Имя Царицы

— Царица зовёт.

Бакет заплетала Нефрет косу перед дворцом — собственноручно, сплюнув на расчёску, — и совала ей за пазуху свой амулет, узел Исиды, потёртый, красный, пахнущий старостью и мятой. Мерит кружила рядом с глазами, как луны, шепча «дворец!» и «серебро!» и «а убийца правда весь в кровище?», пока Бакет не погнала её прочь полотенцем.

— С царицей говори, как со мной: правду. Она слышит ложь, как ты — имена. И не смотри ей в рот, дочь Нила: у неё там весь Египет. И про папирус со столбиком — скажи. Про всё скажи. Того, кто молчит перед царицей, змея сама душит — и правильно делает.

По дороге во дворец Хор молчал целых сто шагов, что, как уже поняла Нефрет, было для него подвигом. Город между тем жил своей серединой дня: осёл с корзинами тёрся боком о стену и ругался на весь переулок, пивоварка выставляла кувшины и кричала цену, мальчишки гоняли по канаве глиняного крокодила. Над пилонами Ипет-Исута стояли флаги — длинные, красные, ленивые от безветрия.

— Ты вчера была на западном берегу, — сказал Хор на сто первом шаге.

Она не ответила.

— У тебя сандалии в белой пыли, — сказал он. — На восточном берегу пыль красная. Я офицер. Я замечаю.

— Ты всех девушек по сандалиям читаешь?

— Только тех, кого спасаю. Остальных мне не успевают убить.

Она шла и слушала — не его слова, а его. У него было имя, и оно звучало ясно, как звучат вещи, сделанные на совесть: короткое, крылатое, соколиное. Обычно ей надо было напрячься, приставить ухо к миру, — а его имя гремело само, без спроса, и Нефрет это раздражало, как раздражает слишком яркий свет, когда хочешь рассмотреть лицо. Где-то глубоко в этом имени сидела странность — оборванное эхо, будто струну когда-то надрезали и она не дозвучала, — но Нефрет не стала к ней прислушиваться. Нечего лезть в чужие имена. Особенно в имена тех, кто будет рядом днём и ночью.

У дворцового сада Нефрет увидела мальчика. Он был ещё подростком, стоял в тени сикоморы с луком, который был ему выше пояса, и натягивал тетиву с серьёзностью полководца; губы у него дрожали от натуги. Стрела ушла в мишень — в самый край, но в мишень, — и мальчик оглянулся на солдат не по-детски: не «похвалите», а «видели? запомните». Солдаты поклонились. Хор тоже поклонился, и Нефрет заметила, что поклонился он мальчику так, как не кланялся потом никому в этом дворце, — легко и до земли.

— Юный царь? — спросила она.

— Юный царь, — сказал Хор, и всё, что было в его голосе, уместилось в эти два слова: и гордость, и жалость, и нетерпение. — Ему нужны войны. А у нас мир, царица и обелиски. Мальчик растёт, а слава не ждёт.

— Ты о нём или о себе?

Хор посмотрел на неё в первый раз без усмешки и не ответил.

Солдаты у сикоморы смотрели на них — на офицера царского дома, который ведёт во дворец храмовую певицу в перепачканной кровью килте. Нефрет знала, как такие взгляды складываются в слухи: один взгляд — одно зерно, к вечеру — мешок. Ей было всё равно. У неё за пазухой лежал чужой амулет, чужой воск и чужая смерть, и на их фоне зерно не весило ничего.

Приёмную залу Нефрет запомнила так. Пол был выкрашен связанными врагами — по ним ступали сандалии, и враги терпели. Колонны стояли лотосами, расписанные до самого верха, где темнело от дыма лампад. Пахло миррой, чернилами и львом: у дальней стены, на короткой золотой цепи, лежал лев и спал. Писцы выходили задом, царица слушала последний доклад — о ячмене, о нубийском золоте, о красном камне для новой капеллы, — слушала и резала:

— Не «примерно столько мешков». Число. Я не принимаю «примерно» от людей, которые умеют считать.

Потом зала опустела, и остались они втроём: царица, Нефрет и лев. Хор стоял у дверей, статуя статуей.

Хатшепсут была в простом белом платье и в двойной короне, и корона сидела на ней, как сидит на своём месте вещь. Лицо у неё было круглое, спокойное, не первой молодости, а глаза — те самые, про которые Бакет сказала: слышит ложь. Нефрет стояла на расписных врагах и чувствовала, как у неё потеют ступни.

— Расскажи, что ты слышала на том берегу, — сказала царица. Без «певица», без «дочь», без ничего.

Нефрет рассказала. Струну, которую режут изнутри. Скребок. Чёрный воск и смолу чужих гор. Папирус, где имена лежат столбиком, и верхние — мёртвые, вычеркнутые. Тень, что не смогла докричать. И человека, у которого нет имени, — дыру, что смотрит глазами.

Когда она кончила, царица спросила:

— В том списке. Были там имена живых?

Нефрет закрыла глаза, чтобы видеть то, что слышала. Лист. Столбик. Верхние — мёртвая чернильная тишина. Ниже — тонкое пищание, как пищат птенцы в гнезде, не зная, чья тень накрыла гнездо.

— Были, — сказала она. — Много. Они ещё звучали. Я не знала их лиц.

— Теперь знаешь одно. Начальника двойного амбара. — Царица сказала это ровно, но кольцо на её руке вдруг врезалось в подлокотник. — Он ещё дышит, пока ты здесь стоишь. К вечеру — посмотрим. — Она откинулась назад. — Ты видишь, как это делается, певица? Меня не тронут в лоб. Меня раздевают по нитке: казна, флот, амбары, песнопения. Когда со всеми, кто ставил мне корону, случится бледная смерть, останется вопрос, который зададут в храме шёпотом: а была ли она? Так убирают не женщину. Так убирают имя.

