Шёлковые тени

Аэриан ещё несколько мгновений лежал стараясь удержать в памяти тёплое, глубокое, обволакивающее чувство. Он слышал, как издалека доносились первые звуки пробуждающейся жизни.

Лорд медленно повернул голову и посмотрел на место рядом с собой. Протянул руку, провёл ладонью по смятым тканям, по тем самым, что ночью казались мягкими, как лепестки ночных цветов.

Постепенно Аэриан начал осознавать, что внутри него что-то изменилось. Стены, которые он столько лет возводил вокруг себя теперь казались не такими несокрушимыми. В них появились трещины, сквозь которые теперь мог проникать свет. Он чувствовал себя опустошённым, но не измотанным, а словно освобождённым от лишнего груза. Как будто он наконец позволил себе быть не только лордом и воином, но и просто человеком.

Лорд сел на ложе, опустил ноги на прохладный пол и глубоко вдохнул. Утренний воздух был свежим, чистым, пах камнем, далёкими благовониями и едва уловимым следом жасмина.

Глава 2

Утро на Базаре Тысячи Ароматов в Тор-Велине разливалось по улочкам густым золотым сиропом. Солнце только-только поднялось над черепичными крышами, и его лучи, ещё не ставшие по-полуденному безжалостными, играли на медных кувшинах, мозаичных стенах и крошечных зеркальцах, развешанных над лавками.

Аэриан шёл неторопливо, чуть щурясь от яркого света и пестроты.

Перед глазами мелькали рулоны тканей. Алых, как закат, изумрудных, как листва в тени, и глубоких синих, похожих на ночное небо над пустыней. На прилавках громоздились ковры с витыми узорами. Горками лежали спелые фрукты.

Лорд остановился у лавки со специями, и волна запахов накрыла его. Корица и имбирь обжигали ноздри первой, дерзкой волной, следом мягко подступали кардамон и жасмин, а где-то в глубине этой пряной симфонии прятался ладан. Воспоминания о жрице шевельнулись в груди.

— Эй, господин, попробуй! — крикнул торговец, протягивая щепотку молотой специи на деревянной лопаточке. — Это из дальних земель, за три пустыни и два моря везли! От любой болезни помогает, а от скуки — и подавно!

Аэриан улыбнулся, взял щепотку, растер между пальцами и поднёс к носу. Аромат был густой, с горьковатой нотой, которая будоражила память и заставляла сердце биться чуть быстрее. Он кивнул торговцу и вступил в привычный танец торга.

Чуть дальше уличный музыкант выводил мелодию, похожую на шёпот ветра в пальмовых листьях. Рядом бегали дети, смеялись, хватали друг друга за руки. Их звонкий смех пробивался сквозь гул голосов, крики торговцев, стук молотков и ржание лошадей. Верблюды, величественные и невозмутимые, стояли в стороне, снисходительно взирали на людскую суету, а их длинные тени ложились на пыльную землю широкими мазками.

Проходя мимо лавки с безделушками, Аэриан задержался у витрины, где среди стеклянных бусин и резных фигурок поблескивал маленький амулет. Не раздумывая, он взял амулет и снова вступил в торг, чувствуя, как азарт вытесняет остатки утренней тяжести.

Когда сделка была заключена, Аэриан зажал амулет в ладони, ощущая его тёплую шероховатость. Он поднёс его к лицу и вдохнул воздух базара. Жасминовый, коричный, пыльный, живой.

Он двинулся дальше, позволяя базару вести себя сквозь ряды. Толпа обтекала его. Купцы с тяжёлыми кошелями, паломники в простых одеждах, воины с насторожёнными взглядами, нищие с тихими голосами. Каждый из них нёс свою историю, свой запах, свою тень, и все они сплетались в единый узор наступающего дня. Яркий и сложный, как орнамент на старинном ковре.

