Любовь сквозь звездную пыль

- Что пройдет? - мой голоспрозвучал хрипло, будто я всю ночь кричала. Я и кричала. В своем сне.

- Первая волна, - так же тихосказала она. - Самая сильная. Потом… потом будет легче. Ты просто будешьвсегда… готова.

Она произнесла это слово с такой горькойиронией, что мне стало еще хуже.

Я села, опершись спиной о стену.Тело все еще было чужим. Каждый мускул, каждая пора жили своей собственной,гиперчувствительной жизнью. Я ощущала биение своего сердца в самых потаенныхместах. Вкус питательной пасты во рту был похож на самый изысканный десерт, агрубость плиты под бедрами - на ласку наждачной бумаги, болезненную ивозбуждающую одновременно.

Соню уже принесли назад и бросилирядом. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела в стену. Ее телобыло покрыто испариной, губы прикушены до крови. Она не плакала. Она простосмотрела, и в ее взгляде была такая немыслимая ненависть, что, казалось, онамогла бы прожечь стены. Мари, прошедшая через кокон раньше нас, сидела,раскачиваясь из стороны в сторону, и что-то напевала себе под нос. Ее глазабыли пусты. Она сломалась. Окончательно и бесповоротно.

- Как ты…?» - я кивнула в сторонуЧжэнь, не в силах договорить. - Как ты остаешься в своем уме?

Она печально улыбнулась.

- Я буддистка. Я пытаюсьмедитировать. Отделять разум от тела. Это… не всегда получается, - онапосмотрела на свои тонкие запястья. - Но я пытаюсь. Мы все должны пытаться.Иначе мы станем как они. – кивнула она в сторону Мари.

Внезапно Соня резко повернулась кнам. Ее глаза горели.

- Медитировать? Сидеть сложа руки иждать, пока эти уроды превратят нас в послушных сучек? Нет уж. Я не для тоговыжила в детском доме, чтобы сдаться тут.

- Что ты предлагаешь? - спросила я,и в моем голосе прозвучала надежда, жалкая и крошечная.

- Я предлагаю бороться! - онапрошипела, сжимая кулаки. - Их двое. Когда они придут в следующий раз… мынабросимся. Вдвоем, втроем - неважно. Выцарапаем им глаза. Откусим что- нибудь.Они не ожидают этого.

Это было безумие. Самоубийство. Нов ее словах была такая сила, такая ярость, что мое собственное смятение отступилоперед ней. Да. Лучше умереть, чем стать вот этим - всегда готовым, всегдажаждущим животным. Чжэнь покачала головой, ее лицо исказилось от страха.

- Они убьют нас. Или еще что-топохуже…

- А что может быть хуже?! - Сонявскочила на ноги, ее гневное шипение эхом разнеслось по камере. - А?Превратиться в вечно текущую мокрую дыру, которая будет рада любому, у когоесть подходящий инструмент? Я не позволю!

Ее крик, казалось, разбудил Мари.Та перестала раскачиваться и посмотрела на Соню пустым взглядом. Потом медленноподняла руку и показала пальцем на стену. Мы замерли. Из стены доносился едваслышный щелчок. Знакомый щелчок приближающихся шагов. Сердце у меня ушло впятки. Адреналин, острый и чистый, на секунду перебил химический туман в крови.Соня метнулась к тому месту, где должна была появиться дверь, прижалась кстене, как хищница, готовясь к прыжку. Ее лицо было искажено гримасой ярости. Дверьбесшумно отъехала. Вошли двое Дреев. Как всегда, безразличные, неспешные.

