Читать книгу Протокол Эльдорадо (Илья Петров) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Протокол Эльдорадо
Протокол Эльдорадо
Оценить:

5

Полная версия:

Протокол Эльдорадо

— Пускай, — отмахнулся Вася, у которого после субботы азарт вернулся с прибавкой. — Мной нынче полгалактики интересуется. Я фигура.

— Дурак ты, фигура. Кто шумит — те не страшные. Страшные — кто воду пьёт да слушает.

Вася хотел отмахнуться снова, да рука на полпути опустилась. Потому что вспомнил он того сухого капитана, что раскусил его на бочке и ушёл, ничего не прибавив, — а этот, в углу, не усмехался даже. Этот просто пил воду, и в спокойствии его сидело то самое, чего Вася за всю свою тихую жизнь у трубы боялся пуще всего, — внимание. Спокойное, неторопливое, профессиональное внимание того, кто никуда не спешит, ибо знает: добыча не уйдёт.

Вася посмотрел на свой пузырёк, выложенный на стол между ним и Лазарём, на мутную каплю своей жизни, и впервые не стал считать — складывать было не из чего. Он только подумал, что берёг эту склянку как кормилицу, а она всё это время была наживкой; и крючок в ней он разглядел лишь теперь, когда поплавок уже повело.

И где-то наверху, над тихим человеком, был свой тихий человек, а над тем — ещё, до самого верха, где уже никого; и копоть с эталонного ворота не отчистил бы никто, и за пузырьком уже шли, и Развязку уже вычеркнули, — а на станции всё горел синий фонарь Лазаря, лился из терминала дешёвый грош, и капитаны улетали в незастрахованную тьму по три капли, как улетали всегда.

Так в Эльдорадо, господа, и не пришёл ни один рейс. Эльдорадо на то и Эльдорадо. Даже за наживкой.

Книга вторая. Мёртвая тяга

Глава первая

В которой узел задыхается, а Сухой считает портовые сборы

У всякого закрытого клапана есть свой звук — короткое шипение стравливаемого давления, с каким умирает то, по чему больше ничего не потечёт. На третьем причальном рукаве Развязки этот звук тянулся уже минут пять, потому что портовый клерк, тщедушный человечек в форменной куртке на размер больше нужного, заваривал магистраль не торопясь, со вкусом чиновника, которому впервые за месяц нашлось чем себя занять.

— Не части, слышь, — сипел над ним капитан сухогруза, последний, кого этот рукав ещё обслуживал, мужик с лицом, пропечённым корабельным загаром до цвета старой меди. — Мне через час отваливать, а ты мне горловину под пломбу ведёшь. Где я заправлюсь, на тебе, что ли?

— А нигде, — отвечал клерк, не оборачиваясь и любуясь швом. — Развязку с карты сняли, гражданин. Сертифицированного топлива тут больше не отпускают, а несертифицированное вам же дороже выйдет, когда досмотр на въезде тягу запрёт. Так что вы не отваливайте, вы продавайте корабль да и оседайте. У нас тут теперь тихо.

Капитан сказал, где он видал и клерка, и тишину, и всю Корпорацию с её картой, — длинно, с морской изобретательностью, от которой у проходившей мимо торговки пирожками заложило уши. Но в голосе его под бранью стояло не возмущение, а растерянность человека, у которого из-под ног вынули профессию, и брань эта была последним, что у него осталось бесплатного.

Так умирала Развязка — не от удара, а от вычёркивания.

Месяц назад мелкий калибровщик по имени Вася одурачил приехавшего с большой земли эмиссара, опозорил его сертификацию на весь эфир и отстоял право узла торговать дешёвым. В кабаках от Нептуна до пояса Койпера историю эту пересказывали уже как былину, и калибровщик в пересказах делался хитрее, а Корпорация глупее с каждой переправой. Смеялись долго. А Корпорация не стала ни мстить, ни спорить — она вынула из реестра одну строку, ту, где Развязка значилась застрахованным узлом, и этого хватило. Корабли, что возили груз под гарантию, обходить Развязку начали тихо, без объявлений, как обходят дом, в котором, говорят, болеют. За месяц из пяти причальных рукавов работали два, и портовый клерк опечатывал третий с той ленцой, с какой могильщик равняет холмик: спешить покойник не велит.

