
Полная версия:
Три линии одной жизни. Автобиографическая повесть. Часть 2
За лето я ещё больше сблизилась с сёстрами. У нас появились свои секреты, свои словечки, которые понимали только мы, свои шутки, повторять которые при посторонних было бесполезно — никто бы не засмеялся. Со Светой и Таней мы могли болтать допоздна, лёжа в темноте, когда все уже спали, шептать друг другу в подушку и давиться смехом, чтобы никого не разбудить. В этом ощущалось что-то надёжное — будто мы стояли спина к спине и могли держать друг друга. А вот с бабушкой, хоть и было спокойно — как мама и хотела, — стало уже не так интересно. Бабушка по-прежнему готовила, по-прежнему ворчала, по-прежнему гладила меня по голове, но мне хотелось не просто спокойствия, а чего-то большего. Хотелось взять от этой юности всё, до последней капли. Хотелось, чтобы дни были не просто ровными, а наполненными — разговорами, смехом, суетой, чтобы вечером, ложась в кровать, я чувствовала не пустоту, а усталость от прожитого дня.
Поэтому я решилась и попросила тётю взять меня жить к себе. И она не отказала. Так я перебралась в Волжский район, поближе к набережной и к центру города. Мы жили в старинном двухэтажном доме на перекрёстке улиц Ленина и Чернышевского. До сих пор помню запах его деревянной парадной — тёплый, чуть пыльный, с оттенком старого дерева и лака. Ступеньки скрипели под ногами, каждая по-своему, и этот скрип тоже был своим, домашним — будто дом здоровался с тобой каждый раз, когда ты входила. Дом был старый, но квартира — просторная, четырёхкомнатная, с печным газовым отоплением. Потолки высокие, множество небольших окон, и от этого внутри всегда было светло и чуть прохладно, даже в жару.
Нас со Светланой, как старших девочек, поселили в одной комнате, а Таня спала рядом, возле спальни родителей. Утром вместо будильника нас будило старое радио — и каждый день начинался с гимна страны. Он врывался в комнату торжественно, громко, и мы, ещё сонные, не открывая глаз, тянулись к выключателю, чтобы сделать потише. Потом мы вставали, завтракали, и каждый шёл по своим делам: кто на работу, кто в школу, кто в колледж. Кухня по утрам была похожа на вокзал — все двигались, все куда-то спешили, кто-то допивал чай на ходу, кто-то искал учебник, кто-то кричал из комнаты: «Передай мне расчёску!» В этой будничной суете было что-то правильное: ты не один, ты вписан в общий ритм, и даже если у тебя свои заботы, рядом есть те, кто просто знают, что ты вернёшься.
А вечерами город будто раскрывался совсем по-другому. Набережная тянулась вдоль воды, тихая в будни, а по выходным — живая, с мороженщиками, с прогулочными катерами, с разговорами, которые слышно сквозь ветер. Иногда мы с девчонками шли туда просто так, без цели — слушать, как плещется вода, смотреть, как зажигаются огни, болтать обо всём подряд и ни о чём особенном. Волга в Саратове широкая, и когда стоишь у перил и смотришь на тот берег, кажется, что вода уходит в бесконечность, и в этой бесконечности есть что-то успокаивающее — будто все твои тревоги мелкие по сравнению с рекой, и она, если постоять достаточно долго, унесёт их.
А ещё мы часто ходили в кинотеатр «Искра» — он стоял прямо напротив нашего дома, нужно было просто перейти дорогу. Чаще всего — на индийские фильмы. Сидели, прижавшись друг к другу, и заворожённо следили, как на экране кружатся танцы, льются слёзы и побеждает любовь. В этих историях всё было преувеличенно ярким, чуть неправдоподобным — героиня всегда красивая, герой всегда смелый, зло всегда проигрывает, — и от этого становилось особенно уютно: будто на полтора часа ты уносился в какой-то другой, пёстрый мир, где всё обязательно будет хорошо. Мы выходили из кинотеатра под впечатлением и обсуждали увиденное всю дорогу домой, а потом — до самого сна. Порой казалось, что весь город устроен так, чтобы тебе было куда пойти и с кем пойти.