Солнечные блики прыгали по зеркалам, множились, рассыпались искрами, и на мгновение Аэриану показалось, что в одном из них мелькнул его не усталый, но довольный взгляд. И он улыбнулся.

Аэриан остановился у лавки с благовониями, укрытой резным навесом из тёмного дерева, увитым гирляндами сухих цветов.

Перед ним на низких медных подносах лежали свёртки с травами, крошечные глиняные горшочки, пучки сухих лепестков и тонкие палочки благовоний, сложенные веером. Хозяин лавки — старик с мудрыми, чуть прищуренными глазами — кивнул ему без слов.

Аэриан наклонился и глубоко вдохнул. Аромат жасмина окутал его. И сразу перед глазами встали тонкие пальцы жрицы, скользящие по его коже, её дыхание, смешивающееся с его собственным, тишина, в которой не было ни времени.

«Было ли это реальностью или сном?» — подумал Аэриан, и от этой мысли по спине пробежал лёгкий холодок, а следом прокатилась тёплая волна, разгоняющая сомнения. Он коснулся пальцами края подноса и снова вдохнул пряный воздух.

«Её руки… они словно знали моё тело лучше меня самого», — мелькнула мысль, и в груди всё сжалось от смеси восхищения и тоски.

Мягкий ветерок скользнул по лицу.

Где-то далеко, за рядами лавок, запела флейта.

Аэриан прикрыл глаза, позволяя себе задержаться в этом мгновении. Он чувствовал, как в нём борются два желания: вернуться туда, в покои храма, где время текло иначе, и идти дальше, навстречу новому дню, который уже звал его шорохом базарных рядов, криками торговцев и звоном монет.

Когда он снова открыл глаза, старик-торговец смотрел на него с лёгкой улыбкой. Он протянул Аэриану тонкую палочку благовония.

— Возьми, — сказал он. — Пусть этот аромат напоминает то, что трогает душу. Оно не бывает сном. Оно становится частью тебя.

Аэриан взял палочку. Тёплая, чуть шероховатая, она пахла не только жасмином, в ней слышался отзвук той ночи.

Лорд постоял ещё мгновение, вбирая в себя тень, запах, далёкую мелодию флейты, и затем пошёл вперёд, в пестроту базара.

Духота невольничьего ряда давила, подобно тяжёлому бархатному покрывалу, пропитанному запахами пота, страха и пыли, поднятой сотнями ног. Здесь краски базара сгущались до кричащих, почти болезненных оттенков. Алые покрывала, золотые нити, бирюзовые ткани — всё это рябило в глазах.

Крики торговца раскатывались над рядами, громкие и уверенные, точно он продавал не людей, а ковры или специи. Он хлопал ладонью по деревянному помосту, указывая на девушек, расхваливая их юность, гибкость, послушность. Каждый его возглас отдавался в груди Аэриана неприятным, глухим эхом. Он уже собирался отвернуться, уйти туда, где воздух чище, где разговоры идут о лошадях, винах и дорогах, а не о судьбах, выставленных на торги.

Но вдруг взгляд его зацепился за одну фигуру, и лорд замер.

Она стояла чуть в стороне, не в первом ряду. Простая одежда на ней казалась вызовом среди шёлков и блёсток, грубая ткань, лишённая украшений, подчёркивала её хрупкость. Тёмные волосы были заплетены в тугую косу. Она держала себя в руках.

Аэриан шагнул ближе, сам не понимая зачем. Он заметил изгиб бровей, дрожь ресниц, едва уловимое напряжение в плечах. Её бледность казалась не болезненной, а какой-то особенной, словно она сберегла свою чистоту среди этой пестроты. И когда она вдруг подняла глаза, лорд остановился от неожиданности.

Синие глаза. Не покорные, не умоляющие, а дерзкие. В них плескался страх, но он делал взгляд острее. Она смотрела прямо на лорда, не отводя взгляда, бросая молчаливый вызов.