Соня двинулась с места. Ее прыжокбыл стремительным и молчаливым. Она вцепилась в ближайшего Дрея, пытаясьдотянуться до его огромных, черных глаз, царапая серую кожу ногтями. Этодлилось долю секунды. Дрей даже не пошевелился. Кажется, он даже не взглянул нанее. Из его пояса выстрелило нечто вроде энергетического поля. Словно невидимаярука швырнула Соню через всю камеру. Она ударилась о противоположную стену сглухим, костным хрустом и затихла, обмякнув. Второй Дрей достал тот самыйаппарат, что вживлял имплант. Он навел его на неподвижное тело Сони. Раздалоськороткое жужжание. Тело Сони дернулось в судорогах, а потом замерлоокончательно.

Меня парализовало ужасом. Я немогла пошевелиться, не могла издать звук. Я просто смотрела, как Дреи подходятко мне и Чжэнь. Та забилась в угол, закрыв лицо руками. Ко мне протянулись тесамые костлявые пальцы. Я зажмурилась, ожидая удара, боли, смерти. Но меняпросто грубо развернули и толкнули к выходу. Чжэнь потащили следом. Мы шли покоридору, и я понимала, что нас ведут не на очередную процедуру. Нас ведут мимодругих дверей. Мимо камер, где, должно быть, сидели другие такие же, как мы.

И тогда я услышала. Сначала это быледва уловимый шорох. Потом - нарастающий гул. Он исходил отовсюду - из-за стен,сверху, снизу. Женский стон. Не крик боли. Нет. Это был стон наслаждения.Глубокий, протяжный, животный. К нему присоединился другой. Потом еще, и еще.Десятки, сотни стонов сливались в один, непрерывный, пульсирующий гимнискусственной похоти. Это был не крик страдания. Это был звук полногоподчинения. Звук тел, которые прошли через все стадии и теперь лишьфункционально реагировали на любые стимулы, издавая эти однообразные,механические звуки удовольствия. Ад представлялся мне огнем и серой, но это былад из плоти и стона. Меня затрясло. Чжэнь шла рядом, не поднимая головы, и яслышала, как она беззвучно плачет, ее плечи содрогались.

Нас привели в другое помещение -большое, залитое голубоватым светом. Вдоль стен стояли открытые капсулы, и вних лежали девушки. Их тела были подключены к аппаратам, которые мягкомассировали их, наносили на кожу какие-то масла, распыляли ароматы. Этовыглядело как спа-салон, но это была самая отвратительная сцена, которую ятолько видела. Их глаза были пусты, на губах - блаженные, идиотские улыбки. Онибыли готовы. Окончательно и бесповоротно.

Глава 6

Одну из девушек - ту самуюсветловолосую, что прошла кокон первой - два Дрея укладывали на нечто вродегинекологического кресла. Она обвивала их шеи руками, прижималась к ихбезразличным, холодным телам, что-то лопотала на непонятном языке, полномпохотливых интонаций. Они отцепили ее, как отцепляют надоевшую кошку, ипринялись за нас.

Нас с Чжэнь без церемоний втолкнулив две свободные капсулы. Манипуляторы с мягкими щетками принялись мыть нашитела. Вода была идеальной температуры, прикосновения - идеально рассчитанными,чтобы доставить максимальное удовольствие. И оно приходило. Предательское,ненавистное тепло разливалось по моей коже, заставляя расслабляться мышцы,издавать тихие, стыдные звуки. Я кусала губу до крови, пытаясь сопротивляться,но мое тело, мое новое, измененное тело, предавало меня снова и снова.

Потом нанесли масло. Его аромат былпьянящим, дурманящим. Он пах желанием. Чистым, неразбавленным влечением. Онвпитывался в кожу, и я чувствовала, как по мне бегут мурашки, как нарастает тосамое, знакомое уже давление внизу живота. Я сжала кулаки, упираясь в мягкое ложекапсулы, пытаясь думать о чем-то другом. Об Алексе. Об универе. О домашнемзадании по биологии. Но вместо лекционной доски я видела только эти черные,бездонные глаза Дреев. Вместо учебника - свои дрожащие, покрытые маслом руки. Имое тело откликалось на эти кошмары постыдным, влажным жаром. Рядом Чжэнь тихоплакала, но и ее дыхание стало прерывистым, глубоким. Она тоже проигрывала этубитву.

