Легенда о старом кузнеце и камне Алатырь

Илиан Рей

Легенда о старом кузнеце и камне Алатырь

Глава 1: Старый кузнец

«Не богини они, и не люди — а силы сам̀и!

Матеря тайны рока ведающие,

Повитухами Чрева они приставлены.

А зовут их Ягинями Вещими!»

Отрывок из «Легенды о Ягинях»

ПРИМЕЧАНИЕ

Эта легенда — краеугольный камень моей будущей дебютной книги «Тени Солнца» в цикле «Чёртово Колесо: Сын Человеческий». Это цельная история, которая не нуждается в продолжении, вот только оно есть.

«Не богини они, и не люди— а силы сам̀и!Матеря тайны рока ведающие,Повитухами Чрева они приставлены.А зовут их Ягинями Вещими!»Отрывок из «Легенды об Авроре»

Жил себе да был старый кузнец, на все руки молодѐц. Да вот только несчастен он был: не было у него ни жёнушки, ни детей. Одним словом — вдовец он был. И звали его Гирион.

Всю жизнь он прожил на острове-граде Софиус, что Змеиным Островом зовётся. И всю жизнь посвятил он своему ремеслу.

На всём свете не было равных ему кузнецов. Но никто из народа даже не подозревал этого. Ведь Гирион днями и ночами ковал себе что-то в кузнице, но так за всю жизнь ничего и не выковал.

«Не то!» — говорил он, — «Всё не то!».

Всё, что ни сковал старый кузнец, всё шло обратно в огонь. А потому беден он был, ведь не продал он ни единого изделия своего. И ни по чьей прихоти, даже за дары щедрые, не соглашался он ковать ни-ко-му!

Никто не знал, что Гирион так упрямо старается выковать. Народ потешался над ним, глумился. Говорили, что спятил старый кузнец, помешался на чём сам не ведает. А он всё трудился и трудился, не обращая внимания на все слухи о нём.

«Получилось!» — возрадовался однажды старик — «Вот оно!».

Он сам не понимал, что именно у него получилось, но он чувствовал, что это то самое, ради чего он жизнь положил в этой треклятой кузнице:

Толи камень, толи шар!Толи пламени пожар!Толи сталь, а толи кость!Толи око как хрусталь!Толи это что снеслось!

Толи пламени пожар!Толи сталь, а толи кость!Толи око как хрусталь!Толи это что снеслось!

Как только Гирион закончил трудиться. Небеса злато-чистые затянулись могучею да сердитою бескрайнею тучею. Хлынули ливни водопадами, загрохотали громы и молнии.

Возрадовался кузнец смене небесного настроения, — уж сильно пропотел он в кузне, что чуть удар его не хватил. Вышел из кузни да под ливень остудиться. И вот не думал он, что встретит кого — в грозу то такую. А тут, вдруг, глядит как на встречу ему, идут три одинокие женщины. Укутаны в темное, да плащами покрытые.

Изумился старик спокойствию их, да в ливень такой ненастный: а они одинокие, вечером окутанные, шли себе тихонько под вспышки зарницы да гром грохочущий.

Подошли к нему три незнакомки, и та, что возраста преклонного спрашивает:

— Не будет ли у тебя, милок, места нам, ливень переждать, в кузне иль в избе твоей?

Поразмыслил кузнец и отвечает:

— Аль, даже если б и не было, разве могу я вас одних тут в ливень такой оставить? — а сам про себя думает: «Какой же я тебе милок, не в одних ли летах мы с тобой?»

— Скорей, скорее за мной, я вас в избу проведу, — торопил их Гирион. А сам продолжает думу думать: «И как же вас угораздило оказаться в столь отдаленной части острова столичного? Тут же ни кабаков, ни таверны по близости, да ещё и в переулке столь безлюдном и неблагонадёжном.»

