Тихий переплетчик забытых душ

Ансельм закрыл глаза, положив кончики пальцев на фотографию. Он не ожидал сильных ощущений – снимок был копией, массовым продуктом. Но через бумагу и время до него донесся слабый, разноголосый гул. Смех. Нервозное ожидание. Запах морского ветра и духотовыступающего пота под тяжелыми костюмами. И ещё… тонкую, как лезвие бритвы, нотку страха. Чей-то? Общий? Он не мог понять.

Он перешел к письмам. Их было немного. Стандартные открытки с изображением «Сирен», на которых небрежным почерком были нацарапаны фразы: «Дорогая сестра, погода стоит прекрасная, корабль великолепен…», «…скоро буду дома, скучаю ужасно…». Безликая, бытовая, предсмертная повседневность.

И тут его взгляд упал на конверт, выделявшийся среди прочих. Он был нестандартного размера, из плотной, желтоватой бумаги, а адрес был выведен изящным, каллиграфическим почерком черными, до сих пор не поблекшими чернилами:

Мисс Лилиан Грей

Каюта С-9

Пароход «Сирена»

Через королевскую почту Саутгемптона.

Письмо не было отправлено. Оно лежало здесь, в архиве, нераспечатанное, с идеально сохранившейся сургучной печатью. На печати был тот же символ: волна и пламя.

Сердце Ансельма забилось чаще. Лилиан Грей. Компаньонка. Сирота. Кто мог писать ей таким изысканным почерком? И почему письмо не было отправлено? Может, его принесли на корабль, но не успели вручить?

Элеонора, наблюдавшая за ним с другого конца комнаты, заметила его интерес.

– Ах, это, – сказала она, подходя. – Загадочный артефакт. Найден среди вещей одного из выживших.

Ансельм резко обернулся.

– Выживших? В газетах писали, что все погибли.

– Официально – да, – кивнула Элеонора. – Но история всегда имеет задний ход. Один человек сошел с «Сирен» в Саутгемптоне за час до отплытия. По слухам, по приказу капитана. Секретный курьер. Его имя не попало в окончательные списки. Он передал в музей несколько вещей много лет спустя, уже будучи стариком. В том числе это письмо. Сказал, что ему поручили отдать его мисс Грей, но он не смог найти её в последней суматохе. А потом корабль ушел. И… всё.

– Что это был за человек? Где он сейчас?

– Умер, конечно. Лет тридцать назад. Звали его Роберт Грэм. Бывший телеграфист. Весь его архив – вот эти несколько безделушек. Больше ничего.

Ансельм посмотрел на непрочитанное письмо. Оно было тяжелее, чем казалось. В нем была застывшая тайна. Он знал, что не может его вскрыть. Это было против правил. Это было бы святотатством.

Но он мог попробовать иначе.

– Можно… можно я просто подержу его? – спросил он, и его голос прозвучал странно хрипло.

Элеонора снова пристально посмотрела на него, на его руки в белых перчатках, на его лицо, на котором, должно быть, читалось не просто любопытство, а настоящая, физическая жажда.

– Будьте осторожны, – наконец сказала она. – Минуту.

Ансельм взял конверт. Через тонкую перчатку он почти ничего не чувствовал. Он закрыл глаза, стараясь отсечь все внешние шумы, сфокусироваться на объекте в руках.

Сначала – ничего. Потом, как сквозь толстый слой ваты, до него начали доходить ощущения. Тревога. Нет, сильнее – паника. Руки, дрожащие, запечатывающие конверт. Острый запах чернил и… миндаля? Яда? Нет, это был запах определенных чернил. Срочность. И еще – печаль. Глубокая, беспросветная печаль того, кто пишет, возможно, последнее послание.

И едва уловимый, женский голос, прошептавший слова, которые Ансельм не мог разобрать, но эмоция которых была ясна, как крик: Прости меня.

Он открыл глаза. Ладонь под перчаткой была влажной.

– Вы что-то нашли? – спросила Элеонора.

– Нет, – соврал Ансельм, осторожно возвращая письмо на место. – Просто… атмосфера. Благодарю вас.

Он вышел из музея, чувствуя себя опустошенным и переполненным одновременно. У него теперь было имя выжившего: Роберт Грэм. Бывший телеграфист. Возможно, тот самый «секретный курьер». И письмо к Лилиан Грей. Ключ. Один из многих.