Когда процедура закончилась, насвынули из капсул. Наша кожа блестела и пахла грехом. Нам выдали что-то вродепростых серых халатов - единственный признак того, что мы больше не простоголое мясо, а почти товар, готовый к упаковке. На обратном пути в камеру яувидела Соню. Вернее, то, что от нее осталось. Ее тело уже убрали, но на стене расплылосьтемное пятно. А на полу, у самой двери, валялась одна из ее сережек - маленькийсеребряный череп. Я остановилась, не всилах оторвать взгляд от этой крошечной, жалкой вещицы. Это был единственныйкусочек ее личности, ее бунта, который она смогла оставить здесь. Дрей толкнулменя в спину, заставляя идти дальше.

В камере нас ждала только Мари. Онасидела в углу и… ублажала себя. Ее глаза были закрыты, на лице - отрешеннаяулыбка. Она тихо стонала, полностью погруженная в свои ощущения, давнозабывшая, кто она и где находится. Чжэнь рухнула на землю, закрыла лицо рукамии затихла. Я подошла к тому месту, где обычно сидела Соня, и медленноопустилась на холодный пол. Больше не было злости. Не было ненависти. Не былодаже страха. Осталось только леденящее, абсолютное понимание.

Победа Дреев была тотальной. Онисломали Соню. Превратили Мари в животное. Они выжгли из нас все человеческое,оставив лишь базовые инстинкты и отклик на стимулы. Я посмотрела на свою руку -чистую, ухоженную, пахнущую чем-то цветочным и порочным. Я была больше неПолиной. Я была образцом 734-Дельта. И меня готовили к продаже.

Вскоре, к нам вернулись эти твари. Ихвнимание переключилось на Чжэнь. Один из Дреев подошел к ней и приложил к еевиску небольшой сканер. Она вздрогнула, но не сопротивлялась. Я увидела, как ееглаза на мгновение закатились, а по телу пробежала судорога. Когда он убралруку, выражение ее лица изменилось. Пассивная покорность сменилась… ожиданием.Легкий румянец выступил на ее щеках, губы приоткрылись в томлении. Они простощелчком переключателя усилили в ней то, что и так уже бушевало под кожей.

Потом пришла очередь Мари. С нейпроделали то же самое. Ее стоны стали громче, навязчивее. Она смотрела на Дреевне пустым, а голодным взглядом.

И вот они подошли ко мне. Тот же Дрейсо сканером. Черные глаза смотрели наменя безразлично, но я чувствовала легкое любопытство в его мыслях. «Интересно,сломается ли она...» Холодный металл коснулся виска. Я замерла, собрав всю своюволю в кулак. Я не медитировала, как Чжэнь. Я не злилась, как Соня. Я просто…отключилась. Я представила себя камнем на дне глубокого, черного озера.Холодным, гладким, непроницаемым. Никаких эмоций. Никаких мыслей. Только тишинаи лед. Жужжание сканера вошло в меня, пытаясь найти крючок, за который можнозацепиться, чтобы вытащить наружу все те инстинкты, что они в меня вложили. Нотам было не за что зацепиться. Там была только тьма и молчание.

Аппарат щелкнул и замолк. Дрей насекунду задержал его у моего виска, его безразличное лицо, казалось, выразилолегкое удивление. «Любопытно. Сопротивление.» Он убрал руку.

Я не почувствовала ничего. Ни новойволны развращающего жара, ни покорности. Только ту же самую, привычную ужегоречь на языке и холод ошейника на шее. Он что-то щелкнул другому Дрею, и онивышли, оставив нас втроем - Мари, которая уже закатывала глаза от переполнявшихее ощущений, Чжэнь, смотрящую на дверь с тупым ожиданием, и меня. Несломленную.Пока еще.

