Нарисуй мне бурю

Irena Merano

Нарисуй мне бурю

Глава 1

Первым на аукционе продали звук дождя.

Три минуты по черепице, два удара по водосточной трубе и тихое, почти человеческое облегчение земли, в которую наконец проникла вода. Колокольчик с записанным дождём был величиной с детский кулак. Когда госпожа Восс ударила по нему серебряной палочкой, по залу прошёл запах сырого камня, хотя пахнуть звуку не полагалось.

Сиена Каделли невольно закрыла глаза. На миг ей показалось, что она стоит на крыльце мастерской, босиком, и первые капли попадают ей на ступни.

Потом колокольчик умолк.

— Три минуты, — с благоговением произнесла аукционистка. — Подлинный дождь над южными крышами Ауретты. Ни одна нота не повторена дважды.

Сухой четвёртый удар прозвучал, когда она уже опускала палочку.

В зале никто не вздрогнул. Сиена оглянулась, уверенная, что сейчас кто-нибудь начнёт задавать вопросы. Но дамы переговаривались, мужчины улыбались, а старик в первом ряду вытирал уголки глаз платком.

На фарфоровом боку проступила тонкая белая черта: незамкнутый овал, словно кто-то хотел нарисовать петлю и передумал за миг до последнего мазка.

Сиена едва удержалась, чтобы не подойти ближе.

Она знала три способа заставить рисунок двигаться, семь — заставить его молчать и ни одного — создать линию без краски. Но черта на колокольчике была не царапиной. Она светилась там, где на фарфор падала тень.

Аукционистка накрыла лот бархатом. Неправильный знак исчез.

— Шесть тысяч солнечных марок! — объявил кто-то.

Сиена едва не присвистнула. Столько стоил год работы её мастерской и ещё один — если работать по воскресеньям.

— Чудовищно, — прошептала женщина рядом.

— Именно, — не выдержала Сиена.

— Видите этот футляр? — продолжала соседка. — К такому дождю подобрали совершенно неприличный розовый бархат.

Сиена отвернулась, пока не наговорила лишнего.

Дом Семи Террас плыл над морем так непринуждённо, будто никогда не слышал слова «тяжесть». Под стеклянным полом скользили огни портовых лодок. Золотые нарисованные ручьи текли по колоннам без единой капли настоящей воды; их прохлада обходилась хозяевам дешевле живого источника. С потолка время от времени срывались бумажные созвездия, а жемчужные рыбы из оркестровой фрески кривлялись скрипачам, если те фальшивили.

На запястьях гостей горели тонкие золотые знаки: подтверждение оплаченного ясного неба. Так отмечали право использовать погодный рисунок, и всё городское волшебство, вплоть до воздушных опор, опиралось на чью-то подпись и чью-то собственность.

В другой вечер Сиена влюбилась бы в половину этих безобразий.

Сегодня всё красивое здесь казалось ей украденным у кого-то, кто не мог позволить себе красоту.

За сто двадцать миль к северу лежал Серраве. Сто шестнадцать дней без дождя. Сиена знала число наизусть и больше никогда не собиралась его забывать. Ей прислали письмо от местных художников, вложив между страниц сухой лист винограда. Под листом неровными буквами было выведено: «Он был зелёный». Ни подписи, ни просьбы спасти мир — только уточнение, каким лист был прежде.

В её запертой мастерской год висело незаконченное полотно: два синих русла по краям и пустое, ничем не заполненное пространство между ними. Сиена назвала его «Небо без владельца» и безуспешно пыталась придумать рисунок, который позволил бы дождю идти туда, где он нужен, без покупки и печати. Она так и не нашла последнего мазка.

Сиена взяла с собой сухой лист. Он лежал за подкладкой лифа, рядом с планом здания и тремя крошечными ампулами краски. Если план сработает, через несколько часов над Серраве пройдёт гроза. Если нет — её выведут отсюда в наручниках, в великолепном тёмно-алом платье, которое она арендовала на два дня.

Платье она собиралась вернуть целым.

Карта здания попала к ней месяц назад без имени отправителя. На ней были точно указаны направления ветра, аварийный сток и едва различимый обходной контур постамента, на котором выставляли погодные лоты. Сиена дважды проверила цифры. Всё совпало. Это её и беспокоило: бесплатные схемы обычно лгали либо на первой странице, либо на последней.

