Нежные чувства

Нежные чувства

Глава первая.

Ощущение ушедшего лета.

Подняв взгляд на зеркало, Кристина всмотрелась в свое отражение. С каким-то полурассеянным спокойствием отметила гладкость кожи, правильную форму губ, тонкий аристократический овал лица и легкий загар на нем, который доступен тем, кто не коротает день в помещении.

Она была красива.

Давно уже освободившись от стереотипов, а может и никогда не принимав их всерьез, она без напряжения, с ловкостью фотографа, ловила удачный ракурс во всех глянцевых поверхностях. Кристина подошла ближе к зеркалу, склонив голову набок. Нет, ей не двадцать пять и даже не тридцать. Ей уже сорок, и это проступало в легкой сеточке у глаз и чуть усталой линии губ. Нередко, даже чувствуя себя уверенно, она ловила свой настороженный взгляд по-кукольному больших, но как будто пустых и грустных глаз — и она одновременно узнавала и не узнавала этот взгляд .

Рудольф собирался прийти к семи, забрав по пути Яну; сейчас пять - бесконечность свободного времени. Значит, его достаточно, чтобы вытянуться на диване, закрыть глаза и не думать ни о чем.

Дать себе передышку.

Дать паузу в круговерти многозадачности.

Но что же она так напряженно, до изнеможения делала целый день, если ей необходим отдых от даже от своих мыслей?

Ей была хорошо знакома эта беспокойная апатия, когда пытаешься выстроить разные несвязанные дела и задачи в один логический ряд, но с печальным изяществом понимаешь, что не справляешься. Машинально пробуешь вновь и вновь расставлять приоритеты, но итог один - прекрасные, неизбежные опоздания, промахи и разъедающее чувство вины.

Кристина вошла в гостиную и остановилась, залюбовавшись мимолетной красотой: лучи вечернего солнца скользнули по бежевой стене. Она улыбнулась — в памяти всплыло воспоминание.

Двадцать лет назад.

Она с другом провела замечательные выходные на даче ее родителей за городом. Вечером, перед отъездом, они сидели в машине, смеялись, а заходящее солнце играло мерцающими искрами на темных, слегка удлиненных волосах друга. Смешные завитки на концах разлетались от каждого дуновения. Кристина подтрунивала над другом детства, называя “златовлаской» и театрально разыгрывая зависть: ее в то время короткие волосы постоянно секлись и не держали прическу. Машина резко сдала назад, Кристину слегка дернуло на сиденье. Она прищурила и бросила прощальный взгляд на затухающее на горизонте солнце. И в этот момент ее окатило волной счастья. Ей двадцать. Рядом с ней — потрясающее люди: добрые, красивые душой и телом, любящие и любимые.

Она спрашивала себя: ”Неужели это я такая счастливая? Чем же я заслужила все это?” И в следующее мгновение находила ответ: «Да, все это происходит на самом деле, со мной, все действительно хорошо! И пусть будет так и дальше!» И, желая скрыть широкую улыбку, она закрыла глаза и подставила лицо свежему вечернему ветерку, врывающемуся сквозь открытые окна машины.

Она была счастлива в моменте, казалось, что весь мир заключает ее в теплые материнские объятия, окутывает заботой. В те объятия, о которых мечтает каждый ребенок, но получают лишь единицы. В те объятия, которые становятся опорой и неугасимым костром тепла, помогающим выстоять среди жизненных бурь. Это ощущение оставалась в сердце Кристины запечатанным на будущее кусочком счастья.

Разумеется она и после бывала счастлива с другими или благодаря другим, но ни разу — именно таким полным счастьем, которое ни с чем несравнимо и ничем не омрачено.

Со временем это воспоминание перестало радовать — превратилось лишь в напоминание о нарушенном обещании..

Вечером, после ужина, она вновь заведет разговор с мужем о необходимых переменах. Об этих неуловимых, таких дорогих для нее ощущениях и ускользающей теплоте. Рудольф ожидаемо пожмет плечами, с привычной точностью добавит сахар в чай, громко размешает и с обезоруживающей прямотой скажет, что она все придумывает и вообще, жизнь есть жизнь: помучился и умер.

Конечно, он будет считать, что шутит, но от этого в душе Кристины станет еще мрачнее. Классическая сцена.