В груди Аэриана дрогнуло. Это было не просто влечение. Оно вспыхнуло мгновенно, горячей волной, но тут же смешалось с удивлением, почти с растерянностью. Она так сильно отличалась от всех этих покорно опущенных голов, от тихих вздохов и дрожащих ресниц. В ней чувствовалась сила, спрятанная глубоко, как клинок в простых ножнах.

— Эта? — крикнул торговец, заметив его интерес, и хлопнул ладонью рядом с рабыней. — Молодая, тихая, послушная…

«Тихая? Послушная?» — мысленно усмехнулся Аэриан, читая в её глазах совсем другое. В её молчании не было покорности.

Шёпот зрителей окружал их. Но для Аэриана в этот миг весь базар сжался до неё, до этого пронзительного синего взгляда, до едва уловимой дрожи в изящных руках, которую она так старательно прятала.

Лорд подошёл ближе, оказавшись почти напротив. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов, и он мог разглядеть каждую деталь: лёгкий румянец, проступивший на бледных щеках, тонкую жилку, пульсирующую на шее, то, как она сжала пальцы, чтобы унять дрожь. В её эмоциях сплеталось столько противоречий: страх, что он купит её и её жизнь изменится навсегда; отчаяние от того, что выбора нет; дерзость, не позволявшая ей склониться; и эта слабая, упрямая надежда, что вдруг он окажется не таким, как остальные.

— Как тебя зовут? — спросил Аэриан, и его голос прозвучал неожиданно мягко среди криков и шёпота.

Девушка чуть приподняла подбородок. На мгновение в её глазах мелькнуло удивление, она явно не ожидала вопроса.

— Селиана, — ответила она.

Аэриан не отрывая взгляда. Он не знал, что будет дальше. Но в этот миг он чувствовал одно, что перед ним стояла не просто невольница. Перед ним была женщина, в которой горело что-то живое, настоящее, и это пламя не смогли погасить ни духота этого места, ни крики торговца, ни чужие оценивающие взгляды.

Где-то вдали снова запела флейта, и её протяжная, тягучая мелодия на мгновение пробилась сквозь шум, добавив в воздух нотку грусти. Сама музыка знала, сколько судеб решается здесь, на пыльных рядах базара, под безжалостным солнцем.

Аэриан ещё раз посмотрел на Селиану, и в его груди шевельнулось предчувствие, что эта встреча может изменить не только её день, но и его путь.

Толпа зевак обступила помост плотным полукругом. Сама базарная площадь не хотела пропустить ни слова из предстоящей игры. Воздух здесь был густ от запахов. Над рядами висел гул голосов, перебиваемый криками зазывал, стуком медных монет и звоном браслетов; солнечные лучи дробились в стеклянных бусинах и золотых перстнях, рассыпая по пыли искры света.

Аэриан подошёл к грузному торговцу. На его толстых пальцах сверкало столько золота, что казалось, будто он носит на руках маленькие короны. Его маслянистые глаза бегали по толпе, оценивая, прикидывая, взвешивая выгоду в каждом взгляде. Когда торговец заметил Аэриана, на его лице расплылась широкая, почти дружелюбная улыбка, в которой не было тепла.

— О, благородный господин, — протянул торговец не сводя с Аэриана цепкого взгляда. — Вижу, у вас тонкий вкус. Вы не из тех, кто хватает первое, что блестит. Позвольте предложить вам нечто особенное.

Он махнул рукой в сторону ряда, где стояла Селиана, и голос его тут же стал бархатным:

— Взгляните на эту жемчужину. Она стоит целого каравана! Тонкая, как стебелёк жасмина, а в глазах — целые океаны печали… Они так и манят утонуть в них.

Аэриан едва заметно прищурился, стараясь не выдать ни интереса, ни волнения. Он нарочно сделал вид, что рассматривает не Селиану, а узор на ткани, небрежно перекинутой через край прилавка. Внутри же всё кипело. Желание завладеть ею боролось с необходимостью держать лицо. Он не мог позволить себе выглядеть отчаявшимся покупателем — это сразу подняло бы цену до небес.

