Читать книгу Контакт (Илья Кошкарев) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Контакт
Контакт
Оценить:

4

Полная версия:

Контакт

Вопрос повис между ними — Рощин не задал его, Павлов не ждал.

— Ты уже звонил в управление?

— Ещё нет… но, видимо, мобилизовать придётся все силы.

— Видимо. Но отдаю тебе должное — ты был прав насчёт его маршрута.

Агент повернул голову.

— Великолепно. Это прямо то, без чего я не мог жить… А ты можешь в отчёте повторить это слово в слово?

Он снова отвернулся и зашагал прочь.

— Ладно, мне надо позвонить. Если вдруг у кого-то из округи будут появляться вопросы — убить и скрыть под взрыв газа.

Едва он ушёл, из-за угла вышел человек в защитном комбинезоне, наспех натянутом поверх формы. Он двигался без выражения — ровно, с тем автоматизмом, что вырабатывается у людей, которые слишком часто делали одно и то же, чтобы ещё и думать об этом. Он подтащил к дому тело только что застреленного охранника, небрежно бросив его в груду мертвецов. Затем нажал на кнопку.

Из дымохода инсинератора потянулся дым — не чёрный, а сероватый, почти как от обычной печки. Фильтр задерживал золу и твёрдые частицы, делая дым почти невидимым на фоне тумана. Но летучие органические соединения — то, что когда-то было плотью, кожей, жиром, — проходили сквозь любой фильтр, как свет сквозь стекло. Сладковатая, тошнотворная нотка, которую не забивала ни одна марля, ни один угольный картридж, повисала в воздухе, впитываясь в одежду, в волосы, в память. Все, кто работал с инсинератором, знали: от этого запаха не отмыться ни душем, ни водкой. Он оставался в ноздрях до конца смены, а иногда и дольше.

Лёгкий дым вставал столбом и гнулся под ветром, и в его тягучих, ленивых изгибах было что-то органическое, будто он не поднимался, а рос, извиваясь в холодном утреннем воздухе. Маленький пепел, похожий на первые снежинки, оседал на мокрый асфальт, но уже не кружился — инсинератор удерживал основную массу внутри камеры.

Файлы, документы, любые улики — всё должно было исчезнуть без следа. Как будто этого человека никогда не существовало. Как будто не было ни преступления, ни расследования, ни правды.

В этом акте уничтожения было что-то первобытное, почти ритуальное — огонь, съедающий не просто тело, а саму память о том, что человек существовал. И в этой дымке исчезали последние шансы отменить то, что уже невозможно было остановить.

На улице агент направился к машине, его взгляд невольно скользнул через плечо в сторону заднего двора. Там, в предрассветных сумерках, уже виднелось тусклое оранжевое свечение из камеры инсинератора. С заднего двора несло привычным — тяжёлым, едким, что появляется в сознании и остаётся. Отбросив мысли, он достал телефон, голос его прозвучал жёстко, без малейшего следа эмоций:

— Это агент Рощин. Контакт подтверждаю.

Сев в машину, он снова увидел, как из трубы инсинератора поднимается отфильтрованный дым, а поблёскивающий на траве пепел медленно оседает на землю, словно последние следы происходящего растворяются в утреннем тумане. Это было чем-то привычным, чем-то таким, что не требовало оправданий и объяснений.

Агент знал, что такие меры необходимы. Знал, что каждый сожжённый труп, каждая уничтоженная улика — это защита системы, которую он поклялся оберегать. Его руки не дрожали, когда он нажимал на курок, его голос не срывался во время отчётов.

Машина плавно тронулась с места, увозя его прочь от места очередного очищения. В зеркале заднего вида всё ещё виднелся дым, поднимавшийся в серое небо.

В салоне царила привычная тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя. Агент достал из внутреннего кармана пачку сигарет, вытянул одну и закурил.

Глава 2. На исходе

1

Кабинет тонул в жёлтом свете настольной лампы, остальное пространство съедал вечерний сумрак. За окном кабинета — офис, расположившийся в угрюмом сером здании, — давно опустел; лишь редкие шаги охранника доносились из коридора. Воздух здесь был спёртым, пропитанным запахом бумажной пыли и дешёвого табака, каким тянет от старых канцелярских кабинетов, где люди годами жгут одни и те же нервы.

Рощин стоял у окна, прижав трубку к уху, и слушал. Собеседник на том конце не повышал голоса, но слова ложились тяжёлыми, как плиты: убийство охранника вызвало шум, выговор, ультиматум — три недели на результат, вот итог принятых решений.