Наконец-то моё одиночество перестало ощущаться так остро. Оно не исчезло совсем — просто перестало быть главным. Теперь я была не одна. Я была в семье, где есть сёстры, где есть с кем поделиться секретом, где утром звучит радио, а вечером можно просто стоять у перил и смотреть, как река уносит дневной шум.Одиночество ушло на задний план, будто погасло — не от того, что я перестала быть одинокой внутри, а от того, что вокруг появились люди, чьё присутствие было постоянным, тёплым, неназойливым. Рядом с ними тишина перестала пугать.
И впервые за долгое время мне не хотелось ничего менять — я наконец поняла: одиночество — это не приговор, а просто период, который проходит, когда рядом оказываются свои.

Глава 5. Последняя ниточка
Сегодня вдруг вспомнился один случай из нашей жизни на Чернышевской. Я смотрела старое кино «Вам и не снилось» — и там был такой эпизод: при вынужденном расставании парень наговаривал на кассету для своей девушки голосом таблицу умножения — чтобы потом, когда ей станет грустно без него, она могла послушать его голос. И я вдруг поймала себя на мысли: это как у нас с Олегом когда-то.Я когда-то просила его сделать для меня аудиозапись. Просто чтобы потом, в минуты тоски, можно было услышать его голос — обычный, живой, с тем самым мягким украинским акцентом, который я знала до каждой интонации. Он выполнил мою просьбу. И в первый год после переезда в Саратов я часто её слушала. Садилась на подоконник, прижимала к уху маленький динамик, включала — и всё на несколько минут становилось как раньше. Словно он всё так же где-то рядом, ходит по своим делам, а я просто сижу и жду. Будто связь между нами не оборвалась насовсем.Так вот, однажды после занятий и прогулок по городу мы со Светланой вернулись домой и обнаружили приоткрытую дверь квартиры. Вначале мы ничего не заподозрили: раньше тётя так выпускала во двор нашу комнатную собачку, и через какое-то время та сама возвращалась. Но стоило толкнуть дверь чуть шире — и стало ясно: что-то не так.Вещи были раскиданы по полу, кухонная утварь валялась, дверцы шкафов стояли распахнутыми. Мы замерли на пороге, не сразу понимая, что произошло. Потом бросились к вешалке возле входа — и там, среди пустых крючков, я сразу заметила: не было моей куртки, той самой, которую мама купила мне перед отъездом из Германии. И не было кассетного магнитофона. А вместе с ним пропала и та самая кассета.Может, пропали и ещё какие-то ценные вещи — кажется, Светлана потом долго искала свой небольшой кулон на тонкой цепочке, и чего-то из тётиных вещей не досчитались. Но всё это отошло, забылось. А куртку и кассету я помню до сих пор. Куртку, в которой я чувствовала себя «своей» в новом городе, и магнитофон с голосом Олега. Это была последняя ниточка, которая ещё тянулась из прошлой жизни.Мы позвонили тёте на работу. Голос у неё дрогнул, но она не стала паниковать — сразу сказала, что вызовет милицию. Через какое-то время приехали сотрудники, всё осмотрели, задавали вопросы, брали отпечатки пальцев — с дверей, стола, наших шкатулок с бижутерией. Потом откатали пальчики и у нас, чтобы вычесть наши из найденных.Один из милиционеров — невысокий, с усталыми глазами — всё время что-то записывал в блокнот, не торопясь, словно хотел, чтобы от этой неторопливости нам тоже стало спокойнее. Он ни разу не сказал «не переживайте» или «всё будет хорошо» — и от этого как раз становилось легче: он не обещает того, чего не знает, а просто делает своё дело. Когда он наконец поднял на нас взгляд, в нём не было ни осуждения, ни лишней жалости — только спокойная сосредоточенность. И от этого простого, будничного отношения внутри у меня будто потеплело: не потому, что стало не страшно, а потому, что рядом теперь были взрослые, которые знают, что делать.Долгое время шло расследование. Оказалось, что воры — молодые парни, целая компания. Они взломали не одну нашу квартиру: пострадавших от их рук было несколько семей. В конце концов их нашли.Куртку мне вернули — в потрёпанном виде, с поцарапанной фурнитурой и запахом чужого места. Носить её уже не хотелось. Я держала её в руках, перебирала пальцами грубую ткань, смотрела на потёртую молнию, и вдруг поняла: она больше не моя. Раньше в ней я чувствовала себя так, будто наконец вросла в этот город. А теперь она пахла не улицей, по которой я гуляла, а тем местом, где её держали чужие руки. И даже если бы молния снова застёгивалась ровно, а царапины можно было бы закрасить, — куртка стала не моей. Словно вместе с ней из неё ушла та самая девочка, которая верила, что стоит только надеть её — и всё получится.Магнитофон тоже вернули, но он долго не проработал: что-то внутри хрустнуло, лента цеплялась, звук плыл. А вот кассету так и не нашли. Ни у них, ни в тех местах, куда они сбывали краденое.Так оборвалась последняя связь с Олегом. Не громкая, не заметная никому — тихая, личная: просто его голос, записанный на плёнку. И от этого потеря казалась особенно горькой — будто из мира вынули одну нужную деталь, и теперь всё звучит иначе.Тех парней осудили за кражу. Дали им по-разному: кому-то два года, кому-то пять — в воспитательной колонии. Для кого-то это были цифры в приговоре, а для меня — конец одной маленькой истории.Эпизод неприятный, тяжёлый, но он был. И, наверное, именно такие моменты учат не столько осторожности, сколько тому, как хрупко всё, что нам дорого. Как легко может исчезнуть вещь, которая значит больше, чем кажется.