Она сожмет пальцами салфетку — тишину гостиной нарушит ее единственный протест: жалобное шуршание льна. И так каждый раз.

Предсказуемо. Ничего не меняется.

И Кристину начнут терзать сомнения: вдруг она и правда все выдумывает, эдакая героиня бульварного романа, ждет какого-то нереального счастья, и упускает важное — то, что рядом, самоуверенно рушит все своими руками.

Ее муж со свойственной ему легкой отстраненностью в отношениях тем не менее отличался неистребимым и по-мужски крепким жизнелюбием или, что точнее, жизнепринятием. В глубине души он был всем доволен: существованием на свете, размеренной карьерой в научной сфере, аккуратно выстроенной семьей, редкими моментами отдыха, даже этим удивительно крепко заваренным чаем с кружке «Папа всегда прав». Кристина так не могла. Увы, ее способности к столь совершенному спокойствию иссякли. Больше не могла.

В семь вечера приехал муж и дочь. Встречая их в гостиной и видя улыбающиеся лица, вслушиваясь в шутливый разговор, Кристина в который раз покорно подумала, что, видимо, это ее судьба и что она их любит, вопреки всему. И она любит его.

— О, черное платье? Вечер во французском стиле? Шарман? — Рудольф улыбнулся, но улыбка коснулась лишь уголков губ, не затронув глаз.

Он легким, привычным жестом притянул ее к себе, коснувшись талии. Мягкий трикотаж платья послушно пропустил мимолетное тепло его руки к коже. Это прикосновение могло бы обещать разгадку тайны, которую хранило в себе это струящееся черное одеяние, но не станет: она понимала, что его мысли уже далеко. Там, где кончалась тишина этой комнаты и начиналась суета дня. От него пахло древесным парфюмом - его любимым ароматом — пахло историей и лесом, смешанным с терпким духом бензина и постоянным, неуловимым присутствием его смартфона.

— Как твой день?- спросил Рудольф.

За двенадцать лет брака он никогда не забывал задать этот вопрос. Это был его ритуал, отточенный, безупречный акт внимания, включенный в легкомысленный и строгий регламент их совместной жизни. Даже когда она отвечала «все плохо», «я устала», «был ужасный день», его действия не менялись. Стабильность, которую так ценят в браке, — печальную и элегантную, похожую на несмолкающую музыку в пустом баре.

— Все хорошо, как всегда, - соврала Кристина с обезоруживающей легкостью. - проголодались?

— Я к себе, - буркнула дочь, едва небрежно сбросив кеды и сине-бежевый бомбер с символом школьной команды.

Нарочитая небрежность и это резкое "буркнула" были её защитой, её способом сказать: "Я уже взрослая, у меня свой мир, я справлюсь сама". Она как современный подросток почти не снимала наушники, за плотным звуком которых прятала свое тепло и уже не горела желаниемделиться впечатлениями с матерью — слишком часто её рассказы оставались неуслышанными.

Она была самодостаточной, но не холодной. Ее теплота и эмоциональность теперь принадлежали больше ее друзьям и ее увлечениям - туда, где ее слушали внимательнее. Она создала свой мир из музыки, друзей и командных символов, но где-то глубоко внутри не переставала ждать того внимания от родителей, которого ей не хватало.

Рудольф мягко отодвинул с прохода Кристину и проскользнул в столовую. Он всегда так делал, едва приобнимая ее за талию, скорее для соблюдения ритуала, чем для искреннего проявления чувств, не задерживаясь на ней ни взглядом, ни стремясь подольше удержать в объятиях.

В столовой уже был накрыт легкий ужин. Как всегдальняная скатерть создавала домашний уют, напоминала, что они все еще семья. Небольшой букет цветов и приборы на троих - идеальный ужин посреди недели. Кристина прошла следом за мужем и остановилась у шкафа. Она уже десятый раз складывала льняную салфетку, но каждый раз складка всё равно уходила в сторону. Она хотела что-то спросить, но в дверном проеме показалась Яна. Ей всего одиннадцать, но она уже переняла манеру Рудольфа — задавать вопросы, не особо вслушиваясь в ответы, и приправлять их легкой, обезоруживающей иронией. Она подошла ближе к маме, взглянув на нее сосредоточенно и требовательно.

— Мам, а завтра у нас по расписанию поездка к бабушке? Или у этого пункта появился новый статус? Мы же вроде как договаривались.

