Дух. Победишь себя — будешь непобедим!

Как-то раз приехали ребята с Дагестана. Я выдал им комплекты формы и белья. Они стали переодеваться, скидывая с себя гражданскую одежду. Одни из них протянул мне руку и представился:

— Алибеков Рамазан с Дагестана, самое красивое горное село Турага, даргинец!

— Малыш, — ответил я и также протянул ему руку.

Он с широкой улыбкой крепко сжал мою руку, прикрыв её второй рукой, слегка потряс и, как мне показалось, чуть наклонился вперёд. Это был уважительный жест с его стороны. Алибеков был крепким парнем с выпуклыми глазами, невысокого роста, больше похожий на культуриста, с кожей бронзового цвета и ярко выраженной мускулатурой. Жира на его теле совсем не было, мышцы живота выделялись большими ровными кубиками. А улыбку украшали большие ровные белые зубы.

Второй тоже представился:

— Олег Савлохов, село Эльхотово, Северная Осетия. Зови меня Пуля.

— Малыш, — я протянул ему свою ладонь для рукопожатия. И он, громко хлопнув своей ладонью о мою, пожал её.

Пуля отличался от Рамазана. Никакого спорта его тело, скорее всего, не видело, разве что уличные драки на харизме и кавказском характере.

Рамазан протянул мне свой рюкзак:

— Тебе, брат, угощайся, прямо с родных мест.

— Спасибо! — сказал я и принял рюкзак.

— Открывай, кушай, дорогой!

Развязав лямки рюкзака, я открыл его и увидел внутри плотно обёрнутый в чистую белую ткань свёрток. Пока парни переодевались, я достал его. Это был увесистый плотный низкий цилиндр, слегка выпуклый по бокам; я развернул ткань и увидел там светло-жёлтый круг адыгейского сыра. Он немного источал кисломолочный запах, который я часто слышал дома, когда мама или бабушка готовили творог. Я тут же достал нож и нарезал небольшие ломтики, которые предложил ребятам, находившимся в это время в каптёрке. Он был в меру солёный, вкус его был чистый, кисломолочный и немного пряный, с выраженным вкусом и запахом пастеризации. Я в первый раз ел такой сыр, довольно-таки вкусный, особенно на фоне ежедневной казённой еды.

Ребята переоделись, поблагодарили меня за подбор формы по соответствующим размерам и довольные ушли. Напоследок я сказал им, что они могут приходить и брать из своей еды то, что они оставили, пока не испортилось.

— Спасибо, брат, — сказал Рамазан. — У нас ещё домашние пирожки в желудках, кушай сам.

— От души, — поблагодарил его я.

В моём запаснике за полтора месяца собралось много неуставного имущества. Я практически переехал жить в каптёрку, обосновал там кровать, сделал что-то наподобие мешка для отработки ударов, не хватало только холодильника, но это было бы уже чересчур.

Как-то, ещё в самом начале моего пребывания на учебке, мне пришла посылка из дома. Мама собрала мне различных вкусняшек, тёплые носки, положила туда своё письмо и пару писем от друзей. Носки я так и не носил, потому что зимние портянки были удобнее с сапогами и по мере загрязнения легко менялись на чистые. А вот периодическая стирка и сушка носков могла представлять некоторые проблемы.

Со вкусняшками произошёл смешной момент. Мой дед со стороны мамы был ветераном Великой Отечественной войны и по льготам получал от государства что-то вроде дополнительного пайка, куда входило сгущённое молоко в жестяных банках по 400 грамм. У бабушки же был сахарный диабет. Поэтому иногда они привозили нам излишки этого молока, что, несомненно, было огромной радостью для нас в эпоху тотального дефицита. Мама, будучи творческой личностью, использовала его, когда готовила кондитерские изделия на праздники. Кто-то их сотрудниц столовой детского сада, в котором моя мама работала кастеляншей (что-то вроде портнихи), поделилась с ней информацией о том, что молоко это можно сварить, и получится ещё вкуснее. Рассказала про весь процесс, который заключался в том, чтобы в тазу, наполненном водой, устанавливалась невскрытая банка молока, и на медленном огне кипятилась некоторое время. Мама пришла раньше с работы и решила порадовать нас новым, так сказать, блюдом. Но то ли огонь был довольно сильный, то ли банка недостаточно хорошо упакована, то ли ещё какая-то причина приключилась. Короче говоря, когда мы вечером стали собираться дома, то наблюдали такую картину. Рядом с плитой стояла стремянка, на ней мама с тряпкой и скребком, оттирающая сгустки недоваренного молока с потолка и стен. Первый опыт был неудачным, но потом она изучила вопрос более тщательно, и мы наслаждались вкуснейшими вафельными трубочками, орешками и рожками, наполненными густым тёмно-коричневым варёным сгущённым молоком. И в этой посылке было две таких банки.