Глава 6. Не та дорога
За время, что я прожила с сёстрами и тётей, произошло ещё одно событие, омрачившее нашу жизнь. Мой дядя был тяжело болен. Когда-то это был весёлый, озорной человек — из тех, кому достаточно войти в комнату, чтобы всем стало шумно и хорошо. Работал он в такси, любил свою машину, знал в Саратове каждую улочку. А потом заболел циррозом печени. Долгое лечение — в больницах и дома — не приносило результатов. Даже те загадочные ампулы с вытяжкой из акульей печени, что мама доставала и привозила ему из Тбилиси, не помогли. Они хранились только в холоде — в маленьких картонных коробочках с непонятными надписями, и тётя колола их с тем тихим упрямством, с каким люди хватаются за последнее, что осталось. Проболел дядя около полугода и весной умер.Всем нам было тяжело. Смотреть, как человек страдает от боли, осознавать, что ничем не можешь ему помочь, и тихо ждать конца — это выматывает до дна. А моей тёте выпало вдвойне: она в тот момент ждала ребёнка. Но, как говорят, беда не приходит одна. Мальчик родился с пороком сердца и умер на следующий день в больнице. Тётя держалась, но в её глазах стояло что-то такое, перед чем были бессильны и слова, и утешения. Она лежала в больничной палате, белой, стерильной, и мы приходили к ней — а что сказать, не знали. Стояли у кровати, переглядывались, искали слова поддержки.Всем этот период дался непросто. Но был и светлый момент — мама приехала и какое-то время жила с нами. Вместе с бабушкой она взяла на себя все хлопоты по дому, поддерживала тётю и сестёр. Её присутствие действовало как тёплый компресс: не лечило, но облегчало. Мама умела создавать ощущение, что всё в конце концов устаканится — не потому, что говорила это вслух, а потому, что двигалась по дому спокойно, размеренно, будто ничего страшного не случилось, и от этого спокойствия другим тоже становилось легче дышать. Однако вскоре мама снова уехала к отцу, и мы остались теперь только с тётей. Ей приходилось много работать: трое подростков требовали и внимания, и средств. Нам хотелось хорошо одеваться, пользоваться хорошей косметикой, развлекаться — ходить в кино, кафе, на танцы. Возраст брал своё: грусть отступала, уступая место простому юношескому желанию жить и пробовать.Так, однажды, прогуливаясь по парку Липки, мы познакомились с курсантами из химического училища. Один из них обратил на меня внимание и попросил мой номер телефона. Я вначале не хотела его давать, но Света всё-таки назвала — это был номер их стационарного городского телефона. Я не знала, о чём можно говорить с незнакомым человеком, но когда он позвонил и меня позвали к трубке, я невольно подошла, и мы о чём-то побеседовали. Весь разговор я потом в точности пересказала сёстрам — мы сидели на кровати в нашей комнате, и я повторяла каждое слово, а они слушали и хихикали, будто речь шла о чём-то невероятно важном. А вот о чём мы тогда говорили — уже не помню. Помню только, что звали его Лёша и мы договорились о встрече в определённый день.Сказать, что он мне понравился, я не могу — это было бы неправдой. И не потому, что он был невзрачным на вид. На сердце ещё жила огромная рана, которая всё так же болела. Света сказала, что это хороший способ отвлечься от прошлой жизни и идти вперёд, не оглядываясь. Я попробовала, но тщетно. Не получилось дать ему того, чего он искал, — не близости, нет, а обычного человеческого тепла и любви. Их не было во мне в ту пору. Как не было и интереса — настоящего, живого, от которого внутри загорается что-то тёплое. Я выходила на встречу, шла рядом, кивала, улыбалась, когда