— Твои океаны слишком мутны, торговец, — спокойно сказал Аэриан поднимая взгляд на торговца. — Я дам половину.

Толпа вокруг тихо ахнула. Для базара такая резкость была почти оскорблением. Но Аэриан стоял неподвижно. Прямой, собранный, с лёгкой усталостью во взгляде, которая придавала ему вес.

Торговец на мгновение замер, его улыбка дрогнула, но тут же вернулась, став ещё шире, будто он только что нашёл новую лазейку.

— Половина? — он прижал руку к груди, словно был смертельно ранен такой несправедливостью. — Да за неё лорд Амир предлагал втрое больше! У этой девушки особые таланты. Она знает язык жестов, тайные танцы и умеет угадывать желания господина раньше, чем он их произнесёт.

Аэриан чуть склонил голову, будто всерьёз обдумывал эти слова, хотя в груди поднималась волна раздражения. Ему не нужны были ни танцы, ни угадывания желаний. Ему нужна была она, её дерзкие синие глаза, её упрямая гордость, спрятанная под внешней покорностью.

— Лорд Амир давно умер, — холодно ответил Аэриан, глядя торговцу в глаза. — А я жив и при деньгах. Последняя цена.

Торговец перевёл взгляд на Селиану, проверяя, не переоценил ли он свой товар. Она стояла неподвижно, опустив глаза. Затем он снова посмотрел на Аэриана и медленно, с нарочитой неохотой, кивнул.

— Хорошо, господин, — сказал он, и в его голосе теперь прозвучало признание силы противника. — Пусть будет так. Но помните, что эта жемчужина не любит грубости. Она раскрывается только в тишине и уважении.

Аэриан молча достал кошель, отсчитал монеты и положил их на прилавок. Звук падающих золотых монет прозвучал в наступившей тишине особенно громко. Каждый удар означал новый поворот судьбы.

Толпа вздохнула, расступилась, признавая завершение сделки. Кто-то из зевак пробормотал что-то одобрительное, кто-то — сожалеющее, но для Аэриана все эти голоса слились в один приглушённый гул, который уже не имел значения.

Селиану подвели к лорду, и она подняла глаза. В её взгляде не было покорности, и это заставило сердце Аэриана биться чуть быстрее. Он протянул ей руку:

— Идём. Здесь тебе больше нечего делать.

Селиана на мгновение замерла, затем, глубоко вдохнув, положила свои тонкие пальцы на его ладонь. Её рука была прохладной и дрожащей.

Они двинулись прочь от помоста, оставляя позади крики торговцев, блеск золота и гул толпы. Солнечные блики скользили по мозаичным стенам, отражались в зеркалах, рассыпались искрами по пыли, но теперь всё это казалось Аэриану лишь фоном, ярким и шумным, но пустым по сравнению с тишиной, которая возникла между ним и Селианой.

Они шли по узким улочкам, где тени от резных балконов ложились на мостовую витьеватыми узорами. Вдали звенели медные колокольчики, подвешенные над дверями лавок, и их тонкий, дрожащий звон точно отсчитывал шаги Аэриана. Каждый из них уводил его всё дальше от базара, от криков торговцев, от блеска монет, но не уводил от той тяжести, что легла на плечи.

Селиана шла рядом, не поднимая глаз, лишь изредка бросая короткие взгляды по сторонам, подобно птице, которая ещё не верит, что клетка открыта. Её тонкая фигура казалась почти невесомой, а простая и грубая одежда, подчёркивала её хрупкость.

Аэриан чувствовал на себе её сдержанное присутствие, словно рядом шёл не просто человек, а живое пламя, которое нельзя схватить рукой, но можно обжечься даже тенью. И эта мысль терзала его.