Сверху, с диспетчерской вышки, всё это складывалось в одну картину медленного остывания. Но диктору этой истории высота наскучила, и он спустился туда, где остывание имело лица, голоса и запах, — в питейное заведение под синей лампой, единственное на узле место, где ещё толклись живые.

У Лазаря пахло, как всегда, пережжённым синтетическим жиром и дешёвым куревом, только запах этот теперь не тонул в гомоне, а стоял в пустоте голо, как стоит он в комнате больного. Из сорока столов держали гостей четыре. Сам Лазарь, желтолицый, тощий, с руками в застарелых ожогах корабельного камбуза, тёр стакан полотенцем, которое грязнило вернее, чем мыло, — тёр не для чистоты, а чтоб занять руки, потому что наливать стало почти некому, а стоять за стойкой сложа руки кабатчик не умеет. Единственный его живой глаз — второй, стеклянный, глядел всегда чуть в сторону и в вечность — прошёлся по залу и остановился на дальнем столе.

За дальним столом, спиной к переборке и лицом к двери, сидел человек и пил воду.

Воду, не пойло, — и это в кабаке было заявление почище любого. На столе перед ним лежал раскрытый нейровизор, по которому ползли цифры, и человек глядел в них так, как смотрят не в бумагу, а в диагноз. Жилистый, поджарый, с лицом, по которому не прочесть ни лет, ни мыслей, он был тут единственным, кого Лазарь не мог обмерить с одного взгляда, — а Лазарь обмерял с одного взгляда даже Корпорацию. Кличка у него была Сухой — за то, что и телом сух, и на слово, и на дружбу скуп; настоящего имени на Развязке не спрашивали, а сам он не предлагал. Тот самый, что месяц назад, когда весь узел ревел и качался на Васиной речи, один не темнел лицом со всеми, а в наставшей щербинке тишины негромко сказал калибровщику, что поёт тот не за общину, а за свой пузырёк, — понял, что Вася не зажигает толпу, а спасает свою шкуру. Сказал, усмехнулся углом рта, повернулся и пошёл к белому борту, не дожидаясь, чем кончится. Чем кончится, он угадал и так.

Цифры на нейровизоре складывались в приговор, и приговор был арифметический, оттого неоспоримый. «Сквозняк» — корабль Сухого, сверхтяжёлый рудовоз, с виду уродливый, как сжатый кулак, и такой же надёжный, — стоял у второго рукава порожняком. Порожний трюм не приносит ни гроша, а стоянка гроши пожирает: портовый сбор капал каждые сутки, мелкий, упорный, и за две недели простоя сточил ровно столько, сколько «Сквозняк» брал за добрый рейс. Дальше цифры расходились некрасиво. Ещё декада у причала — и сбор перевалит за стоимость самого корабля, и тогда Сухой из капитана сделается тем, чем уже сделалась половина узла: человеком, который продал борт за долги и осел, чтобы тихо вычёркиваться вместе с Развязкой.

— Долго думаешь, — сказал над ним Лазарь, ставя на стол кружку воды, которой Сухой не просил. — У тебя вода стынет, а ты её даже не пьёшь. Дурной знак. Пьющий воду хоть пьёт. А ты только глядишь.

— Гляжу, где соврали, — отозвался Сухой, не поднимая глаз от столбика. — В цифрах не врут, Лазарь. Это у вас тут все врут, а цифры — нет.

— Цифры у тебя, я смотрю, нехорошие.

— Цифры у меня честные. Это разное.

Лазарь хмыкнул, сел напротив, не спросясь, — привилегия кабатчика на умирающем узле, где гостя удерживают уже не выпивкой, а тем, что больше пойти некуда. Он смотрел, как Сухой гасит нейровизор, и под стеклянным его глазом, глядящим в вечность, живой глаз глядел в Сухого с той прямотой, какую люди позволяют себе только в конце — заведения ли, дружбы ли, света.