Завёл их кузнец к себе в хижину. Подкинул дров да хворосту в очаг домашний. Зажёг лампу, ту, что на столе почти уж затухла. И давай смотреть высматривать лица го̀стий своих. А тех и не видно совсем, только рты из под капюшона выглядывают. Кузнец замер, а гостьи и не шевелятся даже. Засуетился, вдруг, порылся в вещах и выдал им одеяния сухие да тёплые.

Первой сняла плащ с головы незнакомка, та, что у кузнеца приюта спрашивала:

Женщина-старушка, на плече её, спереди, седая коса улеглась. Косища длинная да тяжелая, прям до пояса ей. А сама старушка выпрямилась, да из горбатой и скрюченной в статную да горделивую обратилась. Лицо морщинистое, измождённое. Кожа бледная. А взор её мрачный, что смотрит из подлобья – вот только не грозный он, а усталый, измученный. Стоит она в темном балахоне, вроде и ветхий он, в то же время смотрится благородно, и сидит он прям в пору на ней. Вдруг, как зыркнет глазами незрячими, на одну из спутниц своих, — ту, что по левую руку её.

Изумился кузнец тем, что старуха вроде и старая совсем, но и будто ему самому фору даст. Сам Гирион то от ремесла своего свернувшийся в три погибели. А перед ним старушка, – не та что милостыню просит, а та, что милостыню раздаёт, да с лицом горделивым и важным.

Тут и вторая гостья скинула с себя плащ. Под плащом платье нарядное, да из всех цветов радуги. На плечах две косы пшеничные, в пол устремляются. А лик её матушки-женщины, молодостью и здоровьем пышущий. Взгляд серьёзный, но жизнерадостный, и в глазах её – синева глубокая. Губы чуть подмёрзшие да поджатые. Кожа светлая, но не бледная, — а на̀столь чистая, что свет лампы на ней блики отплясывает. Сама же она влево смотрит, на спутницу свою, что пока ещё в плаще стоит да не шевелится.

Изумился Гирион пуще прежнего. Прекрасна была та женщина. Заворожили очи её голубые да косы русые. А наряд то, наряд. Даже богачи здешние в таком не ходят. А уж в квартале, где жил кузнец только и носи черное, да серое, — слишком уж грязное место это для одеяний таких.

Вдруг и третья гостья опрокинула свой черный капюшон и показалось лицо её юное-светлое, что аж комната светом исполнилась. До того её лик был красив и прекрасен, что словно лучи зияли от улыбчивой девицы. Щеки румяные. Нос-курнос да в крапинку. Губы пухлые и налитые. А очи золотом озаряются. И вот скидывает она плащ, а под ним — платье белое, да не белое, а словно светило ночное. Волосы её — лес густой. Вьются огненно-рыжие пряди, во все стороны вниз каскадами укладываются, да на пол ластятся.

Обомлел старый кузнец, увидев девицу юную. Всё глаз не мог оторвать, — никого и ничего краше не видел он за свою долгую жизнь. Глядя на неё он забыл обо всём на свете:

О том, что болен недугами разными. О том, что любил когда-то он страстно. О том, что погибла любовь его понапрасну. О том, что был беден он и несчастен. О том, что вот только выковал он плод своих фантазий. И о том, что смотрит он и пялится уже слишком долго.

— Ох, не подойдёт моя одежда вам, — встрепенувшись молвил кузнец, — Ох, не подойдёт.

— Это ещё почему же? — сердито спросила старушка.

— Ваши одеяния, они... Они прям ваши — по-другому ведь и не скажешь.

— Нам любое одеяние к лицу, — успокаивающим голосом ответила синеокая.

Кузнец задумался над сказанным второй гостьей. И согласился:

— Истинно так, мои гостьи — ваш вид ничего не осквернит. Но мне стыдно, что я не могу предложить вам, что-то кроме холщовых балахонов.

