Плод пьяного дерева

Ингрид Рохас Контрерас

Плод пьяного дерева

Para ti, Mami

Для тебя, мама

© 2018 by Ingrid Rojas Contreras

© Jamil Hellu, фотография на обложке, 2025

© Змеева Ю. Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2026

1

Фотография

Она ссутулившись сидит на пластиковом стуле на фоне кирпичной стены. Выглядит паинькой, волосы разделены прямым пробором. Губ почти не видно, но ясно, что улыбается. И поначалу улыбка кажется искусственной, но чем больше я приглядываюсь, тем больше убеждаюсь, что на самом деле она беспечная и даже, пожалуй, какая-то безответственная. В руках у нее сверток с новорожденным, лицо у того красное, по-стариковски сморщенное; по голубому кантику на одеяле я понимаю, что это мальчик. Потом смотрю на мужчину, стоящего за спиной Петроны. У него пушистые африканские волосы, он красив, он вцепился в ее плечо своей проклятой рукой. Я знаю, что он сделал, думаю я, и мне становится дурно, но кто я такая, чтобы решать за Петрону, кого пускать на семейный портрет, а кого нет?

На обороте стоит дата, когда фотография была сделана. Я отсчитываю девять месяцев назад и понимаю, что ровно за девять месяцев до этого мы с моей семьей бежали из Колумбии и прибыли в Лос-Анджелес. Переворачиваю снимок и внимательно смотрю на малыша, разглядываю складки и выпуклости вокруг темной дыры его раскрытого рта, чтобы понять, смеется он или плачет, потому что точно знаю, где и как он был зачат, и оттого теряю счет времени и думаю, что это я виновата в том, что Петроне было всего пятнадцать, когда в ее животе поселились эти косточки. И когда мама приходит с работы, она не кричит (хотя видит фотографию, конверт и адресованное мне письмо от Петроны) – нет, мама садится рядом, словно снимая тяжелый груз с души. Мы вместе сидим на грязном крыльце дома на улице Короны в Восточном Лос-Анджелесе, молчим и сожалеем, глядя на чертову фотографию.

* * *

Мы были беженцами, когда приехали в США. Теперь вы в безопасности, радуйтесь, говорили нам. Постарайтесь ассимилироваться, говорили они. Мол, чем скорее мы станем такими же, как они, тем лучше. Но определиться с выбором было трудно. Америка была страной, которая нас спасла; в Колумбии мы стали теми, кем стали.

Для превращения в американца существовала нехитрая математика: надо было знать сто исторических фактов (назовите хотя бы одну причину Гражданской войны; кто был президентом во время Второй мировой?) и провести на североамериканской земле пять лет, никуда не уезжая. Мы выучили факты и никуда не уезжали, но по ночам, когда я закидывала ноги на стену и клала голову на подушку, я думала: а где моя родина сейчас, когда я лежу с задранными вверх ногами?

Когда мы подали на гражданство, мой акцент уже стал менее заметным, и это была единственная ощутимая перемена во мне за все время. Год нас игнорировали. Мы похудели. Поняли, как мала наша ценность, как ничтожны наши притязания в этом мире. После оплаты сборов за подачу заявления денег совсем не осталось, и идти было некуда. Потом нас вызвали на собеседование, устроили еще одну – последнюю – проверку и одобрили нашу заявку.

На церемонии показывали ролик с белоголовыми орланами и артиллерийскими залпами. Мы принесли присягу. Я спела наш новый гимн, и нам сказали, что мы теперь американцы. Другие новоиспеченные американцы ликовали, а я вышла во дворик и запрокинула голову.

Глядя на качавшиеся на ветру пальмы, я понимала, что в такой момент положено думать о будущем и представлять, каким радужным оно станет, но все мои мысли были о Петроне и о том, что, когда мы виделись в последний раз, ей было пятнадцать, как мне сейчас.

Я нашла ее адрес в старом мамином ежедневнике. Но адрес был неточный, просто описание, как найти в Боготе нужный дом: Петрона Санчес, инвасьон 1 между 7 и 48 ул., 56 км, дом с кустом сирени. Я заперлась в ванной, включила душ и, пока ванная наполнялась паром, написала письмо. Я не знала, с чего начать, поэтому воспользовалась планом, которому нас учили в средней школе:

Шапка (3 февраля 2000 года, Чула Сантьяго, Лос-Анджелес, Соединенные Штаты Америки); уважительное обращение (Querida Petrona); само письмо должно быть написано простым и точным языком (Петрона, как поживаешь? Как семья?); не забыть разделить текст на абзацы и выделить их красной строкой (Моя семья в порядке. / Я читаю «Дон Кихота». / Лос-Анджелес – очень красивый город, но с Боготой не сравнится).