Так вот. По пацанским понятиям я всё разделил между ребятами, что-то добровольно-принудительно забрали сержанты. Банки со сгущёнкой они тоже забрали. Бумажные этикетки на них отпали ещё на этапе варки, поэтому они были похожи на банки с тушёнкой, но были немного ниже. То, что осталось от посылки, поместилось в наши ладони, и я вместе с Минхо пошёл в наше логово. Там я включил в трёхлитровой банке с водой устройство типа «бульбулятор», чтобы вскипятить воду, а Минхо высыпал на стол конфеты, среди которых были и шоколадные; сверху я положил то, что было в моих руках. И мы приготовились пить чай. Не успела закипеть вода, как в комнату вошёл солдат. В руках он держал две открытые штык-ножом жестяные банки, которые были в посылке и благополучно экспроприированы сержантами.

— Товарищ сержант сказал, что они испортились, велел вернуть вам, — недоумённо сказал он.

— Ну давай, раз испортились, — я взял в руки обе банки, понюхал и, еле сдерживая смех, продолжил: — Иди скажи, что мы выкинули банки.

— Понял, — солдат, закрыв за собой дверь, пропал.

— Минхо, гуляем! — закричал я.

И без того узкие глаза моего друга от улыбки, по-моему, совсем закрылись.

— Не понял, чё за дела? — он подскочил с кровати и стал заглядывать в банки, которые я продолжал держать в руках. — Чё это такое? Пусть бы сами и выкинули, — возмутился Минхо. — Возиться с этим, в ведре потом вонять начнёт. Давай я бойца обратно позову, пусть выбросит.

— Погоди, мой азиатский друг! Ты реально не знаешь, что это?

— Не, не знаю, — теперь его глаза стали расширяться от любопытства.

— Это же варёная сгущёнка! Мамка моя сама отваривает магазинные банки со сгущённым молоком, и оно внутри становится таким. Оно в сто раз вкуснее обычного! — продолжал радоваться я. — Бери ложку, черпай!

Минхо взял первую попавшуюся под руку ложку и соскрёб ею небольшой слой не совсем однородной массы. Тихонько поднёс ложку ко рту и медленно стал пробовать, потом ещё. Его глаза снова стали сужаться, а рот расплылся в такой улыбке, что он стал похож на мультяшную лису в курятнике.

— Ну как?

— Кла-а-ассно! — протяжно ответил он.

Два лезвия, разделённые между собой спичками и перевязанные зелёной ниткой, к которым были прикручены электрические провода, воткнутые в розетку с напряжением 220 вольт, сделали своё дело: наш кипяток для чая был готов. Оставалось заварить чифирок и приступить к уничтожению остатков посылки. Что мы благополучно и сделали.

Моя беззаботная жизнь продолжалась до тех пор, пока кто-то из завистников не сдал меня офицерам, которые квартировались в доме недалеко от нашей казармы.

Капитан Матвеев, один из наших командиров, человек с жёстким характером, импульсивный, со странным чувством юмора, зашёл, как обычно, ко мне в каптёрку. Внешне по глазам и слегка заплетающемуся языку было заметно, что он немного пьян; он поинтересовался у меня, как дела, и задал вопрос:

— Знаешь, где находится офицерская квартира?

— Так точно!

— Ты когда бельё в прачечную повезёшь?

— Завтра ЗИЛ пойдёт, товарищ капитан.

— Сходи на квартиру, собери скатерти и наволочки с подушек. Сдашь всё в стирку. Всё понял? — резко спросил он меня. — На столе там приберись, и можешь куснуть там чего-нибудь, — словно с барского плеча добавил он; и, передав мне ключи от квартиры, капитан удалился.