На обратном пути в переулке он остановился, почувствовав на себе чей-то взгляд. Он обернулся. В дальнем конце, в глубокой тени арки, стояла фигура в плаще. Не женщина. Мужчина. Высокий, прямая осанка. Он не двигался, просто смотрел. Потом, прежде чем Ансельм успел что-то предпринять, фигура развернулась и исчезла в темноте, словно её и не было.

Кто-то наблюдал за ним. Кто-то знал о его расследовании.

Вернувшись в мастерскую, Ансельм запер дверь на оба замка. Он подошел к столу и снял холст с синего переплета. Он смотрел на него, на процарапанные внутри слова «спаси нас», на узор из волн и пламени.

– Хорошо, – тихо сказал он пустоте. – Я пытаюсь.

Но одной попытки было мало. Ему нужен был проводник. Нужен был кто-то, кто мог бы говорить с миром живых на их языке, пока он, Ансельм, слушал язык мертвых. Ему нужен был исследователь, историк, охотник за деталями.

Он снова сел за компьютер и нашел то, что искал: небольшое, но уважаемое историческое общество, занимавшееся морскими катастрофами. Его главой была доктор Элизабет Шоу. В её профиле значилось: «Специалист по социальной истории трансатлантических путешествий, автор монографии «Голоса из глубин: частная жизнь пассажиров „Титаника“». Она была живым архивом.

Ансельм набрал её адрес и начал писать письмо. Тщательно подбирая слова, не раскрывая всей правды, он рассказал о своем интересе к «Сирене», о некоем «семейном артефакте», связанном с кораблем, и попросил о возможности встретиться и получить профессиональную консультацию.

Отправив письмо, он почувствовал первую за этот день слабую искру чего-то, отдаленно напоминающего надежду. Он был на правильном пути. Пусть тернистом, полном теней и шепотов, но пути.

Вечером, когда стемнело, он впервые за много лет не смог усидеть за обычной работой. Его тянуло к той полке. К его переплету.

Он встал и медленно, как на эшафот, сделал те самые семь шагов. Пыль на верхней полке лежала нетронутым бархатным слоем. Его фолиант стоял немного криво, корешком к стене. Ансельм протянул руку, потом замер. Ему показалось, что от переплета исходит тихое, едва слышное жужжание. Как шум ракушки, приложенной к уху. Шум его собственного забытого моря.

Он не взял его. Не сегодня. Сегодня он собрал достаточно чужих воспоминаний. Его собственная бездна могла подождать.

Но когда он лег спать, мелодия сирены вернулась. На этот раз она была громче. И в ней слышались не только печаль и зов, но и ярость. Немая, всесокрушающая ярость обманутых и преданных.

Во сне Ансельм увидел себя стоящим на палубе тонущего корабля. В руках он держал не синий переплет, а свой собственный, темный. И страницы в нем не были пусты. Они были заполнены одним словом, снова и снова, написанным его почерком: «ВИНОВАТ».

Он проснулся с этим словом на губах, в леденящем поту, под аккомпанемент завывающего в трубах ветра. За окном бушевала настоящая буря. Атлантическая буря, пришедшая с запада, со стороны тех самых вод, где навсегда замолчала «Сирена».

Расследование только начиналось. И океан памяти, похоже, был готов выплеснуться на берег его тихой жизни.

Глава 4: Доктор Шоу и хронометр лжи

Ответ от доктора Элизабет Шоу пришел быстрее, чем Ансельм осмеливался надеяться. Всего через день в его почтовом ящике лежал конверт из плотной, кремовой бумаги с элегантным логотипом исторического общества. Почерк был четким, энергичным.

«Уважаемый господин Ансельм,

Ваше письмо заинтриговало. «Сирена» – тема, оставляющая больше вопросов, чем ответов, что, признаться, является для историка одновременно проклятием и благословением. Я буду рада встретиться и обсудить ваш «семейный артефакт». Предлагаю завтра, в четверг, в 15:00 в читальном зале нашего Общества (адрес ниже). Будьте так любезны, прихватите его с собой, если это возможно. Уверена, предметы говорят громче документов.

С уважением,

Др. Элизабет Шоу.»

Он почти физически ощущал её любопытство, пробивающееся сквозь строки. Она не просто соглашалась – она жаждала. Его предостерегала внутренняя осторожность: показывать синий переплет незнакомцу? Но её репутация была безупречной, а её знания могли быть бесценными. И фраза «предметы говорят громче документов» показалась ему паролем, знаком того, что она мыслит сходным образом.