Далее нужно было переходить к прощанию, но я написала еще – что я чувствовала, когда мы бежали из Колумбии; как мы сели на самолет сначала из Боготы до Майами, затем до Хьюстона и, наконец, до Лос-Анджелеса; как я молилась, чтобы нас не задержала иммиграционная служба и не отправила обратно; как все время думала обо всем, что мы потеряли.

В наш первый день в Лос-Анджелесе солнце слепило глаза, и я уловила запах соли с океана. (Соль обожгла мне ноздри, когда я вдохнула.) Я написала целый трактат про соль, несколько абзацев, и никак не могла остановиться (Мы мыли руки с солью на удачу. / Мама экономила, боялась потратить все деньги, но соль покупала всегда. / Я прочла в журнале, что соль содержит костный порошок, и сначала решила, что это мерзко, но потом поняла, что и в океане полно костей животных. Песок на пляже тоже состоит из растертых костей, хотя бы частично.) В конце концов мне стало казаться, что «соль» – это что-то вроде кодового слова. Но я привыкла, написала я, и больше не чувствую запах соли.

Я завершила письмо этой фразой не потому, что так решила, а потому что слов вдруг не осталось.

Но я так и не задала единственный вопрос, ответ на который хотела знать: Петрона, что стало с тобой, когда мы уехали?

* * *

Когда от Петроны пришел ответ, я попыталась искать скрытые смыслы в обыденных строках – погода хорошая, к их дому в инвасьоне теперь ведет мощеная дорога, созрели латук и капуста.

Но в конечном счете было неважно, что ее ответное письмо состояло из банальностей, ведь все нужные мне ответы были на фотографии, которую она сложила пополам и вложила в письмо, а потом облизала конверт, заклеила его и вручила почтальону. Письмо проделало тот же путь, что когда-то проделала я, – из Боготы в Майами, потом в Хьюстон, потом в Лос-Анджелес, – и прилетело в наш дом, принеся с собой обломки прошлой жизни.

2

Девочка Петрона

Девочка Петрона появилась в нашем доме, когда мне было семь, а моей сестре Кассандре – девять. Петроне было тринадцать, и она окончила всего три класса. Она стояла у ворот нашего трехэтажного дома с потрепанным коричневым чемоданом в руке и в желтом платье, доходившем ей до щиколоток. Волосы были коротко подстрижены, а рот разинут.

Сад бездной простирался между нами. Мы с Кассандрой смотрели на девочку Петрону, прячась за двумя крайними колоннами нашего дома. Белые колонны вырастали из крыльца и поддерживали крышу второго этажа. Второй этаж навис над первым, как верхняя челюсть у человека с неправильным прикусом. Типичный для Боготы дом, имитация старинного колониального стиля: белый, с большими окнами, закрытыми черными коваными решетками, и крышей, выложенной сине-красными черепицами в форме полумесяца. Такие дома стояли на нашей улице в ряд, отделенные друг от друга садовыми стенами.

Не знаю, почему девочка Петрона смотрела на наш дом разинув рот, но мы с Кассандрой тоже разинули рты и уставились на нее с изумлением. Девочка Петрона жила в инвасьоне. Инвасьоны в Боготе располагались почти на всех высоких холмах: это были муниципальные земли, захваченные нищими и бездомными. Наша мама тоже выросла в инвасьоне, но не в Боготе.

Кассандра выглянула из-за колонны и сказала:

– Глянь, какое чудно́ е платье, Чула. И у нее волосы как у мальчика. – Ее глаза за очками округлились. Очки Кассандры занимали пол-лица. Огромные, в розовой оправе, сквозь них были видны все поры на щеках.

Мама помахала девочке Петроне с порога и выбежала в сад, стуча каблучками по плитке. Ее волосы подпрыгивали в такт шагам.

Девочка Петрона смотрела на маму.