Но времени разыскивать отправителя не было.

— Вы удивительно внимательно смотрите на потолок, синьора.

Мужчина у перил произнёс это так, словно они продолжали разговор, начатый много лет назад.

Он был высок, одет в тёмно-синий сюртук без парадной россыпи драгоценностей и держал бокал, из которого явно не пил. У него были спокойные глаза человека, умеющего находить трещины в вещах, прежде чем те расколются. На правом указательном пальце осталась тонкая полоска настоящей золотой краски. Не украшение — след работы.

— Потолок мне понравился, — ответила Сиена. — Пытаюсь понять, сколько стоит весь целиком.

— Зависит от того, сколько людей стоит под ним.

— Какая невыгодная единица измерения.

— Зато почти всегда оказывается правильной.

По прозрачному куполу проплыла нарисованная комета. Она на мгновение изменила направление, словно прислушиваясь к их разговору, и уплыла дальше.

— Вы служите в Палате погоды? — спросила Сиена.

— Иногда. По большей части я разбираюсь с последствиями тех, кто служит ей слишком усердно.

— Специалист по неприятностям?

— По их весу.

— И тяжёлые неприятности часто падают с неба?

— Сегодня надеюсь обойтись без них.

Сиена заметила, как он посмотрел на её перчатку. На внутренней стороне большого пальца оставалась синяя пыль, которую никакая мыльная вода не брала до тех пор, пока художник не закончит работу.

— Вы пишете водой, — сказал он.

Она вскинула подбородок.

— А вы слишком внимательно рассматриваете дамские руки.

— Только когда вижу на них след незаконной смеси.

Улыбка у него была едва заметная, почти досадная — словно он сам не планировал эту беседу и уже немного жалел, что она его забавляет.

— Тогда вам не следует стоять рядом со мной, — ответила Сиена.

— Именно это я и собирался предложить вам: отойдите от центрального постамента.

Он сказал это без угрозы. Оттого слова прозвучали хуже, чем приказ.

— Почему?

Мужчина проследил за взглядом Сиены, обернулся на служебную дверь и не ответил сразу.

— Потому что сегодня там слишком тщательно всё подготовили.

Его позвал распорядитель с тонкой чертёжной пластиной. Незнакомец извинился и ушёл, но Сиена успела заметить на схеме короткую белую дугу, повторявшую черту на колокольчике.

Она впервые за вечер подумала не о краже.

А о том, что, возможно, её уже ждут.

✦

В девять музыка оборвалась посреди вальса. На поднявшемся из пола постаменте появился стеклянный колпак, внутри которого жила гроза.

Пятьдесят две минуты ветра, воды и грома поместились в сосуде размером с арбуз. Молния то и дело ударяла о собственные границы и расползалась по стеклу жилками льда. Облако меняло форму не по воле аукционистки: то притворялось маленьким белым барашком, то собиралось в угрюмый кулак.

— Лот сорок седьмой, — торжественно объявила госпожа Восс. — Полные права на грозу над заливом Орель. Покупатель выбирает время и место её выпуска. Подлинность подтверждена Палатой погоды.

Сиена едва удержалась, чтобы не сказать вслух: «А у самой грозы кто-нибудь спросил?»

Всё в природе имело сопротивление. Прежде чем заставить ветер идти на юг, его следовало понять, а потом предложить ему дорогу, по которой он действительно мог пройти. Алый пигмент менял силу движения. Синий показывал путь воде. Золото закрепляло нарисованную связь с реальной опорой. Ничего не возникало из пустоты — волшебство только перераспределяло уже существующее. И за каждым красивым изменением обязательно оставалось второе, не такое заметное место, где что-то убыло.

На этом держалась погода Ауретты.

Над богатым садом заказывали солнце. Где-то за его пределами становилось холоднее.

— Начальная цена — восемь тысяч марок.

Сиена встала вместе с желающими осмотреть колпак. По приглашению синьоры Белларди, которое она нарисовала собственноручно, её пропустили без возражений. Защитные круги на постаменте шли один под другим, как годичные кольца дерева.

Три замка. Двенадцать соединений. Под нижним — золотая линия аварийного стока. Всё как на присланной схеме.

Почти.