— Думаю, да, поедем, Яночка. Но лучше уточни у папы, — Кристина механически погладила дочь по голове, глядя куда-то сквозь нее, на луч солнца, который уже почти исчез со стены.

— А он сказал спросить у тебя!

Яна, почувствовав привычную мамину отстраненность, с раздражением хмыкнула и плюхнулась на стул. В следующее мгновение ее внимание захватил смартфон.

Рудольф сидел за столом, так же листая новости в чатах.

— Пап! — громко заявила Яна, не отрываясь от экрана. — Так мы завтра едем к бабушке? Мама сказала спросить у тебя.

Он выключил экран смартфона, перевернул его экраном вниз и аккуратно положил его возле тарелки. Встал и слегка кивнул, наливая чай из небольшого белого чайника, такого лёгкого и удобного, что даже Яна могла управиться с ним одной рукой.

— Потом решим. Сейчас поужинаем. Убери телефон.

Яна сползла на стуле, театрально вздохнула и добавила с интонацией уставшего взрослого.

— Ваше вечное «потом решим», значит “никогда".

Кристина все еще стояла у шкафа, опираясь на деревянную столешницу, за её спиной мерно тикали кухонные часы, отражаясь в стекле дверцы духового шкафа. Аромат ужина — легкий, ненавязчивый, почти прозрачный — разливался по комнате.

Она посмотрела на Яну. Та сердилась.

— Яна, на что ты сейчас обиделась?

— На кошку, - Яна ловко соскочила со стула и взяла на руки пятнистую кошку, любимицу семьи. - Видишь, Красавица, я на тебя обижаюсь? - шутливо проговорила Яна, целую упирающуюся Красавицу в мокрый холодный нос.

— И что она тебе сделала?

— Могнула, — Яна быстро отпуская кошку и под пристальным взглядом отца закатила глаза и вернулась за стол.

Кристина наклонилась к кастрюле, и тепло пара на мгновение коснулось её лица. Она осторожно взяла ложку — ручка была тёплой от плиты — и положила на Янину тарелку пару ложек овощного рагу. Сделала это неторопливо, словно проверяя, не слишком ли много, не слишком ли мало.

— Мааам, мне чуть-чуть. В школе подруги угощали вкусняшками.

— Аппетит приходит во время еды, попробуй, — усмехнулась она и поймала Янин взгляд. Та помедлила, но улыбнулась в ответ.

Рудольф не участвовал и не слышал их или сделал вид, что не слышал. Он был слишком занят своим чаем. Разговор о переменах вновь был отложен.

Столовая постепенно наполнялась мягким золотистым светом от лампы над столом, и тени от тарелок ложились на скатерть тонкими, почти акварельными мазками. На стене висела картина с красивым и нестандартным видом на Эйфелеву башню — подарок самой себе — и каждый вечер Кристина ловила себя на том, что смотрит именно туда, в воображаемое пространство, где казалось легче дышать.

Воцарила тишина, нарушаемая только звоном ложки Рудольфа, размешивающего сахар в кружке "Папа всегда прав" и задумчивым молчанием Яночки. Ничего не менялось. Даже воздух осторожно обходит углы мебели, чтобы не тревожить их рутинного спокойствия. Кристина голосом включила музыку — тихую, почти прозрачную — будто хотела чем-то заполнить растущую пустоту.

Когда ужин закончился, тарелки переместились в машину, а крошки в ведро - Кристина зашла в спальню и села на мягкий пух перед туалетным столиком, как у куклы. Только очень уставшей.

Она уставала, да. Но это было половиной или даже меньше частью ее беды. Она скучала. Скучала по свободе и беззаботности. Был вечер августа, время когда особенно сильно хотелось возвращаться домой позже обычного, чтобы вдоволь насладиться комфортным не жарким летом, когда солнце светит мягче, а воздух наполнен запахами яблок и цветочного меда. Хотелось гулять вдвоем по сумрачным улицам, теплым от нагретого за день асфальта и бетона и непременно забрести в бар, подсвеченный огнями. Болтать, смеяться и может даже пробовать сочинять стихи.

Нет, не сможет она втолковать Рудольфу, что она устала, что по горло сыта этой ролью мамы, ставшей законом их отношений, этой ролью, которая ему дарит нужный статус, а для нее оборачивается одиночеством.