— Тебе бы рейс, — сказал он. — Только рейсов нет. Сертифицированные борта к нам не ходят, а несертифицированные… — Он не договорил, повёл ожогом руки в сторону двери, за которой клерк дозаваривал третий рукав. — Сам видишь, какие к нам теперь ходят.

— Вижу, — сказал Сухой. — Жду как раз такого.

И такой пришёл.

Дверь в дальнем конце вздохнула стёртой пневматикой — устало, с присвистом, как вздыхало на Развязке всё, что прежде работало исправно, — и впустила человека, при виде которого Лазарь оборвал разговор и поднялся: не из почтения, а чтобы оказаться за стойкой, на своём месте, ибо с такими гостями кабатчику сподручнее говорить через прилавок.

Вошедшего знали на узле, хотя имени его не знал никто, кроме нужных людей. Звали его Сом — за породу: широкий, оплывший, бесшумный, с маленькими глазами, посаженными по краям плоского лица так, что глядели они всегда мимо собеседника, будто высматривали течение за его спиной. Сом не возил груза и не держал трюма. Сом сводил тех, у кого есть что везти, с теми, кому везти больше нечего, и снимал свою долю с обоих, ничем не рискуя, — порода, что на умирающем узле пропадает не первой и не последней, а аккурат предпоследней, успев напоследок поживиться на чужой беде.

Он пересёк зал, не глядя по сторонам, и опустился на табурет против Сухого — медленно, обстоятельно, заняв его весь без остатка. Мягкие ладони легли на стол.

— Стоишь, капитан, — произнёс он не вопросом, а соболезнованием, и голос у него оказался под стать повадке: тихий, обволакивающий, без углов. — Вторую неделю стоишь у второго рукава. Я твою стоянку считал. Нехорошо выходит.

— Считают многие, — сказал Сухой. — Дело говори.

— А я с делом и пришёл. — Сом понизил голос, хотя в пустом зале понижать было не перед кем; понизил по привычке ремесла, как Лазарь тёр чистый стакан. — Рейс тебе, капитан. Через слепой сектор. Туда, где буи Корпорации месяц как погасли.

Слово упало, и Лазарь за стойкой замер с полотенцем. Слепой сектор не был работой. Слепой сектор был способом не дожить до седин, и все трое в пустом кабаке это знали. Корпорация гасила навигационные буи там, где списывала целые рукава Галактики, как списала Развязку; без буёв пространство переставало быть размеченной трассой и делалось тем, чем было до всякой Корпорации, — гравитационным морем без маяков, где притяжение газовых гигантов гуляло без узды, а курс держали на руках и на чутье. Туда уходили двое: те, кому уже всё равно, и те, кому слишком нужны деньги. Сухой покуда числил себя по второму разряду — но цифры на погашенном нейровизоре говорили, что граница между разрядами тоньше волоса.

Он не ответил «нет». Он спросил про груз — одним словом, и в этом слове Сом, читавший людей, как воду, услышал согласие раньше самого Сухого.

Сом не торопился выкладывать. Он сперва огляделся — не по-воровски, а по-хозяйски, прикидывая, нет ли в пустом зале лишних ушей, и, не найдя, достал из-под полы плоский футляр и положил перед Сухим две карточки груза рубашкой кверху. Перевернул он только одну.

— Это — основное. — Палец с обкусанным ногтем придавил карточку к столу. — Плазменные буры. Без лицензии, без клейма, без бумаг — сам понимаешь, для кого такие возят. Цифру назову, ты не вздрагивай.

Он назвал. Сухой не вздрогнул, но капающий где-то на дне сознания портовый сбор на мгновение умолк, придавленный этой цифрой, как умолкает сверчок, когда в комнату вносят свет. За такие деньги можно было выкупить «Сквозняк» из долгов, залатать ему дюзы и год не выходить в рейс, отъедаясь и починяясь.