Неподалёку стояла женщина в серебряной маске. Её платье не отражалось в полированном полу, хотя ноги отбрасывали тень. Сиена заметила это лишь потому, что искала глазами ближайший выход.

Женщина чуть повернула голову.

Внутри колпака маленькая гроза повернулась вместе с ней.

— Двадцать тысяч, — произнесла незнакомка.

Аукционистка отозвалась прежде, чем успела опуститься рука с табличкой:

— Двадцать тысяч впервые!

В отражении колпака серебряная маска была мокрой.

Сиена отвела взгляд. Её сердце ударило слишком громко.

Пора.

Сиена приподняла край колпака ровно настолько, чтобы кончик спрятанной кисти коснулся нижнего круга. Тонкая синяя дуга легла на металл. Алый штрих указал ей направление — прочь от зала, к настоящему ветру над бухтой.

Она успела подумать, что всё получилось на удивление просто.

И тут колпак запотел изнутри.

На стекле проступило крохотное изображение детской ладони. Пять мокрых отпечатков, будто кто-то приложил руку изнутри. Кисть Сиены не двигалась. Никакой художник в зале не мог добраться туда через защиту.

Детская ладонь медленно стёрла её синюю дугу.

Сиена замерла.

А вместо дуги нарисовала собственную: белую, незамкнутую.

— Двадцать тысяч дважды, — сказала Восс.

Сиена отпрянула, но было поздно. Алый пигмент потянулся к белому так жадно, словно две линии узнавали друг друга.

В стекле что-то щёлкнуло.

Пятьдесят две капли поднялись над колпаком, выстроились в неровную цепь и на одно мгновение замерли. Сиена по привычке сосчитала их: первая, вторая, третья…

Первые семь развернулись остриями к потолку.

Остальные сорок пять — к стене, на которой висела большая картина с морским закатом.

— Третий… — начала Восс.

Из колпака донёсся голос.

— Не продавайте, — сказал он.

Голос был детский и очень спокойный, будто ребёнок устал повторять просьбу.

Тогда капли разошлись в разные стороны.

Семь устремились вверх, и дождь обрушился на потолок снизу. Сорок пять вошли в закатную картину, как в воду, и исчезли. На полотне на миг открылось чужое место: не море, а растрескавшаяся сухая площадь, человек с пустым кувшином, виноградные лозы с облетевшими листьями. Затем всё снова стало нарисованным закатом.

— Замечательное зрелище! — восторженно объявил кто-то.

Сиена почувствовала, как её охватывает ужас.

Она не посылала капли в картину.

И уж точно не рисовала ребёнка внутри стекла.

— Лот сорок седьмой… — повторила аукционистка.

Но купол отозвался ей четвёртым ударом невидимого колокольчика.

Драгоценные рыбки сорвались со своих нарисованных волн. Их чешуя, ещё недавно жемчужная, стала белым порошком; рыбки превращались в беспорядочные мазки и бились о стены. Искусственные ручьи на колоннах перестали давать прохладу. Одновременно погасли сотни золотых линий в полу — не декоративные, а несущие, благодаря которым террасы висели над морем.

Один гость засмеялся. Под ним треснул стеклянный квадрат.

Сиена успела схватить его за локоть. Мужчина был так тяжёл, что они оба сели на пол. Внизу между трещинами мерцали огни порта, похожие на рассыпанные монеты.

— Вы что творите? — закричал он.

— Спасаю вас от долгого падения. Не мешайте.

Где-то у кухни ударили в двери. Обратный дождь шёл по колоннам, выбивая из золотой краски слой за слоем, словно смывая с здания чью-то тщательно нарисованную уверенность.

Капли падали вверх. Но ещё страшнее было другое: на каждом мокром стекле проступало чужое небо.

В одной оконной раме стояла белая сухая жара. В другой над невидимым полем кружил пепел. В третьей виднелось такое синее небо, какого Сиена никогда не видела над Ауреттой. Каждое отражение было на миг живым; потом его перехватывал новый слой воды.

Дождь словно показывал все места, мимо которых его когда-то увели.

— Сколько там людей? — спросил мужчина за её спиной.

Сиена подняла голову.

Незнакомец у перил стоял на расколотом краю галереи. В руке у него был металлический футляр с белым стирающим мелом. Он смотрел не на неё, а на запертую стеклянную дверь над залом. За дверью били ладонями по прозрачной перегородке трое работников кухни.