Не сможет Кристина сказать ему, что порой чувствует себя одной из тех злобных мегер, которых он так ненавидит.

В дверь спальни постучали.

Кристина резко выпрямила спину и обхватила себя руками. Стук был тихим, вежливым. Рудольф всегда стучал.

— Да, — ее голос прозвучал глуше, чем она ожидала.

Дверь приоткрылась. В щели показалась рука, а затем и лицо Рудольфа. Он уже в домашнем. Спокойный и приятно пахнущий.

— Ты скоро? — спросил он. Вопрос был частью того же регламента, что и утреннее "Как прошел день?". Он не приглашал к разговору, он просто проверял статус выполнения вечернего расписания.

— Сейчас, — ответила Кристина, глядя на свое отражение в зеркале туалетного столика. «Кукла. Уставшая».

— Во сколько у Яны отбой? Уже поздно. Напомню ей о времени.

Она кивнула. Муж закрыл дверь так же тихо, как и открыл. Ни малейшего любопытства, ни тени вопроса о том, почему она сидит одна в полумраке спальни вместо того, чтобы быть с семьей.

Кристина сжала пальцы на мягком пуфе. "Злобная мегера", — иронично подумала она о себе. Усмехнулась — немного, почти незаметно. Эта ирония была не щитом, не маской, а чем-то вроде внутреннего жеста поддержки. Позволяла ей сохранить равновесие — мягко, без обид, без разрушения.

Рудольф терпеть не мог скандалы, эмоции, любые движения вне рамок "жизнеприятия". А она сейчас ясно ощущала, как внутри поднимается плотная, тягучая волна раздражения – не бурная, а вязкая, будто теплящаяся где-то под ребрами и медленно подступающая к горлу.

Она хотела поговорить с ним пустяках – о запахе яблок в вечернем воздухе, о барах с огнями, о свободе, по которой скучала почти физически. О том, что ей не хватает не времени, а живого отклика – легкого, мгновенного, как искра в разговоре.

Но Кристина знала: стоит ей произнести это вслух — и Рудольф услышит не смысл, а очередной “эмоциональный всплеск”.

«Но это же мой выбор. Я же сама хотела семью. Хотела детей. Значит я делаю что то не то. Или не то чувствую». Она улыбнулась своему отражению — улыбкой из тех, что скрывают больше, чем показывают.

Она встала, переоделась в шелковую рубашку и вышла из спальни.

Нужно проследить, чтобы Яна действительно легла пораньше.

Хотя Кристина уже начинала замечать: дочь, как и она, научилась выдавать нужные ответы правильным голосом — и прятать в тишине всё остальное.

Каждый из них говорил — но никто не слушал.

Глава вторая.

Тарелки и пижама.

Квартира родителей Кристины, куда они старались приезжать каждый четверг, была воплощением ушедшей эпохи. Просторная, с анфиладой дверей, подоконниками-диванами под высокими окнами, библиотекой, занимавшей всю стену до потолка в три места, и величественным камином, который, казалось, никогда не зажигали. В ней еще ощущался дух былого величия, но блеск этот был утрачен, как молодость, о которой напоминают лишь старые фотографии на стенах в пожелтевших рамках. Коричневые портьеры были подкрашены из-за утраты былой яркости, отчего цвет лег неровно; полированная мебель хранила память о бесчисленных царапинах, а паркет скрипел и отчаянно нуждался в руке мастера. Все выглядело мило, трогательно и немного грустно.

Тем не менее это была одна из самых гостеприимных квартир университетского дома. Здесь не искали роскоши, ценили покой и живость ума, приятные беседы и редкие откровения. Многие стремились заглянуть на рюмку чая к хозяину-профессору, человеку, который умел слушать так же хорошо, как и говорить. И хранить секреты.

Здесь часто звучала классика – негромко, из старого проигрывателя, заедающего и портящего пластинки. На смену ему пришел проигрыватель более современный, но неизменно настроенный на классическую волну. Музыка в своей строгой и гармоничной форме передавала широкий спектр чувств, которые хозяева и их гости предпочитали не выражать вслух. Она была идеальным фоном для их сдержанной жизни, для элегантного молчания и невысказанных сожалений, витающих в воздухе вместе с запахом старых книг и бергамотового чая. Здесь все было предсказуемо и понятно, как соната Моцарта, и это спокойствие, застывшее между несменными страницами отрывного календаря и звуками вальса, одновременно манило и отталкивало Кристину. Она чувствовала: собственная жизнь давно перестала быть этой выверенной музыкой.

