Многоточие. Недосказанная любовь

— Знаешь, что самое смешное? — сказала я.

— Что?

— Мы оба правы.

Он обернулся.

— То есть?

— Твои прямые линии — это структура. Без них мои кривые превратятся в кашу. А мои кривые — это жизнь. Без них твои прямые — это склад.

Он смотрел на меня. Потом улыбнулся — впервые за всё утро.

— Компромисс?

— Компромисс.

Я встала, отряхнулась и протянула ему руку.

— Работаем вместе. По-настоящему. Без прошлого.

Он посмотрел на мою руку. Потом взял её. Его пальцы были тёплыми. И сухими. И я почувствовала, как что-то внутри меня сжимается — не от боли, а от чего-то другого.

— Без прошлого, — повторил он.

Мы стояли, держась за руки, на секунду дольше, чем нужно. Потом отпустили. Одновременно. Как будто оба поняли, что если продержим ещё секунду — не отпустим вообще.

— Ладно, — сказала я, отворачиваясь. — Я принесу эскизы. Ты посмотришь. Завтра.

— Завтра.

Я пошла к лестнице. На середине пути обернулась. Он всё ещё стоял у окна, смотрел на мой рисунок — тот, что я нарисовала поверх его чертежа.

И я подумала: может быть, мы справимся. Может быть, это сработает. Может быть...

Вечером я зашла в «Абзац». Марина за стойкой протирала чашки. Дима сидел за столиком, что-то печатал. Лера стояла рядом, с блокнотом.

— Ну? — спросила она, увидев меня.

— Мы работаем вместе.

— И?

— И всё. Работаем.

— Аня.

— Что?

— Ты улыбаешься.

Я посмотрела на своё отражение в витрине. И правда — улыбалась. Чуть-чуть. Уголками губ.

— Это не то, что ты думаешь.

— Это именно то, что я думаю, — сказала Лера.

Марина поставила передо мной латте — без сахара, с лавандой. И тихо сказала:

— Он хорошо на тебя влияет.

— Он бесит меня.

— Это одно и то же.

Я хотела возразить. Но не смогла. Потому что где-то в глубине души, в самом тёмном углу, я понимала, что она права.

Дима поднял голову от ноутбука.

— Аня, — сказал он. — Ты не знаешь, где Лера хранит мою рукопись?

— Не знаю.

— Она её спрятала.

— Я её отредактировала, — сказала Лера, не поднимая глаз.

— Ты её убила.

— Я её спасла.

— От чего?

— От тебя.

Они снова ссорились. Я смотрела на них и думала: может быть, это и есть любовь. Не та, что в кино. Не та, что с цветами и признаниями. А та, что в ссорах. В спорах. В том, чтобы быть рядом, даже когда бесишься.

Может быть.

Ночью я сидела в студии и смотрела на записку. Я всё ещё не знала, что с ней делать. Но теперь, после сегодняшнего дня, после спора, после рукопожатия, я поняла: это не конец. Это начало.

Я открыла скетчбук. На чистой странице — после «Правил» — я начала рисовать. Не его. Не себя. А зал. Тот самый — с кривыми стенами, с тёмным коридором, с лиловыми занавесями.

Я рисовала будущее. И впервые за три года мне не было страшно.

Я рисовала долго. Часа два, может, три. Свет из окна давно погас, я включила лампу. Карандаш скрипел по бумаге. Я не замечала времени.

Когда рисунок был готов, я отложила карандаш. Посмотрела на него. И поняла: это не просто эскиз. Это ответ. Максу. Себе. Всему, что было.

Я перевернула страницу. На чистом листе написала:

«Правила после разрыва. Новые».

«Первое: не бояться. Второе: не закрывать двери. Третье: говорить то, что чувствую. Четвёртое: ...»

Я остановилась. Посмотрела на четвёртый пункт. Потом улыбнулась и дописала:

«Четвёртое: позволить себе быть счастливой».

Я закрыла скетчбук. Посмотрела в окно. Дождь кончился. Небо было чистым. Звёзды — редкие, питерские — проглядывали сквозь облака.

И где-то глубоко, в самом тёмном углу, что-то шевельнулось. Не страх. Не боль. Что-то другое. Что-то, что я не чувствовала три года.

Надежда...

Глава 5. Перстень

Перстень был тяжёлым.

Я крутил его на пальце, сидя в своей временной квартире — маленькой студии на Петроградской, с видом на чужой двор. Отец подарил мне его на восемнадцатилетие. Сказал: «Носи. Это не просто кольцо. Это память».

Память о чём — он не уточнил. Может быть, о том, что он ушёл, когда мне было двенадцать. Может быть, о том, что он вернулся через год — не извиниться, а забрать документы. Может быть, о том, что он больше не вернулся.

Я надел перстень, когда мне было восемнадцать. И с тех пор не снимал.

Сегодня я смотрел на него и думал: а что, если бы я тогда остался? Не уехал? Не сбежал?

Тот вечер я помню в деталях.

Мы лежали на диване. Аня показывала мне видео с котом — она всегда показывала мне котов, когда хотела, чтобы я улыбнулся. Я показывал ей мемы про архитекторов. Она смеялась.

А потом мой телефон пикнул.

Я даже не подумал, что это может быть что-то опасное. Просто глянул. И замер.

«Максик, ты уже приехал? Скучаю. Целу-у-ую».

Я попытался смахнуть. Не успел. Аня уже смотрела на экран. И её лицо — её лицо менялось медленно, как будто она читала не сообщение, а приговор.

А потом её телефон пикнул.

И я увидел, как она смотрит на меня. Как её взгляд падает на мой экран. Как она читает.

«Ты уже дома? Я не могу перестать думать о той ночи. Ты был потрясающий».

Мы стояли друг напротив друга. Два телефона. Два уведомления. Две измены.

Я не знаю, что было хуже — то, что я изменил, или то, что она сделала то же самое. Может быть, то, что мы оба молчали об этом. Может быть, то, что мы оба искали чего-то, чего не хватало. Может быть, то, что мы оба знали, что это конец.

— Аня, я...

— Не надо.

Она не кричала. Не плакала. Она просто смотрела на меня — и в её глазах было что-то хуже ярости. Разочарование.

Я уехал через день. Не потому что хотел. Потому что не мог остаться. Не мог смотреть ей в глаза. Не мог признаться, что я — тот, кто разрушил всё.

Я всегда уходил. Отец ушёл. Брат ушёл. Я ушёл. Это было единственное, что я умел делать хорошо.

— Ты опять крутишь перстень.

Голос Марины вывел меня из транса. Я сидел в «Абзаце» — уже второй раз за день — и смотрел в чашку.

— Привычка.

— Плохая.

— Знаю.

Она села напротив. В руках у неё была чашка с чаем — ромашковым, без сахара. Как у Ани.

— Ты знаешь, что она три года ни с кем не встречалась? — спросила Марина.

— Ты уже говорила.

— А ты?

— Что я?

— Ты с кем-нибудь был? За эти три года?

Я помолчал. Потом сказал:

— Было. Не то чтобы серьёзно.

— А она?

— Что она?

— Она была? У неё кто-то был?

Я посмотрел на неё.

— Ты же её подруга. Ты должна знать.

— Я знаю. Но я хочу услышать, что ты думаешь.

Я отставил чашку.

— Я думаю, что если бы у неё кто-то был, она бы не смотрела на меня так. Как будто я — единственный человек в комнате.