«Зачем я это делаю? Она всего лишь невольница», — прошептал ему внутренний голос,.

Но тут же, словно в ответ, вспыхивали другие мысли:

«Но её глаза… пронзительно синие и дерзкие. В них нет покорности, в них вызов».

Он снова видел, как она смотрела на него на помосте. Не умоляя, не прячась.

«Я привык брать то, что хочу, и я хочу владеть ей», — признавался он себе без прикрас. Это было честно, грубо, по-мужски прямо. Но тут же сердце сжималось от другого, нового чувства, которого он раньше не замечал в себе:

«Она заслуживает свободы».

Эта мысль кололась, как колючка, застрявшая в тонкой ткани, и чем больше он пытался её стряхнуть, тем сильнее она впивалась.

Аэриан покосился на Селиану. Она шла ровно, сохраняя тонкую невидимую границу.

«Она похожа на жриц из храма Танца и Неги», — мелькнуло в голове, и воспоминание о ночи среди благовоний и шёпота накрыло лорда тёплой, душной волной.

— Ты можешь идти медленнее, если устала, — сказал он неожиданно даже для себя, и голос его прозвучал непривычно мягко. Почти неуверенно.

Селиана чуть замедлила шаг, но головы не подняла. Лишь на мгновение её пальцы сжались в лёгкий кулачок, как будто она боролась с желанием что-то сказать. Аэриан понял, что она не верила ни в его доброту, ни в его силу, ни в то, что всё это не очередная ловушка.

Он почувствовал, как внутри снова поднимается привычная волна власти:

«Я лорд. Я купил её. Я решаю, что будет дальше».

Но тут же другая волна смывала эту уверенность:

«Ты купил не её. Ты купил её свободу. И теперь ты обязан с этим что-то сделать».

Они свернули в тихий переулок, где над головами сплетались виноградные лозы, затеняя улицу зелёным кружевом, а в крошечном дворике старик в расшитом халате разливал чай из медного чайника, и пар поднимался тонкими струйками, растворяясь в воздухе. Здесь было тише, спокойнее, и шум базара казался уже далёким сном.

Аэриан остановился, повернулся к Селиане и наконец посмотрел ей прямо в глаза. В них всё ещё была та самая дерзость, но теперь к ней примешивалась усталость. Глубокая, выматывающая, как долгая дорога без надежды на привал.

— Я не собираюсь делать тебя своей вещью, — сказал лорд, и слова дались ему тяжело. — Но пока мы не найдём, куда тебе идти, ты будешь со мной. И я не стану обращаться с тобой, как с товаром.

Селиана чуть приподняла подбородок, и в её взгляде мелькнуло удивление, смешанное с недоверием.

Аэриан почувствовал, как тяжесть немного спадает с плеч. Не вся. Он знал, что впереди ещё много разговоров, много решений, много ошибок. Но сейчас он сделал хотя бы один шаг не как властный господин, а как человек, который начинает понимать, что владеть можно вещами, но не душами. А её душа была слишком яркой, слишком живой, чтобы прятать её за тяжёлыми шторами покоев.

Ветер снова пробежал по переулку, шевеля листья винограда и принося с собой запах пряностей и свободы. Такой разной, такой желанной, такой пугающей.

Караван-сарай встречал их привычным, шумом и запахами. Сам воздух здесь был соткан из дальних дорог и чужих историй. Тяжёлые резные ворота распахнулись с протяжным скрипом, и сразу накатила волна знакомых ароматов: дым от жаровен, терпкий запах верблюжьей шерсти, пряная смесь корицы и кумина, лёгкий привкус раскалённого камня. Всё это смешивалось, оседало на коже и возвращало Аэриана в мир караванов, договоров и ночей под звёздами.

Слуги в тёмно-синих накидках почтительно склонились и тут же бесшумно скользнули вперёд, показывая путь.