Накинув на себя бушлат и шапку, я двинулся за территорию. Через КПП я ходил спокойно, добрался до квартиры и зашёл внутрь. «Ого! — подумал я. — Да тут никак праздник был». Посреди квартиры стоял стол, ломившийся от всяких яств. Несколько тарелок с салатами и нарезками солёной рыбы, тонко нарезанная ветчина, обложенная зелёными оливками и чёрными маслинами. Стояли вазоны, наполненные фруктами, с них свисали крупные гроздья чёрного и зелёного винограда. По центру стола важно красовалась бутылка шампанского. Такая же, но уже пустая, лежала на полу под столом. На столе ещё были несколько бутылок из-под водки и вина. Также были вскрытые красивые коробки шоколадных конфет. Признаюсь, что так богато накрытых столов я даже на гражданке не видел. Я, конечно, не голодовал на учебке, с питанием у меня было всё хорошо, с учётом периодически прибывающих новобранцев, да и в столовку я тоже мог пойти в любое время, где были и масло с хлебом, и мясная поджарка, да и красную рыбу частенько завозили. Но тут стол был шикарный!

Времени у меня было немного, надо было подготовить бельё для отправки в прачечную, поэтому я наспех собрал наволочки, сложил запачканную скатерть в узелок, который соорудил из тех же наволочек, и собрался было уже выходить. Но увиденное никак меня не отпускало. Чувствуя какую-то неловкость, я потянулся за аппетитным куском ветчины, закинул его в рот. Было очень вкусно, затем я попробовал пару кусочков рыбы. Она таяла во рту, запах сводил с ума. Я понимал, что делаю неправильные вещи, но я был словно волк в овчарне. Прихватив ещё пару яблок для парней и несколько штук шоколадных конфет, я вернулся.

Через день мне предъявили, что я обнаглел, сожрал всю еду с офицерского стола и вообще повёл себя недостойно советского солдата. Мою кровать вынесли из каптёрки в общее расположение. Но с должности каптёрщика не сняли.

Теперь я чаще находился в расположении, чем в каптёрке. Бродил между кроватями, изучил все надписи, плакаты и боевые листки в ленинской комнате. И тут, проходя мимо окон, выходящих на внешнюю территорию за забором, я заметил в одном из окон клубы дыма. Я остановился, стал присматриваться — что же там происходит? Оказалось, что все бойцы нашей роты отрабатывают атаки, броски гранат, ползают, и всё это происходит в клубах светлого дыма. Я задумался, а ведь я ни разу не ходил на такие занятия, только на теоретическую часть. Интересно, что за паскуда накапала на меня? Ведь сейчас и я мог быть там, наслаждаться «нежнейшими ароматами» нашей военной промышленности.

Срок учебки заканчивался, искать нового каптёрщика и обучить всему заново было нецелесообразно. И Деда я устраивал на своём месте. Он мне доверял, поэтому через несколько дней кровать занесли обратно.

Я сказал поставить её на место и, застелив новым постельным бельём, пошёл в ленкомнату немного позаниматься. Как раз должны были заканчиваться занятия у всей роты и Ди должен был подтянуться на тренировку.

Зайдя в ленкомнату, я скинул с себя китель с брюками и остался босиком в нижнем белье. Ох, какая у меня была крутая белуга — это было натуральное кимоно в армейском исполнении: моего размера, но широкое и удобное. Точно такое же я подогнал и другу-корейцу. Мы с ним были практически одного роста и веса. Я уже размялся, сделал растяжку и пару пумсэ — комбинации приёмов защиты и нападения в тхэквондо, выполняемые по определённым траекториям в точно установленной последовательности. Пумсэ входят в состав формальных упражнений и являются основой базовой техники тхэквондо. Тут открылась дверь, и вошёл мой друг-азиат.

— Где ходишь? Время-то идёт, — недовольно сказал я.

— Погоди, Малыш, нас тоже немного погоняли, мне даже разогреваться не надо, вся спина в мыле, — с этими словами он встал в стойку и поманил меня пальцем к себе.

— Не понял.

— Давай, как сегодня у нас на тренировке было, в форме и в сапогах.

— Что-то новенькое.

— Покажу пару приёмов, что сегодня сержанты показывали, — улыбаясь, зазывал меня он.

Ну что ж, надо одеваться. Мы встали друг напротив друга, обычные движения, и тут он, резко приблизившись, разворачивается ко мне спиной и бьёт резко, но слабо каблуком по взъёму моей стопы, после чего я, естественно, наклоняюсь вперёд, а он локтем обозначает удар мне в челюсть.