— А цена цены? — спросил Сухой.

— Цена цены простая. — Сом наконец поднял маленькие глаза и поглядел не мимо, а в Сухого, и это было хуже, чем когда он глядел мимо. — Везёшь синдикату. Довезёшь — герой. Растеряешь по дороге хоть один — синдикат с тебя спишет не деньги. Они не штрафуют, капитан. Они взыскивают натурой, и натура у них одна.

Лазарь за стойкой опустил полотенце и сделал вид, что протирает другой стакан.

— Что под второй карточкой? — Сухой не притронулся к первой, и Сом отметил это одобрительно, как отмечают выдержку у игрока.

— А под второй — пустяк, для ровного счёта. — Он перевернул вторую без всякого нажима, будто извиняясь, что вообще достал. — Колония на Кадме, у самого дальнего края сектора. Рудокопы. Корпорация отрезала их за недоимку по пошлинам — ни буёв над ними, ни снабжения, ни врача. Им надобны воздушные фильтры да картриджи к регенераторам, дрянь дешёвая. Платить почти нечем, наскребли по сусекам всей колонией — выйдет тебе разве что на горючее в один конец. Я б и не поминал, да груз лёгкий, объёмистый, дыру в трюме заткнуть. Не возьмёшь — пойдёшь порожняком, дело твоё.

Между «возьмёшь» и «не возьмёшь» легла тишина, и в этой тишине Сухой молчал чуть дольше, чем требовала простая прикидка веса. Сом, читавший воду, на сей раз течения не разобрал — он глядел опять мимо, в нейровизор, прикидывая собственную долю с обоих концов.

А прикидка и впрямь была простая, и Сухой проговорил её вслух, тем голосом, каким объясняют очевидное недогадливому:

— Порожний трюм в гравитационном море — что парус без балласта. Тяжёлое вниз, к килю, лёгкое поверх, иначе на ручном ходу машину поведёт боком на первой же волне. Буры — в нижние захваты. Фильтры — в верхние. — Он кивнул сам себе, закрывая вопрос. — Беру фильтры. Под развесовку.

Всё в этих словах было правдой. Порожний рудовоз и впрямь рыскает на курсе, и балласт ему нужен, и грошовые картриджи годились в балласт не хуже щебня. От первого слова до последнего — чистая правда; и вся она была ложью, только Сухой той лжи ещё не назвал по имени, а если и расслышал в себе её краем, то задвинул туда, где у каждого лежит то, чего не достают без крайней нужды. Лёгкий груз для задыхающейся колонии он брал ради идеальной центровки массы — так он сказал Сому, так сказал себе, и Сом поверил сразу, а себе Сухой поверил почти.

— Уговорил, — сказал Сом и стал подниматься со стула — так же медленно и грузно, как давеча на него опускался. — Грузим ночью, с третьего рукава. Бумаг не жди.

— На Развязке бумаги вышли вместе со страховкой, — сказал Сухой. — Их теперь и заверить нечем.

Сом усмехнулся — не ртом, а одними веками, мимо, — обронил у стойки мелкую фишку, которую Лазарь не подобрал, и утёк за дверь, не оставив по себе ни тепла стула, ни звука шагов.

Лазарь подошёл, забрал нетронутую первую кружку, поставил свежую — повадка человека, которому надо что-то делать руками, когда сказать хочется лишнее.

— Я тут наливаю двадцать лет, — проговорил он, глядя в сторону, в стеклянную свою вечность. — На моих глазах в слепой уходили семеро. Двое вернулись. Один — без корабля, другой — без половины себя, сидит теперь на нижнем ярусе и считает заклёпки на стене, всё боится сбиться.

— А те пятеро? — спросил Сухой.

— А пятеро не вернулись вовсе. — Лазарь помолчал. — Так что я тебе скажу, капитан: те, кто остался у причала, тоже не жильцы. Только их узел хоронит лёжа, без хлопот.

— Вот и весь выбор, — сказал Сухой и поднялся. — Лёжа или на ходу. Спасибо за воду, Лазарь. За ту, что выпил, и за ту, что вылил.