Тени от арок ложились на двор широкими, прохладными полосами, и в этих тенях чудилось что-то знакомое, словно они повторяли узоры в храме Танца и Неги.

Аэриан шёл рядом с Селианой, стараясь не смотреть на неё слишком пристально, но краем глаза ловил каждое её движение. Она ступала осторожно, её недоверие висело между ними тонкой, прочной нитью.

Внутренний двор караван-сарая жил своей жизнью. Где-то звенели медные чашки, смеялись погонщики, глухо переговаривались купцы. В центре тихо журчал фонтан: вода стекала по резным камням, выточенным в виде цветов и изогнутых змей.

Слуга провёл их по крытой галерее, где под потолком висели шёлковые фонари, расписанные птицами и лунами, и наконец распахнул резные двери покоев Аэриана. Внутри было прохладно. На низком столике стоял серебряный поднос с кувшином шербета и крошечными пирожными, посыпанными фисташковой пудрой; на полу лежали ковры с густым ворсом, в котором тонули шаги, делая мир тише и интимнее.

— Здесь вы можете отдохнуть, господин, — тихо сказал слуга, снова склоняясь, и бесшумно исчез за дверью, оставив их наедине.

Селиана остановилась на пороге, словно боялась переступить невидимую границу. Её пальцы слегка дрогнули, когда она коснулась резного косяка. В её глазах читалась насторожённость, усталость, слабая надежда на то, что здесь, среди этих ковров и фонарей, ей не придётся быть товаром.

Аэриан остановился чуть позади. Он смотрел на неё и чувствовал, как любопытство просыпается в нём не как жажда обладания, а как желание понять: кто она, что прячется за этими дерзкими синими глазами, какая история живёт в её молчании.

— Ты можешь сесть, — сказал он, указывая на подушки у низкого столика. — Или постоять. Или просто посмотреть. Я не буду торопить тебя.

Селиана медленно перевела взгляд с подушек на лорда.

Аэриан чуть улыбнулся, стараясь не выглядеть ни властным господином, ни навязчивым спасителем.

— Это мои покои в караван-сарае, — пояснил он, словно это что-то объясняло. — Здесь я останавливаюсь, когда веду дела на Шелковых песках. Здесь безопасно.

«Безопасно ли?» — пронеслось у него в голове, и он сам не знал, кому задаёт этот вопрос: ей или себе. Безопасна ли эта тишина, эти ковры, этот журчащий фонтан, который будто отсчитывает мгновения, когда между ними ещё ничего не решено?

Селиана сделала один осторожный шаг внутрь, потом ещё один. Её тень скользнула по мозаичному полу, легла рядом с его тенью, и на миг они слились в один тёмный силуэт.

Аэриан посмотрел на Селиану и вдруг понял, что не хочет ни давить, ни доказывать свою власть. Ему хотелось, чтобы она увидела в нём не покупателя, а человека.

— Если хочешь, я могу уйти на время, — сказал он. — Пусть слуги принесут тебе воды, еды… Я могу оставить тебя одну, чтобы ты могла привыкнуть.

В её глазах мелькнуло небольшое, едва уловимое удивление. Селиана не ожидала выбора.

— Или, — добавил он чуть тише, — если хочешь, мы можем просто посидеть здесь..

Селиана опустила взгляд на ковёр и тихо, почти шёпотом, сказала:

— Я… посижу. Если можно.

Аэриан кивнул и взял с подноса крошечное пирожное, отломил кусочек, положил в рот. Сладкий, ореховый вкус на мгновение заполнил все чувства.

Он усадил Селиану на низкий диван, покрытый бархатными подушками тёмно-бордового цвета с золотой вышивкой. Он опустился на ковёр напротив, скрестив ноги. Сегодня он не хотел быть господином.

— Ты больше не невольница, — сказал лорд, глядя Селиане в глаза. — Ты будешь моей личной служанкой. Это способ дать тебе защиту и место. Я не стану принуждать тебя ни к чему. Твоя воля — священна.