Дверь закрылась. Я медленно подняларуку и дотронулась до своего лица в отражении на стене. Кукла с безжизненнымиглазами. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха, боли, тлела одна-единственнаяискра. Искра ненависти. Не яростной, как у Сони, а холодной, расчетливой итерпеливой. Они сделали из меня товар. Они выставили мою плоть на продажу. Ониотняли у меня все. Но они оставили мне одну вещь. Единственное оружие, котороеу меня осталось. Мой разум.

Глава 7

Тишина в каюте стала иной послеисчезновения Сони. Она была тяжелой, густой, как похоронный саван. Чжэнь неплакала больше. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку, еедыхание было ровным и безжизненным. Мари продолжала жить в своем мире тихихстонов и прикосновений, полностью отгородившись от реальности. А я… я простосуществовала.

Мои мысли текли медленно, вязко,как сироп. Я пыталась вспомнить лицо матери, запах домашнего хлеба, звук дождяза окном моей комнаты в общаге. Но воспоминания были призрачными, расплывчатыми,будто принадлежали не мне, а какой-то другой девушке из другой жизни.Единственной реальностью были голые стены, холод плит под ногами и постоянное,фоновое жжение в крови - напоминание о том, что они в меня влили.

Прошло еще несколько «циклов» -приход Дреев, безвкусная паста, сон, который не приносил отдыха, а лишь былполон кошмаров, где я была не собой. В один из таких «дней» дверь открылась, ивошли не двое, а четверо Дреев. И с ними - что-то новое.

Они не повели нас на процедуры.Вместо этого они внесли струйные излучатели и несколько рулонов тонкой,переливающейся ткани. Один из Греев жестом приказал нам встать и снять халаты.Мы повиновались молча, даже Мари, чье лицо на мгновение исказилось гримасойнепонимания, но тело действовало автоматически. И началась самая унизительнаячасть нашего приготовления.

Струйные излучатели, управляемыеточными движениями Дреев, принялись наносить на нашу кожу узоры. Это не былобольно. Это было похоже на легкое, щекочущее прикосновение перьев. Но с каждымдвижением аппарата на моих бедрах, животе, груди проявлялись сложные,извилистые узоры, похожие на древние письмена или схемы микросхем. Онипереливались золотом и перламутром, подчеркивая изгибы тела, делая его ещеболее соблазнительным и… чужим. Я смотрела на свои руки, покрытые этиммерцающим орнаментом, и чувствовала, как последние остатки «Полины»растворяются под ним. Я становилась продуктом. Упаковку которого делаютпривлекательной для покупателя.

Потом пришла очередь ткани. Ее ненадевали. Ее наносили. Специальный аппарат распылил на нас облако мельчайшихблесток, которые прилипли к коже, образовав нечто вроде невесомого, почтиневидимого платья. Оно лишь слегка мерцало при движении, намекая на наготу,скрывая и одновременно выставляя ее напоказ.

Затем - волосы. Нас заставилисесть, и манипуляторы принялись укладывать наши волосы в сложные, причудливыепрически. Мои рыжие пряди были заплетены в жесткие, блестящие шиньоны,украшенные тонкими серебряными нитями, которые мерцали, словно звездная пыль. Ясмотрела на свое отражение в полированной стене - незнакомая, покрытая узорамии блестками дикарская кукла с пустыми глазами.

Финальным штрихом стал ошейник.Каждой из нас надели на шею тонкий, холодный обруч из белого металла. На немзагорелась маленькая лампочка.

«Образец 734-Дельта. Готов к транспортировке.Ожидает оценки.» - прозвучало у меня в голове его безжизненное сообщение. Япотрогала ошейник пальцами. Металл был гладким и не поддавался. Это был знаксобственности. Клеймо. Последняя печать.