— Трое, — ответила Сиена.

— Четверо. Один ниже, за лестницей.

Он заметил то, чего не заметила она.

— Постамент связан с опорами, — сказала Сиена. — В нём был чужой белый штрих. Если стереть его целиком, терраса рухнет.

Мужчина посмотрел на неё так резко, будто наконец услышал знакомое слово.

— Вы видели белый?

— Он сам появился на стекле.

— Тогда не прикасайтесь к нему.

Купол содрогнулся. В воздухе раскрылась длинная вертикальная трещина, и с верхнего яруса посыпалась сухая штукатурка.

— Нам осталось примерно шесть минут, — сказал незнакомец.

— Вы всегда объявляете это так спокойно?

— Только когда счёт идёт на минуты. На секунды у меня голос хуже.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться, и тут Сиена заметила на его запястье ожог, похожий на старую золотую линию, которую пытались стереть слишком поздно.

— Вы Эверт? — выдохнула она.

Мужчина чуть скривился.

— Лоран. Фамилию оставим для разбирательства.

Лоран Эверт. Капитан небесного флота, мастер стирания, однажды посадивший повреждённый грузовой остров в море вместо того, чтобы позволить ему упасть на порт. Сиена изучала этот случай по обрывкам газет и ненавидела его результат: несколько деревень лишились погоды, когда он сбросил нагрузку на нижние воздушные потоки.

Но тот остров не рухнул.

— Я думала, вы на другой стороне, — сказала она.

— Здесь все на одной стороне стекла. Пока оно держится.

Сиена посмотрела на двери кухни. За ними один из работников старался удержать на ногах мальчика в форменном жилете. Он был слишком маленький для ночной смены. Сиена вдруг вспомнила Серраве и засохший виноградный лист: «Он был зелёный».

— Я могу вывести воду к аварийному стоку, — сказала она. — Но линия пойдёт по внешней галерее.

— Она треснула.

— Знаю.

— И северный ветер усилится через минуту.

— Знаю.

Лоран убрал футляр с мелом в карман.

— Значит, мы оба в курсе, что это ужасная идея. Ведите.

— А дети?

— Я открою кухню. Вы придумаете, как удержать стекло.

Он не обещал, что всё получится.

Сиена впервые за вечер поверила человеку без обещаний.

✦

По служебной лестнице текла вода, только не вниз, а прямо навстречу бегущим. Несколько шагов приходилось делать с закрытым ртом: поднимающиеся капли пытались забиться в нос и уши. За стеклянной стеной огни города светились так мирно, что Сиена почти возненавидела их.

На площадке Лоран приложил белый мел к дверному шву. Он не стал стирать весь защитный рисунок — вычеркнул лишь один поворот, прижав ладонь к стеклу, пока металл успевал остыть. Дверь раскрылась наружу.

Мальчик, державшийся за ручку, чуть не упал ему под ноги.

— На лестницу! — велел Лоран. — И держитесь друг за друга за локти, не за руки. Если потянет вверх, так крепче.

Он говорил так, будто давал инструкцию, как пройти по мокрой мостовой. Люди подчинились.

За стеклом осталась молодая посудомойка. Её ногу зажало перевёрнутой тележкой. Когда Лоран двинулся к ней, он остановился — невидимая струя тянула тележку к куполу, и стоило поднять её, как девушка взлетела бы вместе с водой.

— Я задержу поток, — сказала Сиена.

— У вас осталось сколько алого?

— На два мазка. Если не дрожать.

— Тогда лучше не дрожите.

— Чрезвычайно полезный совет, капитан.

Она обмакнула кисть и вывела два коротких, грубых штриха прямо на мокром стекле. Отпечаток не был красив. Пигмент лёг неровно, с рваными краями. Но сама вода на миг застыла, удерживаемая не волей художницы, а внезапно изменённой скоростью.

Лоран поднял тележку. Девушка выдернула ногу и упала ему на грудь. Он вытолкнул её к лестнице.

— Бегите!

Алый штрих побледнел. Капли зашевелились.

— Ещё один? — спросил Лоран.

— Нет.