Мама была редкой красавицей. Так люди говорили. Незнакомые мужчины на улице останавливались и рассыпались в комплиментах: какие восхитительно густые у нее брови, как манят ее темно-карие глаза. Мама не тратила часы на косметику, но каждое утро просыпалась и подкрашивала брови толстым черным карандашом, а раз в месяц ездила в салон и делала педикюр, и не уставала повторять, что не пожалеет на это никаких денег, потому что глаза – ее главная краса, а маленькие ухоженные стопы свидетельствуют о ее невинности.

Вечером накануне приезда Петроны мама разложила карты Таро тремя стопками на кофейном столике и спросила: «Стоит ли доверять этой Петроне?» Она задала этот вопрос несколько раз разными голосами и наконец почувствовала, что он идет от сердца; потом взяла верхнюю карту из средней стопки. Перевернула, положила перед собой; это был Шут. Ее рука застыла в воздухе: она уставилась на карту, лежавшую вверх ногами. Белый мужчина, улыбаясь и занеся одну ногу в широком шаге, мечтательно смотрел на небо; в руке он держал белую розу, а на плече висела золотая сумка. На нем были лосины, сапоги и летящее платье, как у средневековых принцев; у ног скакала белая собачка. Под ноги он не смотрел, а зря – он стоял на краю обрыва, еще полшага – и полетит вниз.

Мама собрала карты, перемешала.

– Что ж, нас предупредили, – сказала она.

– А папе скажем? – спросила я.

Папа работал на нефтяном месторождении в Синселехо, и точное время его возвращения предсказать было невозможно. Мама говорила, что ему приходится работать далеко, потому что в Боготе нет работы, но я знала одно: иногда мы ему о чем-то рассказывали, иногда нет.

Мама рассмеялась.

– Да ладно. Ты попробуй найти в этом городе девчонку, которая не связалась бы с хулиганами. Взять хоть Долорес с соседней улицы: ее служанка оказалась из банды, и они ограбили дом Долорес, все вычистили, забрали даже микроволновку.

Мама жирно подводила глаза, у края век стрелки загибались вверх. Когда она улыбалась, стрелки пропадали в складочке. Заметив мое встревоженное лицо, она ткнула меня в ребра.

– Ты слишком серьезная. Не переживай.

В саду Кассандра прошептала из-за колонны:

– Эта Петрона и месяца не протянет; взгляни на нее, пугливая, как комарик.

Я моргнула и поняла, что Кассандра права. Девочка Петрона вся съежилась, когда мама открыла калитку.

Маме никогда не везло со служанками. Прежнюю, Хульету, уволили, когда мама вошла на кухню как раз в тот момент, когда та собрала слюну во рту и собиралась плюнуть в мамин утренний кофе. Мама потребовала объяснений, а Хульета ответила: «Сеньора, вам просто показалось». Через секунду мама вышвырнула ее вещи на улицу, а саму служанку схватила за воротник и прошипела: «И чтобы я тебя больше не видела, Хульета, не вздумай возвращаться». Потом вытолкала ее за дверь, а дверь с шумом захлопнула.

Мама обычно нанимала девочек, оказавшихся в трудной ситуации. Подкарауливала чужих служанок и давала им свой номер телефона – вдруг кому-то из их знакомых понадобится работа. Наслушалась грустных историй о семьях, где кто-то тяжело болел, или рано забеременел, или вынужден был покинуть родной дом из-за войны, и хотя мы могли платить не больше пяти тысяч песо в день – хватало только на овощи и рис с рынка, многие девочки были заинтересованы.

Мне казалось, что мама выбирала тех, кто был похож на нее в юности, но все эти девочки никогда не оправдывали ее ожиданий.

Одна служанка чуть не украла Кассандру, когда та была еще в колыбели. Мама даже не знала имени этой девочки, знала лишь, что та бесплодна, что чрево ее сухо, как песок в пустыне, – так она сказала. Почти всех наших знакомых хотя бы раз в жизни похищали, это было совершенно обычным делом: партизаны требовали выкуп и потом возвращали людей обратно, а кое-кого и не возвращали, и человек исчезал навсегда. Неудавшееся похищение Кассандры стало курьезом, любопытным исключением из правила. И портрет той бесплодной до сих пор хранится в нашем семейном альбоме. Она смотрит через прозрачный лист защитного пластика, волосы мелко курчавятся, на месте одного из передних зубов дыра. Мама сказала, что оставила ее фотографию в альбоме, потому что это часть нашей семейной истории. Папина фотография тоже там есть. На ней он молодой на коммунистической демонстрации. Джинсы клеш и темные очки. Зубы стиснуты, кулак выброшен в воздух. Выглядит круто, но мама говорит, это напускное; на самом деле папа тогда блуждал в потемках и, как библейский Адам в День матери, не знал, куда себя деть.