— Ну как, классная комбинация? — отпрянув от меня, спросил Минхо.

— Честно сказать, не ожидал. Надо будет отработать.

Мне нравился подход Минхо к нашим тренировкам. Всё, что он узнавал на занятиях, мы отрабатывали в свободное время. Карате немного отличается от тхэквондо, которым я занимался, но когда мы дополняли знания друг друга армейской системой рукопашного боя, то это было здорово.

Глава 8. Коллега

Став каптёрщиком, я приобрёл определённую свободу действий и передвижений. Я мог самостоятельно сходить в столовую, побродить по казарме и вне её без каких-либо проблем, заниматься спортом, которым был увлечён с детства.

И вот в очередной раз, когда я стоял и болтал с дневальным возле тумбочки, к нам в расположение пришёл каптёрщик той самой 17-й роты, положняки которой приходили в первую ночь. Он и сам был из числа тех старослужащих положняков, которые уже скоро должны были увольняться.

— Ты каптёра? — спросил он меня.

Во рту у него была спичка. Вычурно сильно заглаженная утюгом шапка была на затылке, отчего положняку приходилось немного горбиться, чтобы хоть как-то её удерживать, ремень свисал своей бляхой сильно ниже пояса, это говорило о том, что перед нами реальный положняк по сроку службы. На ногах были надеты сверкающие кирзовые сапоги, голенище которых было собрано в гармошку, что укорачивало их высоту почти в два раза. В руках он постоянно перекидывал чётки. Судя по погонам, это был не сержант, а просто солдат. По внешности это был кавказец.

— Так точно, — ответил я.

Меня сложно было перепутать с кем-то в нашей роте. Я уже достаточно неплохо освоился, моя форма была самая чистая и отглаженная, потому что я не бегал со всеми на занятиях, бушлат был чистым и, что очень важно, коротким, а поясной ремень кожаным, тогда как теперь стали выдавать так называемые «бумажные» или «деревянные» ремни.

— Расслабься, пошли, покажешь своё хозяйство. Я тоже каптёрщик с семнадцатой.

Он зашагал передо мной, как будто бы знал, куда идти. Каждый шаг его сапог-гармошек издавал металлические звуки, словно передо мной шёл подкованный конь. Каблуки сапог подбивались сапожными гвоздями, чтобы быстро не стирались при ходьбе. И когда их было очень много, или дополнительно к каблуку прибивались неуставные своеобразные подковки, то они издавали цокающий звук при каждом шаге.

Мы прошли с ним до моей каптёрки; он вошёл внутрь, огляделся, продолжая вертеть в руках свои чётки, и произнёс:

— Неплохо для духа. А это что — типа боксёрская груша? — усмехаясь, спросил он, указывая на обёрнутую матрацем и парой бушлатов стойку для полок.

— За неимением лучшего хоть так. Я и друг мой иногда отрабатываем здесь удары в паре.

— Кто такой?

— Кореец, Минхо. Он почти местный, с Артёма, что в сорока пяти километрах отсюда, карате занимался.

— Я знаю, где этат Артём. Наши туда пастрелять ганяют. Меня Ара зовут, каптёрщик с 17-й роты, а ты, я так понял, Малыш? Слышал о тебе, патаму и пришол. Пашли со мной, пакажу тебе свой спортзал, — он как будто бы специально часто произносил букву «а» в своих словах.

Я закрыл свою каптёрку и пошагал с ним, в совсем чужое для меня подразделение, без спроса и без разрешения. С солдатом, которого увидел в первый раз и только что познакомился. Мне было интересно, какой там был спортзал, потому что своего у нас не было, был только спортуголок, а весь спорт был на улице: турники, брусья, бег, полоса препятствий.

Время было перед обедом, на территории 17-й роты почти никого не было; все военнослужащие были чем-то заняты. Мы обошли с тыльной стороны здание их двухэтажной кирпичной казармы и очутились перед чёрной металлической дверью. Он достал из кармана связку ключей, прицепленную к его ремню на кожаный ремешок-тренчик. Там была целая горсть ключей разных размеров. Подобрал нужный и открыл дверь. Войдя внутрь, он включил освещение. Я увидел помещение с низким потолком, на одной из стен были небольшие окна, сквозь которые немного проходил дневной свет. С потолка свисали крепления, удерживающие тяжёлые боксёрские мешки. На полу были разложены спортивные маты не первой свежести. На стенах я увидел развешанные боксёрские перчатки, скакалки, нунчаки из дерева, обмотанные чёрной изолентой.