Она помолчала, и Нефрет показалось, что пять тонов над её головой на мгновение сбились, как сбивается хор, когда у певца перехватит дыхание.

— Что ты слышишь сейчас? — спросила царица.

Нефрет послушала. Опахала — шорох и перья. Водяные часы у стены — капля, капля, тонкое имя меди. Лев во сне — золотое, ленивое, огромное имя. И над всем этим, как над городом стоит гора, — пять имён, пять звуков, сложенных в один аккорд: звонкий, как утренняя стража; глубокий, как Нил в разлив; женский, тёплый, материнский; короткий, как удар ножа; и под ними всеми, самый глубокий — Маат-ка-Ра, Правда-есть-душа-Ра, имя, от которого гудел пол.

Её горло сдвинулось само. Она едва успела проглотить звук.

— Не произноси, — тихо сказала царица. — Некоторые имена держат мир. Ты умеешь держать их в себе?

— Учусь, — сказала Нефрет.

— Учи быстрее. — Царица встала и подошла близко; она была ниже Нефрет ростом, и это ничего не меняло. — Два года мои люди умирают бледной смертью. Казначей, что держал мою казну. Корабельщик, что водил мои суда. Жрица Мут, что пела мне в ночи. Их хоронили, а наутро вдова спрашивает, кого хоронили. Жрецы говорят — дурные сны. Я говорю — война. — Она помолчала. — У меня есть сто глаз и сто рук, певица. У меня нет ушей, которые слышат то, что слышишь ты. Будешь моими ушами.

— Я певица, — сказала Нефрет.

— Именно, — сказала царица. — Певица. Пой мне того, у кого нет имени.

Она сняла с пальца кольцо — тяжёлое, золотое, с крошечным картушем — и положила его Нефрет на ладонь.

— Кто увидит это, тот откроет тебе дверь, в которую не положено стучать. Не потеряй. Такие вещи возвращают либо в целости, либо вместе с рукой.

Нефрет хотела сказать: я боюсь. Я пою мёртвым. Я не умею. Вместо этого она услышала свой собственный голос:

— Что будет мне за это?

Царица улыбнулась — впервые, и улыбка у неё была как при удачно начатом торге.

— Защита. Золото. И запись, — сказала она. — В храмовых книгах есть строка о девочке, найденной у ворот восемнадцать лет назад. Там есть имя той, кто оставила корзину. Я прикажу найти эту строку.

Нефрет перестала чувствовать пол под ногами. Она кивнула.

— Офицер, — сказала царица, не оборачиваясь. — Шаг вперёд.

Хор шагнул и встал на колено.

— Ты будешь её тенью. Днём и ночью.

— Царица, — сказал Хор в пол. — Я присягал дому юного царя.

Опахало за царским креслом остановилось. Лев во сне дёрнул лапой.

— Ты присягал Египту, — сказала царица мягко. — Или у тебя две присяги, офицер? Тогда выбери ту, что уже умеет тянуть лук.

Нефрет не поняла. Хор понял: она увидела, как у него напряглась шея. Он стоял на колене три удара сердца дольше, чем положено, потом сказал:

— Буду её тенью.

— Вот и хорошо, — сказала царица и повернулась к писцам, которые уже ползли обратно в залу задом наперёд. — Тень, при певице. Певица, при мне. Все при деле, как я люблю.

Их выпустили из дворца, когда солнце стояло уже низко и тени от пилонов лежали через дорогу, как лежат усталые рабочие. Нефрет шла и держала за пазухой узел Исиды, чужой, тёплый. Хор шёл рядом и молчал — на этот раз, кажется, всерьёз.

— Она не права в одном, — сказал он наконец. — Я не выбирал между двумя присягами. Я выбирал между троном и тобой. И вот что смешно, певица: я даже не помешкал.

Он сказал это вперёд, в дорогу, и больше не сказал ничего до самого дома певиц, а Нефрет шла и думала, что соколиные имена нельзя слушать так внимательно, потому что в них слышно, чего в словах нет.

У дома певиц их ждала Бакет, а с ней — человек из храмовой стражи, взмокший от бега. Он не дал им войти; он сказал всё с порога, торопливо, глядя в сторону.

Начальника двойного амбара Амуна нашли мёртвым в его постели — тихо, во сне, лицо спокойное. Жена его сидит у тела и спрашивает всех, кого это хоронят: не может вспомнить. На дверях амбара, где он вёл учёт, его имя соскоблено и залито чёрным воском. А ещё стражник сказал, понизив голос, что этот начальник амбара был из тех, кто при коронации подавал царице двойную корону.

Бакет очертила знак Исиды. Хор выругался сквозь зубы, совсем не по-офицерски. Потом он снял с пояса что-то маленькое и сунул Нефрет в руку: свисток из козлиной кости, какими созывают рекрутов.

— Сплю у ворот, — сказал он. — Не в доме, я ж не свинья, чтоб спать у женщин под окнами без спроса. Свистнешь — приду. Не свистнешь — всё равно приду, так что лучше свистни, и мы оба будем знать, зачем я пришёл.

Он ушёл, насвистывая утренний гимн — все строки верно, одну за другой, и Нефрет подумала, что вот же он, тот самый случай: человек, которого ей подсунула судьба, поёт точнее, чем иные жрецы.

Мерит спала, свернувшись, и во сне что-то выторговывала. Бакет сидела над Нефрет, пока та не притворилась спящей, и только тогда ушла, шаркая, в свою каморку.

А Нефрет достала из-за пазухи лоскут с застывшим воском и смотрела на него, и думала только об одном: в том папирусе, при свете факела, столбик имён был длинным.

На много ночей его бы хватило.