Наш дом был женским царством с мамой во главе, и мама вечно пыталась найти нам четвертую. Такую же, как мы, или такую же, как она в юности, – бедную, но стремящуюся вырваться из бедности, – чтобы на ее примере исправить несправедливость, которой сама подверглась.

У ворот мама решительно протянула руку девочке Петроне. Девочка Петрона застыла, и мама взяла ее руку в свои ладони и резко потрясла. Рука девочки Петроны, безвольная и вялая, раскачивалась, как волна.

– Привет, как дела? – спросила мама.

Девочка Петрона кивнула и уставилась в землю. Кассандра была права. Девчонка не протянет у нас и месяца.

Мама обняла Петрону за плечи и провела в сад, но подниматься по каменным ступеням на крыльцо они не стали: свернули налево, обошли клумбу и направились к дереву, росшему у ограды подальше; мама указала на него и что-то прошептала.

Мы называли это дерево Пьяным деревом, Эль Боррачеро. А папа называл по-научному: бругмансия арбореа альба, но никто не понимал его тарабарщину. Ветки были все скрюченные, цветы белые, а плоды – темно-коричневые. Ядовитыми были все части, даже листья. Половина кроны нависала над нашим садом, другая половина – над улицей. Аромат от него исходил медовый, похожий на дорогие соблазнительные духи.

Мама коснулась поникшего шелковистого цветка, шепча что-то девочке Петроне; та смотрела на цветок, слегка покачивавшийся на стебельке. Думаю, мама предостерегала ее насчет дерева, как когда-то предостерегала меня: цветы не собирать, под деревом не сидеть, долго рядом не стоять, а главное, пусть соседи не догадываются, что мы сами его боимся.

Потому что все наши соседи Пьяного дерева боялись.

Одному Богу известно, зачем мама решила вырастить его в саду. Может, потому что в глубине души была способна на подлость и всегда говорила: никому нельзя доверять.

Разговаривая с девочкой Петроной, мама подняла с земли упавший белый цветок и выбросила за ограду.

Девочка Петрона проводила его взглядом; цветок упал на тротуар и лежал там, отбрасывая резкую тень на ярком солнце. Потом она уставилась на свои руки, державшие чемодан.

Я вспомнила: когда мама закончила сажать Пьяное дерево, она расхохоталась, как ведьма, и закусила согнутый указательный палец. «Вот теперь ни один любопытный нос за нашу калитку не сунется; будет им сюрприз, когда захотят позаглядывать в окна!» 2

Потом она сказала, что ничего страшного с соседями случиться не может, вот только если долго стоять под Пьяным деревом и вдыхать его аромат, может закружиться голова; покажется, что она раздулась, как воздушный шар, и сильно захочется прилечь прямо на землю и немного вздремнуть. Короче, ничего серьезного.

Как-то раз одна девочка съела цветок нашего Пьяного дерева.

«Якобы, – уточнила мама. – Но знаешь, что я им всем сказала? Надо лучше смотреть за своими детьми. Что та делала у моего забора? Зачем совала сюда свой грязный нос?»

Соседи годами умоляли местную администрацию заставить маму срубить дерево. Ведь именно цветы и плоды бругмансии используются при приготовлении бурунданги и «лекарства для изнасилований». Дерево обладало свойством лишать человека воли. Кассандра рассказала, что легенды о зомби появились из-за бурунданги: самопального напитка, изготавливаемого из семян Пьяного дерева. Когда-то им поили слуг и жен верховных вождей племени чибча, а потом хоронили заживо вместе с умершими вождями. То есть как хоронили. Из-за бурунданги слуги и жены тупели и становились покорными: садились добровольно в уголок подземной камеры, служившей могилой, и ждали, пока соплеменники замуруют вход. В камере оставляли запас еды и воды, но трогать все это нельзя было, так как эта еда и вода предназначались верховному вождю в загробном мире. В Боготе бурунданга была под рукой у уголовников, проституток и насильников. Жертвы, отравленные бурундангой, просыпались с начисто стертой памятью: не помнили, как сами помогали выносить вещи из своих квартир или как добровольно переводили ворам деньги с банковских счетов, как открывали бумажники и отдавали все содержимое. Но именно это они и делали.