— Снимай сапоги, прахади в центр, — сказал он мне, при этом сам тоже быстро скинул свои «гармошки». — Показывай, что умеешь.

Я робко встал в левостороннюю стойку боксёра и приготовился, хотя даже сам не знал — к чему нужно быть готовым. Все мои спарринг-партнёры всегда были выше меня ростом, поэтому я держал руки высоко при низко опущенной голове, левое плечо прижал к подбородку. В голове всплыла та злополучная ночь с разбитой головой сержанта.

— Атакуй! — крикнул мне Ара.

Я не знал, с чего начинать: наносить удары руками, ногами или входить в сближение, навязывая борьбу? И, ничего не придумав лучше, начал движение ему навстречу, выбрасывая в джебе серии из двух ударов. Сначала он игриво уклонялся, улыбаясь во весь свой белоснежный рот с мощными зубами, затем абсолютно неожиданно для меня сделал какое-то движение, пропал с поля моего зрения, и я почувствовал резкий удар по икроножной мышце левой ноги. Удар был настолько сильный, то моя нога подлетела передо мной, перенося вес моего тела назад так, что я, немного повиснув в воздухе, всем телом рухнул на пол. Тут же его тело оказалось надо мной. Левой рукой он удерживал меня за левый лацкан кителя на груди, его локоть упёрся мне в горло, кулак правой руки нависал над моим лицом. Я слышал его дыхание, чувствовал запах недавно выкуренной сигареты, а улыбка так и продолжала сверкать на его лице.

Признав моё беспомощное положение, он отпустил меня, встал и помог подняться мне.

— Я же говорю, расслабься, салдат салагу не обидит, ты ещё даже не дух, ты запах, а запаха обижать нэльзя, нэ салидна! — с улыбкой проговорил он. — Мне нравится, когда люди спортом занимаются, — он был доволен собой. — Заниматься тут хочешь?

— Мне не разрешат, — ответил я.

— Ара решит любой вопрос. Так да или нет?

— Да, — коротко ответил я.

— Пашли, на сэгодня хватит, я аставлю ключ над входной дверью, приходи, занимайся примерно часов в шесть вечера. Если кто-то спросит, скажешь: «Ара разрешил». Мы обулись и вышли из зала.

Он проводил меня до ворот, где я шмыгнул уже на свою территорию. Тут мне стало спокойнее, я был у себя, почти как дома. Даже странное какое-то ощущение. Впоследствии я несколько раз я был в этом зале, но одному заниматься было неинтересно. И я решил попросить Ару разрешить мне ходить туда вместе с Минхо.

Я пошёл в расположение 17-й роты, чтобы найти там Ару и переговорить с ним по этому поводу. Желание было не столько безрассудным, сколько наивным. В этой роте меня, кроме моего знакомого каптёрщика, никто и не видел и не знал. Увидев меня на входе, дневальный спросил:

— Кто такой, чего надо?

— Ару ищу.

— Кого ты ищешь? — протяжно спросил дневальный.

— Ару, каптёрщика, — уточнил я.

— Иди наверх, там найдёшь, — он странно посмотрел на меня и указал мне на лестницу справа от него, ведущую на второй этаж.

Быстрым шагом я поднялся и прошёл в расположение. Если наше расположение было серовато-тёмным, то здесь была горница, наполненная светом. Все стены до уровня головы были покрашены голубой краской, а выше побелены; там, где заканчивалась краска, узкой полосой тянулась бордюрная лента. Даже кирпичные опорные столбы посреди помещения были почти незаметны. На одном даже висело зеркало. Я прошёл взлётку и дошёл до начала спального помещения. Вдруг справа передо мной возник солдат, к нему сзади подошли ещё двое. Было видно, что это старослужащие, потому что их поясные ремни сильно свисали бляхой вниз, сапоги были гармошкой и на головах, точнее затылочной её части, каким-то образом крепились заглаженные головные уборы с сильно загнутыми кокардами; кителя их были расстёгнуты до груди, вместо обычных подворотничков — графские белые подшивы.