Он вышел в коридор, где сквозняк нёс химическую отдушку, которой городские службы всё ещё притворялись, будто на узле есть воздух, и пошёл к второму рукаву — туда, где в багровом дежурном свете ждал его «Сквозняк», единственное во всей умирающей Развязке, что принадлежало ему целиком и не значилось ни в одном вычеркнутом реестре.

Грузили в тот час, который на Развязке называли ночью, хотя свет в коридорах горел тускло и безразлично в любое время суток. Ночь тут была не временем, а уговором: в этот час не задавали вопросов и не помнили лиц.

Буры пришли в глухих свинцовых кофрах без клейма, и носильщики, которых пригнал Сом, таскали их молча, глядя в пол, — приучены не запоминать ни груза, ни нанимателя, ни друг друга. Сухой сам разводил кофры по нижним захватам трюма, по одному, наваливаясь плечом, проверяя каждый зажим: не из заботы о синдикате, а потому что незакреплённый груз на резкой коррекции в слепом секторе обращается в кувалду и гуляет по переборкам, пока не выломает что-нибудь живое или нужное. Тяжёлое — к самому килю, к сердцу массы. Так ставят опору под дом, так кладут балласт в киль, так держится всё, что не желает опрокинуться.

Когда последний кофр сел в гнездо, от трапа отделился человек, которого Сухой поначалу принял за носильщика, — а тот не таскал ничего. Он стоял в стороне весь разгруз, опрятный, в чистой не по узлу куртке, и заносил в нейровизор каждый кофр по мере того, как тот уходил в захват. Лицо у него было устроено так, чтобы не запоминаться, — ровное, спокойное, без единой приметы, за которую цепляется память; и, досчитав, он поднял на Сухого глаза, в которых не было угрозы, и оттого сделалось холоднее, чем от любой угрозы, потому что угроза — это чувство, а здесь не ночевало никакого чувства, одна опись.

— Двадцать четыре, — сказал он. Голос подходил к лицу: ничей. — Принял двадцать четыре, сдать обязан двадцать четыре. Это я не для счёта говорю, счёт ты и сам сведёшь. Это я говорю, чтоб ты знал наперёд: недостанет хоть одного — придёт человек. Не я. Я только переписываю. Придёт другой, который переписывать не умеет, а умеет одно.

— Знаю, — сказал Сухой.

— «Знаю» говорят все. — Опись закрылась, нейровизор исчез под чистой курткой. — А после удивляются, когда он приходит. Ты не удивляйся, капитан. Удивление — это лишняя трата времени, а времени у тебя к тому часу не останется.

Он сошёл с трапа и растворился в багровом полумраке рукава так же гладко, как стоял, не оставив ни имени, ни лица — только сухое знание, что отныне где-то в большой Галактике лежит запись: двадцать четыре кофра, капитан «Сквозняка», — и что к этой записи приставлен тот, кто приводит несведённые записи в порядок одним известным ему способом.

Фильтры привезли под утро, и привезли их не люди Сома, а сами кадмийцы — двое, на грузовом боте, рядом с которым «Сквозняк» смотрелся адмиральским флагманом. Худые, с той экономной точностью движений, какая въедается в людей, привыкших дышать вполвдоха. Старший назвался Тенгизом и выгружал картриджи сам, обеими руками, прижимая к груди, как прижимают не товар, а грудного, — оно, в сущности, так и было: в этих картриджах для Кадма помещалось ровно столько вдохов, на сколько их хватит.

Расплатился он горстью разнокалиберной мелочи, среди которой попадались монеты до того старые, что Сухой и достоинства их не вспомнил.

— Мало, — сказал Тенгиз, ссыпая это Сухому в ладонь, и в голосе у него не было ни заискивания, ни стыда — одна та же сухая опись, что у человека синдиката, только опись эта вела счёт не кофрам, а вдохам. — Знаю, что мало. Больше нет. Довезёшь — на Кадме тебя будут вспоминать добром. Не довезёшь — вспоминать станет некому.