Так вот, соседи годами умоляли администрацию заставить маму срубить дерево, но мама явилась в местный совет с кипой статей, ботаником и адвокатом. На самом деле Пьяное дерево не представляло большого интереса для ученых, и исследований, посвященных ему, было мало, а в тех статьях, что принесла мама, семена не признавались ядовитыми или имеющими наркотическое действие. Поэтому совет решил оставить маму в покое.

Тем не менее многие пытались навредить дереву. Раз в пару месяцев мы просыпались, смотрели в окна и видели, что ветки, свисавшие над тротуаром, опять спилили, и теперь они валялись на траве, как отрубленные руки. Опальной бругмансии все, однако, было нипочем: она упорно росла-цвела и дальше, распустив свои бесстыжие белые цветы-колокола, а ветер разносил по округе ее пьянящий аромат.

Мама не сомневалась, что ветки спиливала Ла Солтера 3. Мы ее так называли, потому что ей было сорок лет, она была не замужем и по-прежнему жила со старой матерью. Дом Ла Солтеры стоял справа от нас, и я часто видела, как она ходила по саду кругами, жирно намазав глаза фиолетовыми тенями и распространяя вокруг себя запах вчерашнего кофе и свежих сигарет. Бывало, я прикладывала ухо к стене между нашими участками и подслушивала, чем она весь день занимается, но слышала в основном ругань да звук включенного телевизора. Мама говорила, что только у Ла Солтеры столько свободного времени и что от безделья она нападает на чужие деревья. В отместку, выметая грязь из-под высоких керамических кашпо и сосен, мама всегда мела в сторону соседского двора.

Кассандра в саду прошептала:

– Скорее, Чула, не то они тебя увидят!

Она зашаркала ногами и скользнула за колонну, а мама с девочкой Петроной поднялись по каменному крыльцу и подошли к входной двери. Я последовала примеру Кассандры, но искоса за ними наблюдала.

Мама обнимала девочку Петрону, а та смотрела себе под ноги.

Они ступили в патио, выложенное красное плиткой.

– Это мои дочки, – сказала мама, и девочка Петрона присела в реверансе, соединив длинные стопы в сандалиях и разведя колени; юбка натянулась, как палатка. Было странно видеть, как девочка шестью годами нас старше делает реверанс. Мы с Кассандрой, продолжая прятаться за колоннами, смотрели на нее во все глаза и молчали. Она тоже смотрела на нас; глаза у нее были лучисто-карие, почти желтые. Девочка Петрона кашлянула; желтое платье снова свисло до щиколоток; в руке она по-прежнему держала потрепанный чемодан.

– Мои дочки стесняются, – сказала мама. – Но привыкнут.

Они зашли в дом. Мамин голос медленно отдалялся, как звук уходящего поезда.

– Давай покажу тебе твою комнату.

Когда в доме появлялась новая служанка, мы с Кассандрой всегда чувствовали себя странно, поэтому шли в мамину комнату и смотрели мексиканские мыльные оперы до одурения, а потом переключали на англоязычный канал и смотрели «Поющие под дождем». Дважды в час фильм прерывались выпусками новостей. Мы уже привыкли, но все же недовольно ворчали. Я корчила гримасу и подпирала голову рукой, а репортерша перечисляла загадочные аббревиатуры: ФАРК 4, АНО 5, АДБ 6, ОСС 7, ООН, БДМН 8. Она рассказывала, что одна аббревиатура сделала с другой, но иногда называла просто имя. Обычное имя.

Имя и фамилию. Пабло Эскобар 9. И в океане загадочных аббревиатур это простое имя казалось рыбкой, разрезающей воды, чем-то, за что я могла ухватиться, чем-то, что отпечатывалось в памяти.

Потом опять начинался фильм: песни, желтые плащи, белые лица с розовыми щеками. Северная Америка казалась таким приятным местом. Дождь блестел на черном, вела борьбу с наркобизнесом.