Валентин Рощин — высокий, поджарый мужчина лет тридцати двух, с впалыми щеками и вечной щетиной, которую он никогда не доводил до конца, — лишь слегка кивал, хотя его собеседник этого видеть не мог. Старший агент, ведущий дело №26/08, — то, из-за которого ему сейчас выговаривали в трубку.

Звание старшего агента в его возрасте — результат не только личных заслуг, но и особой системы подготовки Б. О. Р. В организации действовал ускоренный курс продвижения для наиболее перспективных кадров, прошедших жёсткий отбор. Каждый новый ранг — это не просто повышение, а пропуск в жизнь, который получали те, кто выжил в полевых условиях и доказал свою эффективность в экстремальных ситуациях.

В Б.О.Р. не было места сантиментам — только дело, только результат, только выживание.

Голос его звучал ровно, но каждое слово он выговаривал так, будто перетаскивал его через порог.

— Хорошо, я вас услышал. В ближайшие дни обработаю материал и отправлю результаты вам. Так точно, будет сделано. Больше такого не повторится.

Он нажал отбой не сразу — секунду смотрел на экран, словно ожидая продолжения, затем отбросил телефон на стол. Раздражение, придавленное служебной выправкой, проступило в том, как резко он опустился в кресло и уставился в монитор, почти уткнувшись носом в светящийся экран.

Только он отправил документ — короткий щелчок, уведомление ушло, — как в дверь постучали. Негромко, но настойчиво, три быстрых удара костяшками.

Рощин поднял голову от экрана, взгляд его на мгновение сделался колючим — он не любил, когда врывались в тот момент, когда он успел сосредоточиться.

— Да, войдите, — произнёс он, и голос его потерял всякую резкость, сделался дежурно-вежливым.

Дверь отворилась. В кабинет вошёл Алексей Карпов — тот самый судмедэксперт, чьё лицо наверняка примелькалось в этих коридорах, невысокий, коренастый, в несвежем халате, из-под которого выглядывал мятый ворот. Он двигался не спеша, держа в руках папку желтоватого цвета, плотно набитую бумагами, и по дороге к столу слегка покачивался, как человек, привыкший много стоять и мало спать. Дойдя, он протянул папку агенту, держа её обеими руками, словно передавал не отчёт, а что-то хрупкое.

— Вот отчёт о вскрытии последнего тела… — начал он, и голос его был негромким, с хрипотцой.

Рощин взял папку, но едва успел взглянуть на неё, как Алексей добавил, понизив голос и чуть склонив голову:

— …и ещё, тебе бы лучше поосторожней действовать, а то твой перформанс с контактировавшими вызвал немало шороха.

Лицо агента переменилось мгновенно: в глазах вспыхнуло что-то похожее на глухую досаду, угол рта дёрнулся. Он поднял взгляд на собеседника — не враждебно, но с той усталой резкостью, какая бывает у людей, которым в десятый раз повторяют одно и то же.

— Знаю, мне уже весь мозг оттарабанили за это… — ответил он, и в голосе проступила горечь.

Он замолчал на секунду, глядя куда-то в сторону, будто вспоминая все эти разговоры.

— …я их порой понять не могу, то им не нравится, что кто-то остался в живых, то на опыты подавай народ…

Карпов покачал головой и, не дожидаясь приглашения, двинулся к выходу. Рощин поднялся и пошёл рядом, оставив папку на столе — она легла на столешницу с негромким шлепком.

— Я так скажу: дело гиблое, — бросил эксперт уже у двери, и в его тоне прозвучала не столько угроза, сколько усталая честность человека, который видел слишком много вскрытий.

Рощин поднял на него глаза. Пауза. Он выдохнул, как будто это признание далось ему нелегко.

— Я это и так знаю.

Эксперт остановился у самой двери, повернулся, и теперь в его голосе зазвучало что-то новое — тревога, приправленная давним, почти суеверным страхом.

— Я не совсем про это.

— В смысле? — Рощин нахмурился.

— То, что может эта тварь, — выходит вообще за рамки разумного. Если в ближайшее время этот вопрос не решится, так и будем за ним крошки убирать.

В этих словах повисла тяжесть, от которой мгновение казалось длиннее, чем было.

Карпов уже взялся за ручку двери, но вдруг замер, будто припомнив что-то несущественное.

— А, слышь… Я пока отчёты по последнему телу собирал, в архиве ковырялся. Там на стеллаже, в самом дальнем углу, за рядом личных дел — папка. Дело из восемьдесят четвёртого. Она вообще не на месте стояла — все остальные по хронологии, по номерам, а эта засунута за чужие дела, будто кто-то специально запихнул куда подальше. Я аж не сразу нашёл, когда по годам искал.