— Я не за добрую память вожу, — сказал Сухой. — Я за горючее вожу.

— За горючее, — согласился Тенгиз без обиды. — Потому про горючее и говорю: его тут, в горсти, мало. А про память — это сверх счёта. Бесплатно.

Он не улыбнулся, и Сухой не улыбнулся, но между двумя сухими людьми, привыкшими отмерять и воздух, и слова, на миг протянулось то, чему ни один не нашёл бы названия и оба не стали бы искать. Первым не выдержал Сухой — отвёл взгляд, чего за ним отродясь не водилось; ссыпал мелочь в карман, не пересчитав, — а уж этого за ним не водилось и подавно.

Картриджи он развёл по верхним захватам — лёгкое поверх тяжёлого, как сказал Сому, как сказал себе. Балласт. Развесовка. Всё верно.

«Сквозняк» отвалил от третьего рукава в тот глухой предутренний час, когда даже умирающий узел задрёмывает. Сухой выводил его вручную, не доверяя причальному автомату, давно сбоившему на Развязке, и корабль шёл тяжело, без щегольства, как идёт в гору навьюченный человек: всякий шаг весом, ни одного лишнего.

И когда рукав отпустил захваты, в рубке негромко ожил голос — ровный, бесполый, без единой зазубрины, какие оставляет на голосе жизнь.

— Курс принят, — сказал ИскИн «Сквозняка». — До границы навигационной сети четыре часа двенадцать минут. Напоминаю: за границей поправки от буёв Корпорации недоступны. Рекомендую не покидать сертифицированный коридор. Коридор отмечен зелёным.

— Знаю, что рекомендуешь, — отозвался Сухой, опускаясь в кресло и кладя ладони на истёртые рукояти ручного хода. — Ты мне это четвёртый год рекомендуешь.

— Рекомендация повторяется при каждом отклонении от сертифицированного маршрута, — без тени упрёка пояснил ИскИн. — Таково предписание.

— А я тебе четвёртый год отвечаю, что коридор твой ведёт в долговую яму, а яма не отмечена никаким зелёным.

Машина не нашлась с ответом — не потому, что обиделась, обижаться ей было нечем, а потому, что в её предписаниях не значилось графы для долговой ямы. Она помолчала ровно столько, сколько нужно на обработку, и сказала единственное, что умела:

— Не понимаю формулировки. Повторите запрос.

— Спи, — сказал Сухой. — Это не запрос. Это я так, для воздуху.

И повёл «Сквозняк» в чернеющую по курсу пустоту, где скоро должна была оборваться зелёная нить коридора и начаться море без маяков, — повёл, переговариваясь с машиной, которая не умела ни врать, ни бояться и оттого была ему сейчас единственным сносным собеседником на сотню парсеков вокруг.

Глава вторая

В которой у пространства отнимают поручни

Зелёная нить сертифицированного коридора истончилась на четвёртом часу и оборвалась без всякой торжественности — просто перестала рисоваться поверх черноты, как перестаёт тянуться за кормой кильватерный след, когда выходят из тихой воды на открытую. Вместе с нею смолкли и поправки буёв, тот неощутимый шёпот сети, что всю жизнь правил Сухому курс на доли градуса, пока он и думать забыл, что когда-то корабли ходили без этого шёпота.

— Связь с навигационной сетью потеряна, — доложил ИскИн голосом, в котором не дрогнуло ничего, потому что дрожать в нём было нечему. — Перехожу на автономное счисление. Точность не гарантируется. Повторяю: за пределами сети безопасность маршрута не обеспечивается.

— Тут вообще ничего не обеспечивается, — сказал Сухой, отключая автономное счисление, которому в этом месте была одна цена — сбить с толку. — Тут, брат, как до вашего брата. Как было, когда людей ещё не пеленали в гарантию с колыбели.

Машина не ответила: в её предписаниях не водилось графы для «как до вашего брата», и она, обработав фразу и не найдя в ней запроса, благоразумно промолчала.