Сиена с ужасом увидела: последние частицы краски ушли в белую петлю, проступавшую под слоем золотого лака. Не просто в опоры. Белая линия как будто собирала её действия, запоминала каждое движение кисти.

— Она учится, — сказала Сиена.

— Кто?

Сиена не ответила. Она ещё сама не знала, к кому относится это слово.

Снаружи ветер пах мокрой солью и горячим железом. Вдоль стены Дома Семи Террас тянулась прозрачная река — весь дождь, который должен был упасть на землю, шёл по камню вверх, к удерживающим линиям купола.

Сиена упала перед аварийным сливом на колени. Под пальцами холодил треснувший камень. На учебной схеме сток изображали одной уверенной синей дугой. На деле это были проржавевшие скобы, зазор в стекле и ветер, который менял направление каждые несколько ударов сердца.

Ни один преподаватель никогда не рисовал аварийный сток в настоящую грозу. Сиена подумала, что это было с их стороны предусмотрительно.

Она открыла вторую синюю ампулу.

Точность, не сила. Дождю нужен путь, а не приказ.

Первый мазок лёг вдоль старой щели. Капли склонились к нему. Второй обозначил поворот к морю. Воздушная река дёрнулась, как живое существо, которому указывают на дверь, и часть воды наконец потекла вниз.

Изнутри здания донеслось облегчённое «ах».

Сиена почти улыбнулась.

Но в этот момент в наружной стене проступил белый незамкнутый овал.

Не на камне. Под ним.

Он был похож на букву, которую кто-то держит на языке и не может выговорить.

Вода разделилась. Одна часть последовала за новым синим руслом, другая поползла обратно к залу. Белая петля повторила Сиенин поворот с невозможной точностью. Словно невидимая рука изучила только что нанесённый мазок и тут же нарисовала его с изнанки.

— Эверт! — закричала Сиена. — Мне нужен ваш мел!

Лоран появился в проломе стекла, мокрый и бледный. Одним взглядом он оценил треснувший сток, потоки и петлю.

— Если стереть её целиком, купол лишится опоры.

— Не целиком. Только тот участок, где она повторяет мою линию.

— Тогда вы потеряете и своё русло.

— Не если я успею его переместить.

Лоран вытащил мел.

— Во что?

Сиена посмотрела на залитую водой внешнюю галерею, на исцарапанный стеклянный слив, на своё отражение, рваное и бесцветное.

Она вспомнила незаконченный холст в запертой мастерской. Два синих русла по краям. Между ними — белое, ничем не закрашенное пространство. Годами ей казалось, что этого места не хватает в картине. Сейчас впервые пришла иная мысль: что, если именно оно и было главным?

— В промежуток, — сказала она.

— Какой?

— Между дорогами. Не будем указывать дождю, куда идти. Освободим место, где он сможет выбрать.

— Это не работающий принцип.

— По учебникам — нет.

— Сиена, если вы ошиблись…

— Люди под нами всё равно упадут. Дайте мне десять секунд.

Лоран сжал мел так, что тот хрустнул.

— Семь, — сказал он. — Остальные три я потрачу на выход.

Она хотела возразить, но ему уже нечего было объяснять.

Сиена провела ногтем по ещё не закрепившемуся синему пигменту, сдвигая его с края стока. Вместо замкнутого русла получились две неровные линии, между которыми оставался узкий просвет. Сама вода на мгновение испугала её — она зашевелилась, как будто сопротивляясь отсутствию прямого приказа.

На третьей секунде белая петля начала копировать рисунок.

На четвёртой Лоран приложил мел к тому месту, где копия касалась настоящей краски.

На пятой белая линия не исчезла.

Она схватилась за его запястье.

По коже обоих пробежало холодное ощущение, будто они одновременно коснулись снега, упавшего посреди лета. Из-за плотных облаков не могло быть видно ни одной звезды — и всё же между их руками вспыхнула крошечная белая искра.

Сиена хотела отшатнуться, но Лоран крепче удержал мел. Не её руку — собственное движение. И сделал то, чего никто не делал на её глазах: не стёр краску, а разорвал связь между двумя одинаковыми рисунками.

Тоньше волоса.

Вода остановилась.

Не зависла послушно — остановилась вся, как останавливается музыкант перед последней нотой. Сиена вдруг услышала множество мелких звуков: плеск посуды на кухне, кашель мальчика, стук чужого каблука по лестнице, работу сердца у себя в груди.

