней площадке лестницы, оперевшись ладонью на перила, стоял хозяин дома.

Темно-синяя рубашка с расстегнутым воротом, безупречные темные брюки, руки в карманах. Он смотрел вниз — на меня, на свою сияющую племянницу, на рассыпанные по полу чемоданные ремни. На его жестком, словно высеченном из камня лице не дрогнул ни один мускул, но в темных, глубоких глазах мелькнуло нечто такое, от чего по моей спине пробежали колючие мурашки.

Ни высокомерия, ни холодной отстраненности. Там было напряженное, острое внимание хищника, который неожиданно для себя обнаружил, что в его идеально выстроенные укрепления без боя проник чужак.

— Добрый день, Полина, — произнес он негромко.

Голос эхом прокатился под высоким потолком холла.

Я медленно поднялась на ноги, отряхивая колено, и прямо встретила его тяжелый, немигающий взгляд.

— Добрый день, Глеб Валерьевич. Мы как раз собирались закрывать сказочный портал. Надеюсь, у вас найдется немного темноты для настоящего театра?

Уголок его губ едва заметно дернулся вверх — почти незаметно, на долю миллиметра.

— Темноты в этом доме, Полина, всегда было более чем достаточно, — отозвался он глухо. — Проходите в малую гостиную. Я... скоро спущусь.

Он развернулся и ушел в глубину коридора второго этажа, а Соня крепко ухватила меня за палец своей теплой ладошкой и потянула вперед, вглубь огромного, застывшего дома, который прямо сейчас, комната за комнатой, начинал оттаивать.

Глава 6

Малая гостиная на первом этаже подошла идеально. Здесь не было гулкого эха двухсветного холла, а тяжелые графитовые шторы, стоило задернуть их до упора, наглухо отсекли промозглые подмосковные сумерки, превратив комнату в уютную полутемную шкатулку.

Мы устроились прямо на полу у низкого журнального столика. Я щелкнула тумблером: маленький фонарь с теплой линзой вспыхнул за натянутым пергаментом деревянной ширмы, залив комнату мягким янтарным светом.

— Смотри, Совенок, — прошептала я, доставая из чемодана тонкие силуэты из плотного картона на бамбуковых шпажках. — Сейчас здесь вырастет целый мир.

Соня сидела по-турецки, поджав ноги и затаив дыхание. Ее глаза, в которых отражался желтый круг фонаря, казались огромными. Она сжимала в ладонях пластилинового уродца, но пальцы уже не дрожали.

Я провела перед экраном резной силуэт раскидистого дуба, затем — остроконечные башни замка. Пергамент ожил. Черные четкие контуры дрожали в теплом мареве, создавая иллюзию глубины.

— Далеко-далеко, за семью туманными перевалами, стоял древний город, — начала я негромким, тягучим голосом сказителя, покачивая шпажку с фигуркой крылатого зверя. — И жили в нем самые разные существа. Но правил городом не король, а мудрая хранительница.

Я протянула Соне фигурку женщины в длинном плаще с короной из звезд. Девочка осторожно взяла гладкую палочку двумя пальцами, словно боялась сломать хрупкую тень, и поднесла к свету. Силуэт лег на пергамент.

— Это... она? — еле слышно спросила Соня.

— Она. Самая добрая и сильная. Но однажды налетел злой вихрь из черных камней и перевернул всё вверх дном.

Я не называла аварию аварией. Детская психика мыслит архетипами — ей нужен образ врага, с которым можно бороться, а не бездушная сводка ГИБДД о гололеде и фуре с прицепом.

Соня медленно опустила фигурку хранительницы на столик. Ее тонкие пальчики вцепились в деревянную кромку ширмы.

— Вихль... был ст-р-рашный, — произнесла она с усилием, налегая на горловое «р». — Он сломал колесницу. И унес ее.

— Да, — мягко подхватила я, наблюдая за ее лицом. — Унес далеко-далеко.

— В башню, — глухо сказала Соня. Она подняла на меня глаза, и в них блеснули слезы, но голос больше не срывался в шепот — она хотела выговорить это. — В стеклянную башню. К ней нельзя зайти. Потому что она спит.

Она сглотнула тяжелый ком, мешавший дышать.

— Полли... она заколдованная пли... принцесса? Ее заколдовали, да? Поэтому она лежит с закрытыми глазами и к ней привязаны проводочки?

В горле у меня встал колючий ком. Образ реанимации, переведенный детским сознанием на язык сказки, чтобы окончательно не сойти с ума от ужаса. Проводочки, белые стены, непреодолимый запрет взрослых.

Я накрыла ее холодную ручку своей ладонью, осторожно согревая.