Услышав слова кузнеца юная девица захихикала:

— Холщовый – не холщовый! Балахон – не балахон! Хи-хи-хи! — она прикрыла рот рукой, чтобы приглушить своё безудержное игривое настроение, — Разве есть одеяние, что краше самого человека? — она явно задумалась, а вопрос её был направлен точно не в сторону кузнеца.

Очаровался старик юной красавицей. Чудесным голосом в умиление приводящим. Да ребячеством её искренним. И тут же опомнился он, и задумался: «А ведь и правда. Какое бы ни было красивое одеяние, — им не скроешь уродливое нутро человека, и не скроешь истинную красоту его, каким бы ни было истрепанное и ветхое одеяние».

— Вам не обязательно снимать ваши прекрасные наряды, может огня очага будет достаточно, чтобы вы обсохли? — смутился старый кузнец, — К тому же, у меня и места то совсем нет, чтобы вы могли переодеться.

— А нам и не нужно отдельное место, батюшка. Давай ты просто отвернешься. И пока мы будем заняты, то ты расскажешь нам о трёх своих самых сильных желаниях, что душу твою греют, когда о них думаешь? — вмешалась женщина русовласая.

Избушка у Гириона и правда была совсем махонькая, такая, что ему пришлось отвернуться, пока гостьи сменят мокрое на сухое. Он также глубоко пробрался в лабиринты собственного разума, чтобы найти там ответ на вопрос синеглазой гостьи.

А сам тихонько подслушивал, о чём шепчутся незнакомки:

— Не понимаю, зачем мы здесь, матушка, Доля? Как мы вообще тут оказались? Разве он может нам как-то помочь? Ему бы самому помощь не помешала.

— Исти! — цыцнула самая старшая, после чего та сразу умолкла.

Желание кузнеца оглянуться было настолько сильным, что он было решил посмотреть на красоту женщин, хоть одним глазком, а потому начал говорить:

— А нет у меня трех желаний.

— Это как это – нет? У всех они есть! — поспорила юная-девица.

— А вот так! — подыгрывал кузнец, — У меня всего одно желание, которое бы мне грело душу!

— Не люблю лжецов! — дерзнула девица.

— Исти! — вновь цыцнула старушка. В ответ та недовольно хмыкнула.

В этот момент Гирион как раз и глянул одним глазком на обнаженных гостий — и в этот же миг вновь отвернулся. Он ни рисковал, а совсем на чуть-чуть позволил себе на старость лет увидеть нечто прекрасное. Не ясно заметили ли это женщины или нет, но виду никто не подал.

— Можешь обернуться, батюшка — мы уже всё, — сообщила матушка-женщина, — И какое же желание греет душу твою?

Женщина, уже стоявшая в холщовом мешковатом одеянии, протянула двумя руками аккуратно свернутые мокрые наряды гостий, попросила спрятать их и положить в укромное место, чтобы они не потерялись, не забылись и не попортились.

Кузнец с уважением принял этот жест и поспешно унес их в кладовую, что была за каменным очагом хижины, и положил на разогретые камни. Прямо оттуда он продолжил разговор с женщиной, прибавив в голосе:

— Моё единственное желание, которое по-истине согревает, — в этот момент рыжеволосая девица сердито буркнула, — В том, чтобы огонь моей кузницы не только воспламенял металл, но и одухотворял его, – чтобы всё, что бы я ни сковал могло быть душою живою!

— Очень любопытно... — про себя сказала синеокая женщина.

— И что же тут любопытного? — возмутилась юная-девица, — Он же просто возомнил из себя неизвестно кого!

— Тише, Исти, тише. Будь почтительнее к хозяину дома, который нас приютил.

Вернувшись из кладовой, Гирион, принёс также тёплые пледы с калёных камней, чтобы гостьи поскорее согрелись:— Вот. Возьмите. А то должно быть продрогли.

Старик передал им пледы, а затем сел на табурет подле них, у очага, чтобы огонь поворошить.