Дреи отступили, оценивая своюработу своими безэмоциональными черными глазами. Они переговаривались междусобой короткими, щелкающими звуками, но я уже могла улавливать смысл.

«...показатели в норме. Реакцииожидаемые. Можно выставлять на блок.»

«Образец 734-Эпсилон (Чжэнь)демонстрирует повышенную пассивность. Возможно, потребуется коррекция послеаукциона.»

«Образец 734-Зета (Мари) стабилен.Высокий потенциал для рас с доминирующей биологической программой.»

Они говорили о нас, как обракованной или качественной технике. И в тот самый момент, когда один из Дреевповернулся ко мне, я поймала его мысленный «взгляд».

«Образец 734-Дельта. Непредсказуем.Высокий пси-индекс. Высокий риск. Высокая потенциальная стоимость.»

Он видел во мне не просто мясо. Онвидел сложный, опасный инструмент. И почему-то это наполнило меня не страхом, астранным, ледяным спокойствием. Они боялись меня. Пусть даже всего лишь какнепредсказуемый переменный в своем уравнении.

Шум обрушился на меня, едваплатформа с нашим «блоком» выдвинулась в зал. Гул голосов, щелканье, шипение,странная музыка - все смешалось в оглушительную какофонию. Воздух гудел отчужих мыслей, желаний, похоти. Сотни глаз уставились на нас, голодных,оценивающих.

Меня толкнули вперед, навращающуюся подложку. Свет софитов ударил в лицо, ослепив. Голос ведущего -какого-то многорукого уродца - зазвучал где-то рядом, расхваливая «товар». Язажмурилась, пытаясь отгородиться от этого кошмара, чувствуя, как по моей кожеползают десятки похотливых взглядов. И тогда я почувствовала его. Не взгляд.Внимание. Тяжелое, сконцентрированное. Оно исходило откуда-то справа. Оно было лишеноживотной похоти. Оно было изучающим. Голодным, но иным. Я невольно открылаглаза и повернула голову, заставив себя сквозь слезы от софитов вглядеться в тусторону.

У огромного витража, за которымклубились туманности, стояли двое. Они были похожи, но также и радикальноотличались от всех в этом зале. Не ростом - здесь были и повыше, - а скорее…ощущением мощи. Сдержанной, как ураган в узде. Тот, что был ближе, казалсявоплощением дикой, необузданной силы. Широкие плечи, мощные руки, скрещенные нагруди. Его лицо было бы красивым, не будь на нем выражения скучающей ярости. Ипо его коже - темной, с медным отливом - пульсировали и переливались сложныесветящиеся узоры. Сейчас они горели низким, тревожным синим светом. Его глаза,цвета расплавленного золота, были прикованы ко мне. Второй стоял чуть поодаль,прислонившись к витражу. Он был чуть стройнее, но в его позе читалась неслабость, а скорее усталая напряженность хищника, готового к прыжку. Его чертыбыли тоньше, аристократичнее, но в них была та же сила, что и у первого. Егосветящиеся узоры были сложнее, тоньше, и пульсировали они ровным, холоднымсеребром. Его взгляд был не таким яростным. Он был пронизывающим,аналитическим. Он словно видел не только мое тело, но и все, что под ним, ивсе, что было внутри. И в его глазах, таких же золотых, я прочитала не похоть,а… надежду? Нет, скорее, признание. Но самое странное было не в них поотдельности. А в том, что было между ними. Я чувствовала это даже нарасстоянии. Невидимую нить, как струна, соединяющую их. Энергию, которая циркулировалаот одного к другому, создавая единое, мощное поле. Они были двумя полюсамиодного целого. Бурей и тишиной. Огнем и льдом. И эта их двойственность, этоединство притягивало и пугало одновременно.

Их внимание было приковано ко мне.Только ко мне. Они не смотрели на других девушек. Их голод был иным. Они искалине тело. Они искали… ответ. И почему-то, сквозь весь ужас происходящего, мнепоказалось, что этот ответ есть во мне.