Отец встречал их в холле. Время словно не имело над ним власти, оно лишь оттачивало его лучшие качества. Опрятность, наряду со спокойствием, невозмутимостью и безупречным воспитанием, была той его добродетелью, которую отмечали все, от студентов до старых коллег. Он был из тех людей, которые даже в домашней обстановке сохраняют достоинство. Таким он и предстал сейчас: в идеально выглаженном хлопковом домашнем костюме. Он улыбался как человек, чувствующий себя абсолютным хозяином семейного очага. И огонь в этом очаге горел ярко и ровно, потому что именно он, профессор, мастерски поддерживал его, знал меру дров и силу тяги. Он тешил себя этой иллюзией, будто его знания и есть та сила, что поддерживает пламя, хотя на деле лишь находился около огня, рекомендуя другим выполнение догм, смысл которых уже стерся.

Он обнял Яну, поздоровался крепко за руку с Рудольфом и мимолетно поцеловал Кристину в щеку. В его движениях не было суеты, только уверенность в том, что жизнь — это устоявшийся порядок вещей, прекрасный в своей предсказуемости. Он был хозяином пространства, его центром, таким же надежным и незыблемым, как старинный камин, который уже не так хорошо грел, но продолжал занимать почетное место в гостиной.

Все расположились за большим столом.

Ужин начался в атмосфере той обманчивой домашней непринужденности, за которой скрывался классический сценарий. Казалось, время остановилось, чтобы заставить ее дольше терпеть эту безупречную гармонию: мерный гул общей беседы и звуки музыки, вторящие тонкому стуку серебра по тарелкам.

Кристина украдкой бросала взгляды на Яну. Она не понимала, как ее вечно спешащая куда-то дочь могла выдерживать это затянувшееся благополучие. Яна даже отложила в сторону телефон — случай небывалый. Она оживленно участвовала в беседе, ловя каждый жест бабушки и почти интуитивно вплетаясь в ее размеренную манеру речи. Дочь каким-то чудом сворачивалась калачиком в этом ожидаемом уюте, принимая его правила как фон.

Остальным тоже было по-настоящему весело; лишь Кристине дышалось поверхностно от бесконечной скуки. Она выскользнула за двери гостиной сразу после горячего, поданного на традиционных изумрудно-белых тарелках.

Она привычным движением открыла распашные двери и шагнула в свою комнату, где теперь безраздельно властвовала мама. Здесь уже давно не было стола перед окном, у кровати появилось кресло, в шкафу лежали уже не ее вещи, а в воздухе стоял чужой аромат. И всё же полумрак был прежним — густым и покорным. Чуть прикрыв глаза, Кристина ощущала мимолетное дежавю. Почувствовала себя той девочкой, которой была много лет назад. Она даже представляла, как могла бы удивить себя, рассказав о будущем. Но зачем огорчать этого милого ребенка? В этих стенах она много во что верила, и это было, пожалуй, единственное, что имело значение. Ее личный кокон тепла как будто существовал словно сам по себе, отдельно от правил и чувства долга, ради которых она неделю за неделей возвращалась в этот дом.

О, что-то из ее вещей все же тут существует! Эта серая, с голубым узором коробка на третьей полке была ей хорошо знакома — одно из тех бессмысленных сокровищ, что мы храним из сентиментальности.

Она села на кровать, повертела картонный прямоугольник в руках и сняла крышку. В коробке обнаружились подарки, вещи — необычные, как сувениры из чужой, красивой сказки: кубки в виде рога, меч и сертификат на звезду с ее именем – очевидно, подаренный тем мужчиной, который считал себя, по меньшей мере, принцем.

И тут же — простые, уютные мелочи, за которые цеплялось сердце: кот с удочкой удачи и красная фланелевая пижама в клетку. Это были артефакты студенческих лет, молодости, поры влюбленности — того зыбкого времени, когда ощущение зарождающегося счастья и перемен казалось вечным.