— Стоять, — сказал первый, самый здоровый из них, на вид нерусский, я даже не смог определить, какой он, хотя бы примерно, национальности. Его большие чёрные брови придавали ему вид коршуна, готового схватить цыплёнка. Двое за ним были похожи на русских.

— Кто такой, чё тут нюхаешь? — спросил солдат, стоявший слева от него, покручивая в правой руке чётки.

Я немного растерялся, было ощущение ягнёнка, попавшего в стаю волков. Сделав полшага, отстранился назад, и за моей спиной оказался тот самый красиво выкрашенный опорный столб, на котором висело зеркало в красивой рамке.

— Я Ару ищу, думал, что он здесь, — дрожащим голосом ответил я. Дыхание моё прерывалось. Сердцебиение заметно участилось.

— Кого ты ищешь? Ару, кефан он твой, что ли? — протяжно и с явной ухмылкой спросил меня один из них. — Где ты и где Ара? — произнёс он, подняв перед собой кисть с раскрытой ладонью.

— Нет, не кефан, просто… — начал было говорить я.

И тут мне в грудь стремительно полетела нога здоровяка, обутая в сапог огромного размера, и плашмя угадал точно в живот. Это был сильный проникающий удар ногой. Мне повезло, во-первых, я увидел начало удара, во-вторых, за мной был столб, иначе я собрал бы половину всех кроватей, что были за мной. Я успел напрячь мышцы живота и сделать резкий выдох. Столб остановил моё резкое движение назад. Удар я выдержал. Но боль была страшная. Лишь бы грудная клетка выдержала. Мне показалось, что подошва его сапога полностью перекрыла моё тело спереди от ремня до горла. Мне удалось удержать дыхание за счёт резкого выдоха в момент удара и своевременного напряжения мышц живота.

— О, да ты, походу, спортсмен! — воскликнул здоровяк. — Ты посмотри, как он выдохнул, а?

— Сейчас мы проверим, на что ты способен, вешайся, душара! — добавил второй.

Будь ты хоть трижды мастером спорта по всем видам спорта, но как в кино в таких случая не прокатит. Я уже стал понимать, что принял опрометчивое решение искать в чужом расположении Ару, и готовился к расправе над собой. «Надеюсь, не убьют, — подумал я, — но не припомню, что где-то на территории я видел санчасть, чтобы меня откачали», — и приготовился к самому страшному. А эти двое стояли и похохатывали передо мной, встав в стойки каратистов. В этот момент я услышал знакомый голос:

— Э, кто тут ищет меня?

Эти двое сразу изменились в лице и поменяли стойки.

— Вот, щенок какой-то откуда-то нарисовался. Попутал чего-то, походу? — вопросительно произнёс здоровяк.

Я узнал голос за спиной, это был мой знакомый Ара, каптёрщик этой роты. Он находился справа за моей спиной, и тут я ощутил упавшую ладонь на своём плече. Он развернул меня к себе и улыбнулся.

— Я ни по-о-онял, ко мне гость пришол, ви чего, обижаете его, что ли? Друг, они тэбя обижают? — задал он вопрос, глядя на меня, и, не дожидаясь ответа, повернувшись к ним, выкрикнул: — Щто ви тут стали? Валите отсюда, если нэ умеете маих гастей встречать!

Здоровяк и двое удалились туда, откуда явились.

— Вот дебилы, лишь бы руки пачесать, я их даже в спортзал не хачу пускать, всё там ламают. Друг, ты как здесь аказался? Нармальна всё? Пашли, чай у меня попьём, — он приобнял меня и повёл в свою каптёрку.

— Я поговорить хотел по поводу друга своего. Разреши нам вместе ходить в твой зал. У нас ленкомната совсем не оборудована. А здесь классно! И скажи, почему они тебя послушались, их же больше, и они здоровее тебя.

— Я для них и царь, и бог, и папа, и мама. Я каптёрщик, этим всё сказано! Братишка, каптёрщик в армии это сила! В зал пака ходить не палучится, там ремонт идёт. Хачу, чтобы после меня красиво асталась, мне скоро дамой, пусть думают обо мне харашо.

— Один точно будет так думать, — улыбнулся я, массируя свой живот.

Его каптёрка была значительно больше моей. В ней царили чистота и порядок. В углу стоял маленький холодильник, из которого он достал варенье из лимонника, сливочное масло и налил вкусный заварной чай.

— Угощайся, не стесняйся. Эти тебя больше не тронут.