Ведущий назвал стартовую цену. Взале поднялся лес конечностей. Цены росли. А они не двигались. Они простосмотрели. И я смотрела на них, завороженная, чувствуя, как тот ледяной комоквнутри меня начинает таять под их взглядами, сменяясь странным, щемящимпредчувствием. И тогда тот, что был у витража, тот, что был тишиной и льдом,сделал шаг вперед. Его голос, низкий и властный, разрезал гул зала, как нож.

- Миллион.

В зале на секунду воцариласьмертвая тишина. Все взгляды устремились на него. Я почувствовала, как сжалосьсердце. Он сказал это не с триумфом, не с похотливым торжеством. Он сказал это какконстатацию факта. Начался торг. Кто-то пробулькал что-то, предлагая больше.Незнакомец парировал, не повышая голоса.

- Два миллиона. И это необсуждается.

Его слова повисли в воздухе. Большепопыток не последовало. Молоток грохнул. Он купил меня.

Тот, второй, дикий и яростный,двинулся с места. Он шел через зал, и толпа расступалась перед ним. Его узорытеперь светились ровным, уверенным золотом. Он подошел ко мне, набросил на моиплечи свой плащ - ткань пахла озоном и чем-то древесным - и взял меня за руку. Егоприкосновение обожгло, как удар тока. Но это была не боль. Вспышка. Озарение.

И пока он вел меня прочь из этогоада, а его брат - да, я уже знала, что это его брат - провожал нас своимледяным взглядом. Я приобрела хозяев. Или союзников. Пока было неясно.

Глава 8

Зориан

Я ненавидел аукционы. Ненавиделэтот затхлый запах похоти, алчности и отчаяния, который витал в зале. Ненавиделто, как на этих несчастных смотрят, как оценивают их плоть, словно куски мясана рынке. Но больше всего я ненавидел надежду, которую Аргон заставлял менячувствовать каждый раз. Надежду, которая каждый раз разбивалась о жестокуюреальность.

И вот она снова. Сначала — лишьсмутное ощущение в нашей общей связи, легкое смятение в океане чужих мыслей.Потом — взрыв. Чистый, нефильтрованный ужас, смешанный с жгучим стыдом и…чем-то еще. Чем-то таким ярким и живым, что перехватило дыхание. Я увидел, какАргон вздрогнул, как его татуировки вспыхнули ослепительным белым. И тогда я исам ее увидел.

Рыжие волосы, похожие на вспышкупламени в этом унылом месте. Хрупкое, бледное тело, пытающееся стать невидимкой.И глаза. О, Боги Лариана, ее глаза! Зеленые, как молодая листва после дождя,полные такого животного страха, что сердце сжалось. Но не только. Где-то всамой глубине, за этой паникой, тлела искра. Упрямая, не погасшая искра.

Когда Аргон назвал цену, я почувствовал,как наша связь, обычно хаотичная и болезненная, на мгновение затихла.Выровнялась. Словно кто-то натянул струну, и она зазвучала чистым, яснымзвуком. Это была она. Третья. Наша Третья.

Мне поручили забрать ее. Аргон,всегда благоразумный, всегда осторожный, боялся напугать ее. Но я… я не могждать. Каждый шаг по проходу отзывался в моей крови нетерпением. Я видел, какона смотрела на меня — испуганно, но без отвращения. С любопытством. Я набросилна нее свой плащ, и мои пальцы на мгновение коснулись ее обнаженного плеча. Искра.Нет, не искра — удар молнии.

От прикосновения по моей кожепробежал мурашки. Мои татуировки, обычно горящие тревожным синим, вспыхнулиярким, почти алым светом. В голову ударила волна — не мыслей, а чистыхощущений. Голод. Холод. Стыд. И дикое, животное, непрошенное возбуждение,исходящее из самых глубин ее измененного тела. Это было так интенсивно, такинтимно, что я едва не застонал.