нужно, — и всё это время ощущала себя как человек, который играет роль в спектакле, где ему не принадлежит ни текст, ни сценарий. Мы прогуливались по городу, он провожал меня до дома. Но между нами так и не появилось того самого тепла. А когда наконец-то вернулись мои родители из Грузии назад в Саратов — отца перевели в приёмку на завод имени Орджоникидзе, — Лёша пришёл знакомиться с моими родителями. Наверное, посчитал это своим долгом. Позвонил заранее, предупредил, пришёл в выглаженной курсантской форме, с чем-то в руках — то ли цветы, то ли конфеты, уже не помню.Дверь открыла я сама. Проводила его в коридор между залом и кухней. Мама вышла из комнаты, поздоровалась, оглядела Лёшу с тем спокойным вниманием, с каким она всегда оценивала людей, — и между делом, будто это ничего не значило, сказала, что отец мой — подполковник. Сказала просто, без нажима, даже как-то мимоходом. Но Лёша побледнел и тут же вытянулся по струнке. Плечи назад, подбородок вверх, руки по швам — встал в коридоре словно по стойке смирно. Ростом мы с ним были одинаковые, и от этого его выправка выглядела ещё нелепее: вытянутый, серьёзный, с чем-то в руках — и мой отец напротив, спокойный, в домашней рубашке, который и так заполнял пространство больше, чем любой мундир.Отец посмотрел на него, потом на меня, чуть приподнял бровь — так он всегда делал, когда что-то его удивляло или забавляло, но не хотел этого показывать. Протянул Лёше руку, сказал что-то простое: «Проходите, пожалуйста». И Лёша прошёл — мелкими, осторожными шагами, всё ещё держа спину неестественно ровно.При виде этого мне стало даже смешно. Не зло, не насмешливо — а просто смешно: этот курсант, который так старался быть правильным, и мой отец, который за всю жизнь никогда ни перед кем не вытягивался, а наоборот — всегда заставлял других чувствовать себя спокойно. И между ними — я, которая стояла в дверях и не понимала, что вообще делала здесь, в этой сцене, с этим человеком, в этом коридоре.Потом был чай на кухне, какой-то разговор ни о чём — и Лёша, собравшись с духом, поведал, что скоро заканчивает учёбу и его ждёт распределение в Германию. Ему нужно сообщить, что поедет не один, а с женой. Для меня это прозвучало как холодный душ. Поехать опять туда, откуда я недавно вернулась, да ещё и с человеком, которого я считала просто другом, а не любовью всей жизни… А потом — уготовить своим будущим детям мою собственную участь: постоянную смену места жительства, смену школы, друзей, потерю любимых людей. На это я была не согласна.Возможно, я поступила жестоко по отношению к Лёше, но я ему отказала. На какое-то время я опять осталась одна - только теперь это не ощущалось так остро: рядом были мои папа и мама.Не зацепило, не срослось,Как будто что-то порвалось.И я живу по жизни так,Встречая пустоту и мрак.А потом я зашла в свою комнату, села на кровать и вдруг почувствовала, как сильно мне хочется услышать голос Олега — не письмо, не строчку на бумаге, а именно голос, чтобы по нему понять: он сейчас здесь, он живой, он думает про меня. Если бы это был Олег... Я бы поехала за ним на край земли. Но он не позвонил. Хотя номер я присылала. И пусть у них в Виннице не было домашнего телефона — переговорный пункт можно было найти. Можно было выкроить минуту, сказать хоть пару слов. А он не нашёл. И от этого «не нашёл» было даже горче, чем от любой прямой обиды: будто моя просьба — услышать меня — оказалась для него неважной.В саду осеннем тишина,Опала листьев пелена.И первой боли тихий следЖивёт во мне уж сто
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

