Три линии одной жизни. Автобиографическая повесть. Часть 2

За лето я ещё больше сблизилась с сёстрами. У нас появились свои секреты, свои словечки, которые понимали только мы, свои шутки, повторять которые при посторонних было бесполезно — никто бы не засмеялся. Со Светой и Таней мы могли болтать допоздна, лёжа в темноте, когда все уже спали, шептать друг другу в подушку и давиться смехом, чтобы никого не разбудить. В этом ощущалось что-то надёжное — будто мы стояли спина к спине и могли держать друг друга. А вот с бабушкой, хоть и было спокойно — как мама и хотела, — стало уже не так интересно. Бабушка по-прежнему готовила, по-прежнему ворчала, по-прежнему гладила меня по голове, но мне хотелось не просто спокойствия, а чего-то большего. Хотелось взять от этой юности всё, до последней капли. Хотелось, чтобы дни были не просто ровными, а наполненными — разговорами, смехом, суетой, чтобы вечером, ложась в кровать, я чувствовала не пустоту, а усталость от прожитого дня.

Поэтому я решилась и попросила тётю взять меня жить к себе. И она не отказала. Так я перебралась в Волжский район, поближе к набережной и к центру города. Мы жили в старинном двухэтажном доме на перекрёстке улиц Ленина и Чернышевского. До сих пор помню запах его деревянной парадной — тёплый, чуть пыльный, с оттенком старого дерева и лака. Ступеньки скрипели под ногами, каждая по-своему, и этот скрип тоже был своим, домашним — будто дом здоровался с тобой каждый раз, когда ты входила. Дом был старый, но квартира — просторная, четырёхкомнатная, с печным газовым отоплением. Потолки высокие, множество небольших окон, и от этого внутри всегда было светло и чуть прохладно, даже в жару.

Нас со Светланой, как старших девочек, поселили в одной комнате, а Таня спала рядом, возле спальни родителей. Утром вместо будильника нас будило старое радио — и каждый день начинался с гимна страны. Он врывался в комнату торжественно, громко, и мы, ещё сонные, не открывая глаз, тянулись к выключателю, чтобы сделать потише. Потом мы вставали, завтракали, и каждый шёл по своим делам: кто на работу, кто в школу, кто в колледж. Кухня по утрам была похожа на вокзал — все двигались, все куда-то спешили, кто-то допивал чай на ходу, кто-то искал учебник, кто-то кричал из комнаты: «Передай мне расчёску!» В этой будничной суете было что-то правильное: ты не один, ты вписан в общий ритм, и даже если у тебя свои заботы, рядом есть те, кто просто знают, что ты вернёшься.

А вечерами город будто раскрывался совсем по-другому. Набережная тянулась вдоль воды, тихая в будни, а по выходным — живая, с мороженщиками, с прогулочными катерами, с разговорами, которые слышно сквозь ветер. Иногда мы с девчонками шли туда просто так, без цели — слушать, как плещется вода, смотреть, как зажигаются огни, болтать обо всём подряд и ни о чём особенном. Волга в Саратове широкая, и когда стоишь у перил и смотришь на тот берег, кажется, что вода уходит в бесконечность, и в этой бесконечности есть что-то успокаивающее — будто все твои тревоги мелкие по сравнению с рекой, и она, если постоять достаточно долго, унесёт их.

А ещё мы часто ходили в кинотеатр «Искра» — он стоял прямо напротив нашего дома, нужно было просто перейти дорогу. Чаще всего — на индийские фильмы. Сидели, прижавшись друг к другу, и заворожённо следили, как на экране кружатся танцы, льются слёзы и побеждает любовь. В этих историях всё было преувеличенно ярким, чуть неправдоподобным — героиня всегда красивая, герой всегда смелый, зло всегда проигрывает, — и от этого становилось особенно уютно: будто на полтора часа ты уносился в какой-то другой, пёстрый мир, где всё обязательно будет хорошо. Мы выходили из кинотеатра под впечатлением и обсуждали увиденное всю дорогу домой, а потом — до самого сна. Порой казалось, что весь город устроен так, чтобы тебе было куда пойти и с кем пойти.

Наконец-то моё одиночество перестало ощущаться так остро. Оно не исчезло совсем — просто перестало быть главным. Теперь я была не одна. Я была в семье, где есть сёстры, где есть с кем поделиться секретом, где утром звучит радио, а вечером можно просто стоять у перил и смотреть, как река уносит дневной шум.Одиночество ушло на задний план, будто погасло — не от того, что я перестала быть одинокой внутри, а от того, что вокруг появились люди, чьё присутствие было постоянным, тёплым, неназойливым. Рядом с ними тишина перестала пугать.

И впервые за долгое время мне не хотелось ничего менять — я наконец поняла: одиночество — это не приговор, а просто период, который проходит, когда рядом оказываются свои.