Абсолютная альтернатива

Согласно данным энциклопедии, за время правления ничтожного, глупого и никчёмного царя Николая выплавка чугуна в России возросла на 160%.

Выплавка стали – на 217%.

Добыча угля – на 129%.

Нефти – на 1475%.

И так далее, и так далее.

Я мог бы возразить, что указанные отрасли не являлись для России традиционными, и до Николая Второго их просто не существовало, однако данные классического российского экспорта – показатели сбора хлебов – за тот же период времени росли в полтора раза в год!

Потрясающим примером фантастического прорыва служили и железные дороги. Их протяжённость за время правления Николая увеличилась на 60% и превысила абсолютные показатели любой европейской державы. Общий же средний прирост промышленности и торговли во всех отраслях российской индустрии составлял более 12% в год.

Двенадцать процентов – каждый год!

Я не готов был ответить за Европу и Соединённые Штаты, хотя в «энциклопедии» эти страны упоминались, однако мог поклясться, что ни один из правителей России, за всю её историю, включая упомянутую «советскую» индустриализацию, взятую в реальных, а не бумажных показателях, не мог похвастаться чем-то подобным даже близко, даже в самых дерзких своих мечтах.

Но это было не всё.

Ежегодный прирост населения Российской Империи за время правления Николая Второго превышал 5% в год. Не в какой-то в отдельно взятый год, а в каждый год, рассчитанный из общих показателей за период. На период Фокальной точки, указанная цифра превышала показатель любой другой страны мира, включая колониальные Индию и Китай.

Да-да, это не ошибка – по приросту населения Российская империя опережала Индию и Китай!

Никогда, ни в одной державе совместный успех экономики и социальной сферы не выглядел столь глобальным и показательным. Могучая динамика чувствовалась повсюду, и темпы развития поражали не только историков будущего, составлявших, очевидно, тексты в энциклопедию Каина, – они были наглядны и очевидны для современников. Такие понятия как «коммерческий кредит», «банковская деятельность», «биржа», «акционерная компания», не слышанные никогда ранее на Руси и введённые в оборот именно при царе Николае, прочно вошли в повседневную жизнь миллионов городских обывателей.

Разумеется, до экономического процветания в стране, отстающей от Запада веками, было невообразимо далеко. Разумеется, экономика была полна перекосов и диспропорций, которых не могло не возникнуть в столь стремительном, почти взрывообразном росте. Но подобным «оправдательным» особенностям николаевского правления никто значения не придавал.

До введения жёстких мер министром Столыпиным, террористы по-прежнему, как и полста лет назад валили чиновников направо и налево, взрывая бомбы в жилых домах и стреляя в людей на улицах среди бела дня. Демократы маниакальным упорством штамповали социалистические агитки и пропагандировали «демократические свободы», не существующие нигде кроме их собственных гениальных голов.

Каким образом активная оппозиция могла действовать при подобных головокружительных экономических успехах, оставалось для меня загадкой. Это было невозможно, немыслимо.

Единственный довод, оправдывающий сложившееся положение вещей, я мог приписать только личной мягкости и недалёкости Николая Второго.

Царь абсолютно гнушался помпы, он не пропагандировал достижения собственной внутренней политики с какой-то болезненной закомплексованностью. Люди, оскорблявшие его имя, и подрывающие сами основы государственного устройства его державы почему-то отправлялись в ссылки, условия которых зачастую напоминали проживание на отдыхе, а не развешивались на столбах и не рассаживались на электрических стульях, как делалось в либеральной «парламентской» Англии или «демократичных» Соединённых Штатах.

Поразительно, но в начале века Россия могла похвастать самым высоким заработком квалифицированных рабочих в Европе. Ни немец, ни француз, ни англичанин не получали на родном заводе столько, сколько получал русский – то был зафиксированный статистикой факт. В России проживало меньше рабочих, чем в других промышленных странах, и постоянная нехватка кадров заставляла российских фабрикантов энергичнее повышать оплату труда. Стоит ли говорить, что бунт пролетариата в стране с самым высоким заработком пролетариата, выглядел абсурдом?

Читая энциклопедию и нервно смеясь, я одним махом выплёскивал содержимое бокала в пересохшее горло. Царское пойло продирало внутренности, казалось, до шейных позвонков. Вселенная чудила вокруг меня, и то, что происходило в России, не могло, не должно было происходить!

***

Голова раскалывалась на части, а моё общее состояние напоминало скорее состояние выжатого до последней капли лимона, брошенного на обочину дороги, нежели состояние живого человеческое существа. С трудом поднявшись с дивана, где я провёл эти мучительные часы, я машинально подошёл к зеркалу – и едва узнал своё отражение.

Беспокойный сон, перегар крепкого коньяка и неотпускающее нервное напряжение украсили лицо Николая Второго нездоровым румянцем, стеклянным блеском потухших глаз и синюшными мешками под веками, будто нарисованными тушью умелым, но злым карикатуристом.