Селиана медленно подняла глаза. Она будто боялась, что если сделает это резко, то видение растает. В её взгляде смешались удивление и недоверие. Она пыталась отыскать в его лице подвох, привычную усмешку торговца, намёк на то, что это просто другая форма сделки. Но не находила.

Аэриан не отвёл взгляд и не стал торопить её с ответом. Пусть смотрит, пусть ищет правду, он готов был сидеть так хоть до рассвета.

— Отдохни, — добавил лорд. — Тебе не нужно ничего делать прямо сейчас. Не нужно улыбаться, не нужно благодарить, не нужно бояться. Просто позволь себе отдохнуть.

Селиана чуть наклонила голову в поклоне.

Аэриан поднялся, подошёл к высоким резным дверям и позвал своего главного слугу.

— Пусть принесут тёплой воды, чистое платье, еду, — приказал он, не повышая голоса. — И запомни: никто не смеет её трогать или обижать. Ни словом, ни взглядом, ни намёком. Если узнаю, что кто-то заставил её вздрогнуть, то ответишь передо мной лично.

Слуга склонил голову, не задавая лишних вопросов. Он умел читать настроение господина и понимал, что сегодня за спокойствием скрывается нечто большее, чем обычный приказ.

Когда слуга исчез в полумраке коридора, Аэриан вернулся к Селиане. Она всё ещё сидела, прямая, собранная.

— Я ненадолго выйду, — сказал лорд. — Нужно отдать ещё несколько распоряжений, чтобы всё было устроено как следует. А ты пока оставайся здесь.

Оставшись одна, Селиана медленно опустила руки на бархат подушек. Ткань была мягкой, тёплой, пахла сандалом. Она провела пальцами по золотой вышивке, ощущая каждый стежок, каждый завиток, и впервые за долгое время позволила себе глубоко вдохнуть.

За окном начинало темнеть. Фонтан продолжал шептать, лампы мягко светили, и в этой убаюкивающей тишине, среди узоров и теней, Селиана вдруг поняла, что она больше не стоит на помосте. Её не оценивают, не торгуются за неё, не пытаются сломать. И хотя недоверие ещё жило в груди, оно уже не было единственным чувством.

Купальня в караван-сарае была устроена по древнему обычаю: низкие своды, выложенные мозаикой в оттенках индиго и золота, хранили отзвуки тысяч ночей; сквозь узкие прорези под потолком лился приглушённый свет, похожий на расплавленный янтарь. В центре стоял мраморный бассейн, вода в нём казалась тёмной, пахла маслами из дальних земель. По стенам висели бронзовые светильники, пламя в них трепетало, рисуя на камнях живые узоры.

Селиана стояла у края бассейна, пальцы её чуть подрагивали, когда она брала изящный серебряный черпак и наливала воду в чашу. Она добавила туда несколько капель масла лаванды, и аромат поплыл по комнате.

Аэриан стоял рядом, позволяя ей самой вести этот тихий ритуал. Он не торопил, а только смотрел. В нём горела нежность, и вместе с ней — желание. Оно ждало.

— Позволь мне, — тихо сказала Селиана, и голос её прозвучал чуть хрипловато.

Лорд позволил ей помочь ему снять одежду.

Когда лорд остался без одежды, Селиана отступила на шаг. В её глазах мелькнуло удивление от того, что он не прятал ни усталости, ни шрамов. Аэриан не пытался казаться кем-то другим.

Селиана взяла мягкую ткань, окунула её в тёплую воду, и аромат лаванды стал сильнее, обволакивая их, как тонкий занавес. Первые прикосновения были почти невесомыми. Она водила тканью по его плечам, точно проверяя, не исчезнет ли он, если нажать чуть сильнее. Но постепенно её движения становились увереннее.

Их взгляды снова встретились.