— Дедушка-кузнец, знаем мы, что этой ночью, ты точно сковал, что-то эдакое, да растакое, — так похвастайся же нам! — стала потирать ладошки юная-девица.

Опешил старик:

— А вам откуда это известно? — спросил он настороженно.

— Нам мно... — начала было Исти.

— Да-к все знают уже. Ты батюшка — кузнец. А кузнец куёт и творит. — перебила юную-девицу русовласая, взяв её под локоток, — Да и разве нет у любого кузнеца творений его? А ты, батюшка, – не любой. О тебе даже за пределами града столичного слухи расходятся.

— Коли б вы по слухам ко мне явились, то знали бы, что я старик, рассудок потерявший, да в лабиринтах ума заплутавший, – за всю жизнь ничего так и не создавший.

— А мы другие слухи слышали о тебе, батюшка, — продолжала синеокая.

— И какие это? Другие? — с любопытством, но с недоверием спросил Гирион.

— Я слышала, что ты, батюшка, выковал ни то изделие, ни то творение, а чудо само. Говорят, что чудо сие навлечет беду на род человеческий, коли в руках будет у того, кто не знает как в пользу его обратить. Но также говорят, что чудо сие — есть спасение рода человеческого, в руках того, кто ведает суть свою всемогущую.

— Враки это всё! — отрезал старик, — Это так народ надо мной потешается!

— Народу лишь бы поглумиться! Но их глумление от слепоты их, которая мешает им увидеть себя со стороны. Уж я то знаю! — вмешалась вдруг гостья-старушка, — Ты старый кузнец, который всю жизнь ковал всем людям назло, и вот ты примеряешь теперь их глумление как то, что будто бы является тобой. Разве их глумление меняет твою суть? Или сути того, что ты выковал? — продолжала она наставлять Гириона.

Гирион хотел было что-то сказать, но передумал, потому что сказать на это ему было нечего. Он подумал какое-то время и наконец смолвил:

— А какая она, моя суть? — старый кузнец не надеялся на то, что ему ответят, он лишь хотел поставить этим вопросом женщин в тупик.

Гостьи переглянулись между собой, как бы решая, кто будет говорить. Но по их виду казалось, будто решить это им не удалось.

— А тебе какую именно суть нужно? Коли кем ты был или кем станешь, или же кто ты есть сейчас? — спросила старая женщина.

Гирион почесал голову прежде чем ответить, — этого уточняющего вопроса он никак ожидать не мог:

— А разве суть не одна? Я ведь один, да уж и не помню я, менялась ли моя суть когда-либо.

— Суть меняется каждый день, пока ты не замечаешь этого, — отвечала седая мать, — Сегодня ты дал обещание, — а завтра его нарушил. Сегодня поклялся — а завтра предал клятву. Сегодня веришь в свои силы, а завтра признаешься себе в своей немощи. Сегодня ты не ждал гостей, но принял их в дом. Была бы одна суть, то была бы и одна истина.

— Ой, а для меня так вообще есть только сейчас, — добавила юная-девица, — Сейчас я вот такая, какая есть, а в следующем сейчас этой меня уже не будет! Хи-хи!

Гирион снова задумался, и чтобы хоть как-то разбавить молчание зашевелился:

— А может вам теплого чего налить? Давайте отвар травяной вам заварю?

— Не переживай за нас. Ты сам небось устал, трудился в кузнице весь день, так прими и ты заботу нашу. Ты покажи где травы твои, а я сделаю такой отвар, что детство вспомнишь, — убалтывала кузнеца старушка, — Я ведь травница настоящая, прирожденная, все рецепты в голове держу.

Старый кузнец сперва замешкался, но всё же кивнул, показав где находятся его травы. Затем сел снова на табурет и глубоко погрузился в свои мысли:

— Странно как-то получается. До сего дня, я был уверен, что моя суть не менялась никогда и вряд ли изменится. Я, что вчера, что сегодня, — был творцом и кузнечного дела мастером. Но теперь не знаю во что и верить!