Я повел ее, чувствуя, как еемаленькая, дрожащая рука лежит в моей. Как ее страх смешивается с чем-то другим— с облегчением? С любопытством? Я чувствовал все. Каждый ее вздох, каждый стукее сердца отзывался во мне. Это было одновременно и пыткой, и блаженством.Такого мы с Аргоном не чувствовали никогда. Наша связь была мощной, но она былакак гроза — разрушительная и слепая.

Я довел ее до наших апартаментов настанции. Аргон должен был присоединиться позже, закончив формальности. Дверьзакрылась, оставив нас одних в тихой, залитой мягким светом комнате. Оназамерла посреди, кутаясь в мой плащ, ее глаза бегали по округлым стенам, поокну, за которым сияли звезды. Она была похожа на дикого зверька, попавшего вклетку. Прекрасного и абсолютно беспомощного.

- Тебе нечего бояться, — сказал я.— Мы не причиним тебе вреда.

Она посмотрела на меня, и я сноваощутил ее страх, острый и колючий. «Все они так говорят», — промелькнуло в ееголове, и я поймал эту мысль, словно она была моей собственной.

- Мы не «они, — возразил я тихо,подходя ближе. — Мы не Дреи.

Ее глаза расширились.

- Вы… вы читаете мои мысли?

- Слышим, — поправил я. —Чувствуем. Ты для нас… как громкий крик в тихой комнате. Мы не можем неслышать.

Я был близко к ней теперь. Ячувствовал тепло ее тела сквозь ткань плаща, слышал учащенный стук ее сердца.Пахла она страхом, потом и чем-то цветочным, чужим, что нанесли на нее Дреи. Нопод всем этим был ее собственный запах — чистый, как горный воздух. Моя рукасама потянулась к ней, чтобы успокоить, но она инстинктивно отпрянула. В ееголове пронеслась вспышка — воспоминание о прикосновениях Дреев, холодных ибезжизненных. И гнев. Острый, как лезвие.

Я убрал руку.

- Я не причиню тебе боли.

- А что вы мне причините? — ееголос дрожал. — Для чего вы меня купили? Вы ведь купили. Я ваш товар.

Ее слова обожгли меня. Не потому,что они были обидными, а потому, что они были правдой. Так оно и выглядело.

- Мы купили тебе свободу, — сказаля. — Свободу от них. А купили мы тебя потому, что ты не такая, как все. Ты…особенная.

Я медленно, давая ей времяотпрянуть, протянул руку и коснулся ее щеки. Кончиками пальцев. Кожа под моимприкосновением была невероятно мягкой и обжигающе горячей. И снова — удар.Волна. Но на этот раз это было не просто ее ощущение. Это было наше. Ее страхсмешался с моим нетерпением. Ее настороженность — с моим желанием. Ее одинокая,израненная душа потянулась к нашей связи, к нашей двойной силе, ища в нейспасения. А наша связь, в свою очередь, обвила ее, коснулась ее самого ядра,ища точку опоры. Она ахнула, и ее глаза наполнились слезами. Не от страха. Отпереизбытка. От того, что она впервые в своей жизни чувствовала не себя одну, анас. Двух. Целый океан, в который она нырнула.

- Что… что это? — прошептала она.

- Это мы, — ответил я, и моитатуировки замерли, застыв в сложном узоре, светясь ровным, теплым золотом. — Иэто ты с нами.

Я наклонился и прикоснулся губами кее губам. Это был не грубый, захватнический поцелуй. Это было прикосновение.Исследование. Заключение договора. Ее губы были мягкими и неподвижными сначала.Потом они дрогнули. И ответили. Сначала неуверенно, потом — с нарастающейжадностью. Она цеплялась за меня, как тонущий за соломинку, впиваясь в мойпоцелуй, в мою силу, пытаясь утолить ту жажду, что в нее вложили.