Да, тогда она была уверена, что все мимолетные увлечения - лишь прелюдия, пролог, начало чего-то бОльшего, глубокого, осмысленного. Предвестники настоящей Истории Любви, той самой, с большой буквы.

Со временем Кристина поняла, что эти события юности и были тем всем, о чем она мечтала. Небольшой, но яркой главой чувственного наслаждения, которое случается между мужчиной и женщиной, когда вспыхивает пламя и весь мир сужается до двух силуэтов. Какими яркими были романы и их герои! Как она любила периоды, когда бездумно и без сожалений можно раствориться в человеке, чувствовать и изучать, ловить взглядом каждое движение и влюбляться в незначительные, а потому самые важные мелочи. И как невыносимо просто, оказывается, было расставаться с каждым из них, оставляя легкое послевкусие.

Некоторым людям просто не суждено остаться рядом навсегда. Не всем суждено держать морщинистую руку партнера через пятьдесят лет. Многие, кто встречался на ее пути и задерживался на нем по не всегда понятной причине, в какой то момент уходили, растворялись в пространстве и в волнах своей судьбы. И помнила она не всех. Только тех, кто приходил, чтобы показать мир таким, каким она никогда не увидела без них. Тех, с кем открыла новое в себе.

Зачем она все это помнит?

Почему не избавляется от воспоминаний и эмоций прошлого, не ненавидит, а напротив, хранит, как что-то важное?

Порыв холодного воздуха, словно невидимый гость, ворвался в комнату и коснулся лица Кристины. Она потерла свои красивые руки, отметив про себя с легкой иронией, что жизнь ее была, пожалуй, слишком легка. И оттого немного грустна. Что-то не произошло в нужный момент. Или произошло не так.

Сквозняк запустил Рудольф. Он вошел в темную комнату, оставив дверь приоткрытой, и опустился на кровать рядом:

— Решила отдохнуть от родителей и болтовни дочери? — тихо спросил он.

— Мамы не нуждаются в отдыхе от детей, ведь так говорят? — грустно улыбнулась Кристина. — Скорее им нужен отдых от ответственности.

Он улыбнулся, словно это была одна из тех милых женских шуток, которые не требуют понимания.

Кристина машинально закрыла коробку, которую держала в руках, поднялась и убрала ее на верхнюю полку, подальше от посторонних глаз.

— Яна с дедушкой наигралась в шахматы и бабушка собирает всех на чай?

— Точно, и то и другое.

— Идем?

Рудольф тихо хмыкнул, потянулся всем телом и вместо того, чтобы подняться, нарочито небрежно откинулся на кровати, демонстрируя, что никуда не торопится.

Кристине не нужно было поворачиваться, чтобы понять его настроение: она знала мужа наизусть, чувствовала на расстоянии руки. Знала, что он сейчас скажет, и щемящая скука уже подкрадывалась к сердцу.

— Кстати, — проговорил он, как будто мысль только что посетила его, — не оставить ли Яну и куда-нибудь прогуляться?

— До домашнего кинотеатра? — улыбнулась она, поворачивая голову и корпус так, чтобы предстать красивым темным профилем на фоне светлой двери. — Родители не согласятся, ты же знаешь. Пойдем.

И добавила:

— Может посмотреть что-то красивое после отбоя.

С этими словами и легкой улыбкой она вышла из комнаты. Рудольф последовал за ней, добавляя с ноткой деланного энтузиазма:

— Если не уснем раньше.

Кристина пожала плечами, потому что знала: так и будет, даже без всяких "если". Она много раз говорила почему. Или пыталась сказать.

Свет гостиной резанул по глазам после полумрака спальни. Мама звенела фарфором, расставляя чашки венгерского сервиза, в воздухе смешались ароматы свежезаваренного чая и покупного пирога с лимоном. Это была её маленькая, тщательно оберегаемая традиция.

После рождения детей, ее мама, Капитолина Павловна, оставила работу, чтобы посвятить себя семье и дому. Десятилетия она создавала уют, воспитывала Кристину, принимала гостей отца — важных деятелей науки и робких студентов, регулярно посещала церковь, но так и не научилась печь. Её кулинарный репертуар состоял всего из четырех коронных блюд: тартины с козьим сыром и инжиром; лёгкий крем-суп из спаржи; филе-миньон с соусом пуавр; коктейль "Белый Негрони" — он казался ей более утончённым, чем оригинал.