— Кто я? — спросил он себя, — Будто кузнецом был не я, а лишь плод моей фантазии, который даже получил воплощение. И теперь я и не кузнец вовсе. И фантазия моя исчерпана.

В это время старуха что-то терла в ступе да приговаривала. Слова её были не разборчивы, — единственное что можно было понять — это то, что она повторяла одни и те же слова, сложенные ни то в молитву, ни то в клятву, ни меняя в них ни слов, ни последовательности, ни своей характерной окраски голоса. Такая окраска обычно присуща голосам исполнителей праздничных обрядов, которые своими гортанными звуками дополняют безудержную танцевальную музыку.

Когда колдовское дребезжание струн, нарастающие ритмы перкуссии, и обволакивающая мелодия волыни соединяются в единую какофонию звуков с пьянящим потоком певчих голосов. Так и старуха, под звуки грома постукивала пестиком в ступке, сначала медленно, затем быстрее и быстрее; заводила свою песню дребезжащим и звенящим голосом, которому подпевал вой ураганного ветра.

Такой вот, казалось бы, не гармонирующий поток звучания воссоединился даже с застоявшимся затхлым воздухом хижины старика, превращая его в особый, необыкновенно чарующий дурман.

Продолжение следует... 24.08.2026

Глава 2: Истина

Как только старуха закончила тереть травы в ступе — гроза и вой неугомонного ветра тут же стихли.

— А вот и отвар мой, — сообщила старшая женщина, прервав размышления Гирио̀на, — Вот, выпей скорее, не изнуряй себя помыслами напрасными, — старуха разлила отвар по чашкам и сели они втроем у очага греться, а хозяин уселся на крохотную табуретку, что подле него, для растопки огня очага предназначенную.

Старик-кузнец и не подумал удивляться сказанному старухой, уж долго он молчал с задумчивой гримасой и опечаленным видом.

С минуту в хижине воцарилась тишина. Только треск поленьев во власти огня усладой для ушей дополнял эту убаюкивающую тишину.

Вдохнул Гирион аромат отвара душистого, исполнил им грудь до полна. Пар отвара приятно пощипывал ему нос. Когда же он испил сам отвар, то унес его он далеко-далеко, в дни минувшие, – в годы отрочества его.

***

— Эй, Гирион! — сердито окрикнул его детский мальчишеский голос, — Неужто забыл ты, каков будет день грядущий? — темноволосый мальчишка стоял по пояс в солнце-залитом поле румяных поспевших колосьев, и смотрел он на одинокий и могучий Тис-Ясень.

В его тени сидел Гирион, будучи мальчишкой в ещё пуще юном возрасте, нежели первый мальчуган.

— Отвяжись от меня, Тифо̀н, — надрывисто ответил Гирион. Светлорусый, да раскудрявый мальчишка сидел под древом, обняв руками собственные колени и тихонько похныкивал.

— Да брось ты! Ну пошутили мы малость, подумаешь, каракули! — недовольно буркнул Тифон, — Да я тебе с десяток таких книжонок начеркаю!

— Ничерта ты не начеркаешь, уйди! Видеть тебя не хочу! — выругался малой Гирион, — Тебе всё хиханьки да хаханьки. Ты же не смыслишь ничего! КА-РА-КУ-ЛИ! Да я эти каракули Отцу хотел показать, уж он бы точно разглядел в моей КНИ-ЖОН-КЕ больше, чем просто КА-РА-КУ-ЛИ! — гримасничая и артистично всхлипывая добавил он.

— Отцу? Ну и на кой оно ему надо? Ему же до нас дела никакого нет! Он же ЦАРС-ТВОМ правит! — обезьянничал темноволосый мальчуган.