А затем гроза выбрала.

Она не пошла в Серраве.

Она не вернулась в колпак.

Семь минут дождя обрушились в море, пройдя мимо аварийного стока, словно нашли щель, которой не существовало до их вмешательства. Лоран сорвал с верхней опоры остаток повреждённой золотой связи; купол дрогнул, просел на ладонь и остался висеть.

Внизу люди закричали — уже от облегчения.

По заливу разошлись круги. На один короткий миг каждая волна светилась цветом, которого не было в палитре ни одного художника Ауретты: не белым и не золотым, а цветом самого пространства между ними.

Сиена не смогла бы повторить этот оттенок, даже если бы у неё было сто лет и все краски мира.

Когда свет погас, она обнаружила, что всё ещё держит Лорана за запястье.

— Вы можете отпустить, — произнёс он.

— Могу.

— Тогда почему не отпускаете?

Она посмотрела на его руку. Между пальцами по-прежнему мерцало крошечное белое зерно света. Оно погасло, когда Сиена разжала ладонь.

— Проверяла, живы ли мы, — сказала она.

— И каковы результаты?

— Вы ужасно разговорчивы для человека, которого чуть не размазало по морю.

Он коротко рассмеялся. Смех показался ей неуместно приятным.

Сиена отвернулась первой.

— Вы видели, как она повторила линию?

— Видел.

— А чей был детский голос?

— Не знаю.

Он не произнёс «вам показалось». И за это Сиена была готова простить ему половину раздражающих замечаний.

Внутри дома кто-то начал аплодировать. Несколько дам решили, что катастрофа была частью роскошного представления. Поварёнок, которого они спасли, заплакал на лестнице, потому что никак не мог найти второй ботинок.

Сиена подошла к нему, присела, помогла справиться с дыханием. Мальчик на секунду вцепился ей в воротник.

— Я думал, нас не выпустят, — сказал он.

— Мы тоже так думали, — ответила Сиена.

— Но вы нас выпустили.

Он отпустил платье, оставив на дорогом шёлке чёрный отпечаток мокрой ладони. Сиена не стала его стирать.

Она обещала себе вернуть платье целым. Теперь это казалось особенно глупым обещанием.

✦

Госпожа Восс вышла к ним с двумя стражниками и сухой папкой. На её серебряной юбке не было ни одного пятна. Сиена смотрела на это дольше, чем следовало. В зале пострадали фрески, дорогие столы и несколько человеческих жизней едва не оборвались, а хозяйка аукциона сумела сохранить сухое платье.

— Капитан Эверт, — сказала Восс. — Мне нужен ваш рапорт о повреждении сорок седьмого лота.

— Вам нужен врач для работников кухни, — ответил он. — А затем мастер, который проверит все опоры.

— Разумеется. Но сначала — имущество Палаты.

— В первую очередь — люди.

Восс впервые посмотрела на Лорана без положенной любезности.

— Мы оба знаем, кому принадлежит это здание, капитан.

— А я знаю, на кого оно почти упало.

Сиена не стала вмешиваться. Перед глазами у неё всё ещё стояли сорок пять капель, ушедших в картину с закатом. Капли исчезли так легко, что никто, кроме неё, не заметил их ухода.

— Где покупательница в серебряной маске? — спросила она.

Восс повернулась к ней.

— Какая покупательница?

— Та, что предложила двадцать тысяч.

— Последняя ставка была шестнадцать.

— Я слышала сумму собственными ушами.

— Тогда вы могли бы подтвердить её в реестре, если бы она действительно прозвучала.

Она открыла папку. Строка сорок седьмого лота заканчивалась на шестнадцати тысячах. Ниже был чистый лист. Не зачёркнутый и не исправленный — гладкий, нетронутый. Сиена провела ногтем по краю, надеясь на выступы стёртой краски, но бумага словно никогда не принимала новых чернил.

— Ваша ставка исчезла, — сказал Лоран тихо.

— Не моя.

— Именно поэтому я и беспокоюсь.

Восс коротко закрыла папку.

— Синьора Каделли, мне известно, под каким именем вы вошли. Я посоветую вам не усугублять положение.

Сиена почувствовала укол холода. Настоящее имя она не называла хозяйке аукциона.