За окном Могилёв встретил нас поистине «царским» приёмом – ледяным, безжалостным утром, когда мороз, казалось, не просто кусал за щёки, а буквально впивался в плоть клыками разъярённого зверя. Особый павильон, выстроенный специально для высочайших визитов, несмотря на адский холод, был переполнен людьми – словно муравейник, потревоженный неосторожной палкой. Я проспал всю дорогу мёртвым сном затравленного сурка, но расторопный адъютант Воейков, разбуженный графом Фредериксом, успел-таки оповестить Ставку Верховного главнокомандования о приближении её номинального главы. И теперь Ставка – вся эта машинерия власти, помпезности, заносчивости и высокомерия, все генералы, адъютанты, чиновники, бездельники – выстроились в почтительном ожидании, готовые принять своего «Верховного», не подозревая, что под шинелью «обожаемого монарха» скрывается совершенно чуждый им человек с чуждой душой и ещё более чуждыми им мыслями.

Сквозь запотевшее от мороза вагонное окно перед моими глазами постепенно вырисовывалась картина, достойная кисти художника-баталиста. По мере того как поезд замедлял ход, сначала смутные тени, а затем и чёткие фигуры встречающих генералов, вытянувшихся во фрунт, обретали форму и смысл. За моей спиной, чуть склонив голову, возвышался министр граф Фредерикс, чей бархатистый голос, словно опытный экскурсовод по моей просьбе комментировал наблюдаемую картину.

– Согласно высочайшему регламенту, – начал граф свой неторопливый комментарий, тщательно подбирая слова, – Ваше Императорское Величество обязаны встречать все присутствующие в Ставке представители генералитета без исключения. – Его тонкая кисть с аристократической белизной ногтей указала на первую фигуру в строю. – Первым, как и полагается по протоколу, и ближе всех при выходе августейшей особы из вагона-салона, стоит лично Его Превосходительство генерал-адъютант Михаил Васильевич Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандования.

Граф сделал паузу, переводя взгляд на следующую фигуру.

– Вторым в этом почётном ряду – генерал-адъютант Владислав Наполеонович Клембовский, начальник гарнизона Ставки. В его ведении находятся все наличные силы охраны августейшей штаб-квартиры. – Фредерикс слегка наклонился ко мне, понизив голос. – Главным образом это войска противовоздушной обороны, инженерные части, железнодорожные батальоны, связисты, а также казачьи сотни, обеспечивающие внешний периметр и несение караульной службы.

Его указующая ладонь плавно переместилась дальше по строю:

– Далее мы видим генерала от инфантерии Дмитрия Николаевича Кондзеровского, отвечающего за снабжение армии; адмирала Александра Ивановича Русина, обеспечивающего связь с морскими силами Империи; генерал-квартирмейстера Александра Сергеевича Лукомского, курирующего авиационные части; помощника начальника штаба генерал-лейтенанта Александра Ильича Егорова. – Граф сделал почти незаметную гримасу. – А вон тот скромно стоящий господин – протопресвитер Ставки отец Шавельский, Георгий Иванович, наш духовный пастырь. И… – Фредерикс едва сдержал пренебрежительную нотку, – тот невзрачный человек чуть поодаль – господин Щусев, могилёвский генерал-губернатор..

Министр Двора обвёл взглядом остальных встречающих.

– Остальные человек двадцать пять – это специалисты Генштаба и офицеры сопровождения высшего ранга, согласно Табели. – Вдруг его брови удивлённо поползли вверх. – Бог мой, а вот и новое лицо! Если мои старые глаза не обманывают, третьим за Алексеевым возвышается Николай Иудович Иванов, бывший командующий юго-западным фронтом. – Граф задумчиво потёр переносицу. – Этот генерал от кавалерии, насколько мне известно, состоит при Генеральном штабе уже неделю как личный советник самого Алексеева… Хотя, – он вдруг смутился, – простите, Ваше Величество, вам это должно быть известно лучше меня. Ведь именно вы лично отстранили Иванова от командования фронтом и заменили его на генерала Брусилова…

– На Брусилова? – мои губы сами собой сложились в сконфуженную гримасу. – Ну, должно быть.. – Я с трудом проглотил ком в горле. Эдак и «провалиться» не долго. Царь то не настоящий. – Знаете, Владимир Борисович, после вчерашнего коньяка у меня сегодня что-то плоховато с памятью. Да и душно здесь просто невыносимо. – Резким движением я поправил воротник мундира. – Пойдёмте уже на выход, Бога ради!

Ещё толком не замерли последние вздохи паровоза, ещё колёса, стонущие от усталости, преодолевали последние сантиметры пути, как мы уже торопливо заспешили к выходу из вагона-салона. Я, разумеется, следовал впереди – не из особого тщеславия, а потому что каждая секунда в этом душном купе казалась мне уже невыносимой пыткой ожиданием.

Испуганный дежурный, завидя моё решительное движение, буквально выпорхнул вперёд и распахнул тяжёлую дверь передо мной с такой поспешностью, будто от этого зависела его жизнь. Не дожидаясь полной остановки состава, я ступил на подножку и одним резким движением спрыгнул на перрон – легко, как горный архар в ущелье.

Этот неожиданный манёвр явно озадачил встречающих – свита из встречающих генералов явно не ожидала подобного поведения от обычно вялого царя Николая. На их лицах, застывших в церемонных улыбках, промелькнуло недоумение. Вероятно, на предыдущих «высочайших визитах» первыми с поезда степенно сходили либо Воейков, либо Фредерикс, осматриваясь и давая знак к началу церемонии. Но мне было наплевать на их чинопочитание и придворные ритуалы Ведь мне оставалось быть самодержавным монархом всего несколько дней – несколько жалких, стремительно истекающих суток – и я не собирался затруднять себя этикетом.