как деготь, асфальте, у всех полицейских были хорошие манеры и твердые принципы. Нас это поражало. Мама всегда отделывалась от штрафов, пустив в ход хлопанье ресничками, мольбы и двадцатитысячную купюру. Подкупить полицейских в Колумбии ничего не стоило. Как и чиновников, нотариусов и судей, которым мама всегда приплачивала, чтобы ее пропустили вперед очереди, а ее заявку положили на верх стопки. Кассандра утыкалась носом в экран и подражала Лине Ламонт, красивой светловолосой актрисе, которая говорила ужасно неприятно, в нос. «Какой ужа-а-сный мужчина», – повторяла она, и мы смеялись. Она повторяла эту фразу много раз, и в конце концов от смеха мы валились на спины.

3

Дохлая мошка

Вдоме Петрона получила первые инструкции: ей предписывалось стирать, гладить и штопать одежду; оттирать полы, готовить, стелить постели, поливать цветы, подметать пол и взбивать подушки. Петрона не выглядела на тринадцать, хотя мама сказала, что ей именно столько. Лицо у нее было серое, глаза потухшие, как у старухи. Волосы подстрижены коротко, как у мальчика. Она носила белый фартук с кружевной оторочкой, как у парадной скатерти. Костяшки пальцев у нее всегда были красные.

Каждый день Петрона заканчивала работы в шесть. Ее комната была в задней части дома, за крытым патио. Возвращаясь из школы, мы с Кассандрой находили ее там: она сидела на кровати и слушала радио: из-под двери доносились приглушенные голоса мужчин, певших под тихую гитару. Мы ясно видели ее через незанавешенное окно. Петрона сидела неподвижно, прижав руки к груди. Иногда она раскачивалась, но обычно сидела, как безжизненная тряпичная кукла. О чем она думала, закрыв глаза? Подглядывая за ней, я воображала, что внутри Петроны все каменеет и, если оставить ее в покое, она превратится в камень. Иногда я была уверена, что уже почти превратилась, потому что ее щеки через стекло казались серыми, а грудь не вздымалась при дыхании. Петрона напоминала статую из гладкого гипса, какие выставляют во дворах частных домов и на площадях по всей Боготе: мама говорила, что это святые, но папа возражал, что это просто люди, которые сделали что-то хорошее и примечательное.

В доме за Петроной повсюду тянулся шлейф молчания. Ступала она беззвучно. Нарочно поднимала и ставила ноги поочередно, бесшумно, как кошка. Единственным звуком, возвещавшим о ее появлении, был плеск мыльной воды в большом зеленом ведре, которое она несла на второй этаж, держась за ручку обеими руками; вот тогда она ступала тяжело как слон.

Я слышала ее натужное дыхание, когда она таскала вещи вверх и вниз. Подносы с едой, швабры, мешки с одеждой, коробки с игрушками, чистящие и дезинфицирующие средства. Услышав первые охи и вздохи, я бросала на кровати недоделанную домашку и вставала у двери нашей общей с Кассандрой комнаты. Дверь открывалась налево, на лестничную площадку. Я смотрела на Петрону, а та смотрела на меня и вяло улыбалась. Потом, кашлянув, спускалась вниз и шла в мамину комнату. Я воображала, что в горле Петроны застрял кусок меха, ворсинки опутали ее голосовые связки, и потому она молчит; когда она откашливалась, мех слегка подрагивал и снова замирал, бархатный, как волосистый фрукт.

Оттого что Петрона всегда молчала, мама нервничала.

Мама очень старалась, чтобы Петрона заговорила. Она рассказывала бесконечные истории о своей семье с северо-востока, о своем детстве, об индейской бабушке, о том, как видела привидения. Но Петрона никогда ничего не рассказывала. Она лишь поддакивала маме: «Sí, сеньора Альма; no, сеньора Альма», и качала головой, желая выразить удивление или недоумение.

Нас с Кассандрой интриговало ее молчание. Мы специально крутились рядом, ждали, заговорит ли она с мамой. Решили, что она как уличная кошка, которую можно приманить блюдцем молока. Считали слоги, когда она удосуживалась что-то сказать. Соединяя кончик большого пальца с кончиками остальных пальцев, повторяли ее слоги про себя. Считали медленно и упорно и в конце концов пришли к выводу, что она никогда не произносила больше шести слогов подряд. Мы начали думать, что Петрона – поэтесса или, может, заколдована.