— Это до меня ему дела нет! Я прилежно учусь и следую всем заветам! А ты лодырь и бездельник! Но куда там, ты же наследник! А я лишь твоя тень, которую Отец даже не замечает, вытирая об меня ноги! Может эта КНИ-ЖОН-КА и мои КА-РА-КУ-ЛИ обратили бы наконец его внимание на меня! А ты всё уничтожил!

— Ах, вон оно что... — задумался Тифон, — Я и не думал, что у тебя настолько серьёзный план! — ядовито добавил он.

— А ты вообще когда-нибудь думал? — съязвил Гирион, — Или ты меня ещё что, – дразнишь что ли?

— Братец, тебе 11 талей от роду! Что ты можешь предложить Отцу? У него пол Авроры – Царство его! — пояснил его брат, — Если Отец и разглядел бы что-нибудь в твоей книжонке, так это точно то, чем можно камин растопить, да комод подпереть.

— Ладно тебе дуться, братец! Ты это серьёзно? Иль на что ты рассчитывал? Что покажешь ему книжечку и он полюбит тебя вместо меня? — издевательским тоном выпаливал Тифон одну фразу за другой.

Фразы были остры как раскаленный нож, что режет масло, а маслом тем, словно было сердце Гириона, который, по правде сказать, безумно любил своего Отца.

***

«Полюбит тебя вместо меня?» — эта фраза прочно застряла в голове старика-кузнеца. Настолько, что он даже не заметил, как повторял её снова и снова, снова и снова.

— Полюбит тебя вместо меня? — повторил в очередной раз Гирион и тут же пришёл в себя.

Гостьи смотрели на старого кузнеца глазами полными сожаления. Однако, та, что младше всех, Исти, – не показывала этого своим видом.

— Чего это вы ликом поникли, женщины-гостьи? — вдруг, молвил Гирион.

— Ни то ли тем вечером выковал старый кузнец, что когда-то хотел показать Отцу своему, мальчишка Гирион, в своей рукописной книжице? — спросила старшая гостья.

— Что?! — возмутился старик, — Что всё это значит?

— Не подумай ничего худого о нас, но ты сам минутами ранее поведал нам свою историю из отрочества своего, — успокаивала его синеокая женщина,

— Не серчай, батюшка, вряд ли матушка Быля хотела задеть твои чувства, уверена, что это по обыкновению не более чем её догадка.

Гирион сперва опешил. Ему и в голову не приходило, что все воспоминания он вслух проговаривал. Поразмыслив, что ответить женщине русовласой, да женщине с седою косою, он набрал воздуха в грудь и начал говорить.

— Дога-а-адка, значит? — протянул старый кузнец, после чего сделал задумчивую паузу.

— Ну хорошо, пусть будет так! Притом паще, что догадка сия и впрямь не дурна собой, — серьёзным тоном, но с толикой азарта в глазах и ехидной ухмылкой выговорил Гирион, — Да если б я показал Отцу то, что накануне сего дня выковал, то Отец мой и правда на розжиг отправил бы книжецу мою или подпёр бы ей чего.

— Н-е-е-т, в книжице той я законы Царства его описывал, — продолжал старик, — Я ведь не сочинил ни на грамм! Подлинно я был прилежным учеником и всем заветам следовал. По памяти их все помнил:

— «Чти Отца твоего Небесного и Аврору-Матушку землю твою почитай, коны их блюди, да не пренебрегай ни одним из сих, ибо в этом есть все дни жизни твоей» – сей есть Кон Истины Мироздания, камень краеугольный, иные коны породивший.

— «Внимай наставлениям Отца твоего Небесного и все дары Авроры-Матушки принимай без ропота, ибо оберег они твой от несчастий и дыхание жизни твоей есть Воля их» – сей есть кон первый свода Конов Жизни Поднебесной.

— «Всё, что за коны сии уводит, почитай законом греховным, грех порождающим, истину попирающим, смерть умножающим, – ибо не должно тебе законами руководствоваться, а должно зреть в корень себя самого и в каждую душу живую, Коны Жизни в сих изыскивать, да в жизнь их воплощать» — сей есть кон восьмой свода Конов Жизни Поднебесной.