А пространство впереди перестало быть дорогой и сделалось тем, чем было всегда под тонкой коростой разметки, — глубокой, тяжёлой, неосвещённой водой. Три газовых гиганта висели в секторе по углам незримой паутины, и притяжение их, не сглаженное ничьим попечением, расходилось во все стороны валами — то пологими, в которых машину лишь покачивало, то крутыми, встававшими без предупреждения там, где тяги двух соседей складывались в одну. Глаз их не видел. О них докладывал единственный уцелевший без сети прибор — древний акселерометр на аналоговой стрелке, не нуждавшийся ни в чьём шёпоте, — да ещё то место под ложечкой, которым опытный пилот чует крен раньше всякой стрелки.

Этим местом Сухой и вёл.

Вёл он не борьбой, как ведут новички, что наваливаются на каждую волну всей мощью и сгорают на полпути, спалив горючее и сорвав спину. Сухой волну не ломал — он в неё вписывался, ловя тот единственный наклон, при котором сила вала не валит, а несёт. Машина начинала клониться — он уже знал, на сколько и куда, и встречал крен короткой подачей в нужное сопло, ровно такой, чтобы выпрямить, и ни долей больше; лишняя доля была бы тратой, а тратить попусту он отучился ещё в те годы, когда учился вести.

К полудню вторых суток впереди встал вал, какого не было ещё ни одного, — два гиганта качнули паутину разом, и валы сошлись лоб в лоб, вздыбив перед «Сквозняком» незримую стену.

— Препятствие по курсу, — объявил ИскИн, у которого «препятствие» значило любое превышение нормы, от метеорной крошки до этой вот стены. — Рекомендую обход. Расчётное отклонение — сорок градусов. Топливные затраты в пределах допустимого.

— Обход — это сорок градусов лишку и полбака на них, — отозвался Сухой, не снимая ладоней с рукоятей. — А мы её насквозь возьмём. По шву.

— Во встречной волне отсутствует шов, — возразила машина буквально. — Волна однородна.

— Это у тебя в таблице она однородна. А в ней, гляди, на третьей четверти провал — гигант слева на вдохе, тянет назад. Туда и нырнём.

Шва в таблице и вправду не значилось; шов этот Сухой чуял тем же местом под ложечкой, каким чуют близкую грозу до первой молнии. Он довёл «Сквозняк» до самой стены, выждал, пока левый гигант довершит свой исполинский вдох и на четверть мгновения ослабит хватку, — и в этот зазор бросил машину, добавив ровно столько хода, сколько нужно, чтобы проскользнуть, пока створ открыт. Корабль прошёл сквозь вал в этот самый зазор, впритирку, и вышел с другой стороны в тишину, не потеряв ни капли сверх отмеренного.

— Препятствие пройдено, — сообщил ИскИн с той же ровностью, с какой докладывал бы о гибели. — Топливные затраты ниже расчётных на шестьдесят процентов. Манёвр не соответствует ни одной рекомендованной процедуре.

— Это и есть лучшая процедура, — сказал Сухой. — Та, которой нет в твоих таблицах.

Так они шли двое суток — машина, видевшая мир таблицей, и человек, видевший его наклоном под ложечкой, — и в зазоре между их зрениями кое-как умещался курс. Сухой разговаривал с ИскИном не от приязни, а оттого, что голос, пусть и не способный ни соврать, ни испугаться, всё же отзывался, а молчание глубокого сектора было такой плотности, что в нём начинал слышаться собственный пульс. К исходу вторых суток он позволил себе четыре часа — не сна, сон в этом море был непозволителен, а смены работы: закрепил рукояти, отёр лицо, задубевшее от солёного пота, и обошёл трюм, трогая рукой зажимы. У верхнего яруса, где под брезентом мирно дремали грошовые картриджи, он задержался дольше, чем нужно человеку, проверяющему балласт, — постоял, тронул серый пластиковый бок и пошёл прочь, не доведя до конца мысль, которую и не начинал.

bannerbanner