— Не утруждай себя, милок, — вклинилась старуха, — Знаем мы коны сии.

— Коли знаете, то знайте и то, что в Царстве Отца моего я учился у десницы его, лучшего конотворца в пределах Царства его, – Джарая Премудрого! — гордо молвил Гирион.

— Что? Правда? Ты знал Джарайя? А каким он... — изумлённо вскочила с места юная-девица.

— Знаем мы и Отца твоего, Аурана Справедливого, и десницу его, Джарайя Премудрого, — перебила младшенькую синеокая женщина.

— Тогда должно быть вы знаете, что случилось после? — чуть ли ни со слезами на глазах едва выдавил из себя старик.

— Ох, и это мы знаем, милок, — вновь вмешалась старуха.

— Что же? — ядовито спросил Гирион.

— Братец твой, злобою исполнившись на Отца вашего за то, что завещал тот Царство своё тебе в наследие, прокрался ночью глубокой в почивальню его и выпустил змей ядовитых да смертоносных в покои его, а затем взял ключ от ларца заветного и выкрал завещание твоё, — с тоской в глазах говорила старая женщина.

Старик тот час же побледнел. Затряслись руки его в смятении. Отпустила рука чашку с отваром его, с грохотом чашка упала на дощатый пол его хижины. Ухватился он за сердце своё, помутнело всё в сознании, закружилась голова его, и упал он сам с табурета своего в лужу отвара излитого.

Засуетились женщины над ним, испугались. Подобрала синеокая женщина чашку из под отвара, да всучила её девице младшенькой. Выбежала Исти из хижины, набрала в чашку водицы студёной дождевой.

П̀одняли женщины старика, уложили его на лавочку, подальше от очага. Воротилась обратно в хижину Исти с водицею, и плеснула она в лицо его всё содержимое чашки.

С трудом открыл старик глаза свои. Поспешил он сесть скорее, позу лежачую сменить. Оклемался маленечко, очухался.

Оглядел он ещё раз женщин всех, гостий своих. Внимательно всмотрелся в лица их: Сперва уставился он на Былю-старицу. Пересчитал все морщины её глубокие.

Затем глянул он на Долю, женщину синеокую. Словно в омуте морском потонул его взгляд в очах её заколдованных. Моргнула, вдруг, женщина и старик тут же опомнился.

Вгляделся он в лик зияющий Исти-девицы, юной красавицы. Очаровался красотой щёк её румяных, очей сверкающих и лика её лунного, заворожился магией влас её огненных. И пришел в себя окончательно.

— Уж не шутите ли вы надо мною? Не смешны мне шутки эдакие, — недоверчиво и со всей строгостью заговорил Гирион, и не дождавшись ответа тут же продолжил — Откуда вы знаете то, о чем говорите? Ведь не так всё было! Я знаю! Я уверен! Не мог мой братец такого сотворить...

— Правду ты говоришь! Не мог он! Но всё-же сотворил! Твой подл... — сердито ответила старица.

— Но как?! — перебил её старик, — Откуда вам это известно?! Нет-нет-нет-нет-нет! Я не верю вам! — и начал он круги разводить по хижине, мечась из стороны в сторону, невнятно бубня себе что-то под нос, в край неразборчиво, да пальцы в воздух вскидывая, словно что-то высчитывая.

— Ох, милок, тяжко тебе приходилось, знаем мы, — начала Быля-старица.

— Погодите-ка! — прервал её Гирион, — Выходит вы правду всю знаете?

— Не правду ведаем мы, а Истину! — деловито вмешалась юная-девица.

— То есть как это? В чем разница то? И откуда сии познания ваши? — усыпал их вопросами старый кузнец, — Вы мне так и не ответили на последнее, хоть я трижды задал вам вопрос сей.