— И? — Рощин поднял глаза.

— Да не знаю. Просто странно. Все дела лежат как положено, а эта — спрятана. Будто кто-то не хотел, чтобы её нашли. — Он пожал плечами. — Я её тебе на стол положил, вместе с остальными. Там глянь, если будет время.

— А вообще, — Карпов остановился в дверях, — я тут подумал. У нас же в восемьдесят шестом была смена архива — переводили всё с бумажных реестров на карточки. Тогда половина дел перекладывалась вручную, и куча всего потерялась или перепуталась. Может, тогда и засунули по тупости. А может, и специально. Смотря кто перекладывал.

— Доступ к архиву у кого?

— У куратора направления и выше.

Карпов замолчал на секунду — ровно на столько, сколько нужно, чтобы проглотить имя, которое стояло за словом «куратор». Оба знали, чьё это звание. Но Карпов не назвал его, и Рощин не спросил — не потому что не догадался, а потому что в этот момент догадка была равна обвинению, а обвинение без доказательств — приговором самому себе.

Карпов почесал затылок, набрал воздуха в грудь и выпустил медленно — как человек, который решает, сколько ещё позволить себе сказать.

— Лезть с этим наверх без твёрдой зацепки — себе дороже. Он такого не любит.

— Я не уверен, что это наше. Может, вообще чужое дело — из другого отдела, случайно подшитое. У нас в восемьдесят четвёртом было три реорганизации, половину бумаг не разобрали до сих пор.

— Ладно, посмотрю, — кивнул Рощин, но Карпов уже не слушал — он махнул рукой и вышел. Дверь мягко затворилась за ним. Агент прикрыл её сам, дождавшись, пока шаги стихнут, и медленно повернулся к столу, где лежала папка.

— Ну, поглядим, что к чему, — проговорил он едва слышно, больше себе, чем кому-то ещё. Он подошёл к столу, выудил из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и сел, откинувшись на спинку. Над столом зазмеился дым. Сверху, глядя на сам стол, виднелась папка с аккуратной наклейкой: «Дело №26/08: Тело». Валентин открыл её.

Это была не первая ночь. И не пятая. Рощин гонял архив уже неделями — с тех пор, как управление спустило дело, он почти не выходил из кабинета. Сотни дел за сорок лет: горы бумаги, выцветших фотографий, машинописных отчётов, залитых кофе протоколов вскрытия. Б.О.Р. вела дела об объекте с восемьдесят четвёртого года, и за эти десятилетия накопился целый могильник документации — убийства, исчезновения, контакты, сотни дел, разбросанных по городам и годам, словно кости неизвестного чудовища. Большинство — старые, неполные, с утерянными уликами и мёртвыми свидетелями. Но в каждом — изъятый орган. Только один.

Рощин работал методично, как машина: вскрывал папку, читал, сравнивал, помечал, откладывал. Потом следующую. И следующую. И следующую. Первые дни были привычными — рутиной, которую он выполнял сотни раз. Читаешь отчёт, выделяешь ключевые моменты, сопоставляешь с предыдущими делами. Глаза скользят по строчкам, руки машинально раскладывают фотографии в хронологическом порядке. Дела шли год за годом — печень, почки, лёгкие, сердце, желудок, глаза, и снова печень, и снова почки — органы повторялись, но каждый раз та же пугающая аккуратность. Сотни дел, сотни жертв, и в каждом — один изъятый орган, будто кто-то методично, десятилетие за десятилетием, крал по одной детали — снова и снова, без конца.

Карпов заходил периодически — иногда с кофе, иногда просто так. Заходил, садился напротив, молча курил, пока Рощин читал свои отчёты. Иногда они перебрасывались парой слов — и эти слова были не о деле, а о быте: кто не спал, кто не ел, кто выглядит хуже — Рощин или труп на столе у Карпова.


Однажды, дня через четыре после того разговора у двери, Карпов зашёл с двумя стаканами кофе, поставил один на стол и сел напротив. Помолчал, потом кивнул на стопку папок в углу — ту самую, где лежала и папка из восемьдесят четвёртого.

— Ты ту папку глядел? Из восемьдесят четвёртого?

— Не дошёл ещё, — Рощин не поднял глаз от отчёта. — Сто дел до неё.

— Я вот всё думаю, — Карпов отхлебнул кофе, — почему она вообще была спрятана? Все остальные дела — по своим местам, хронология, нумерация. А эта… — он сделал паузу, потирая подбородок, — лежит в самом дальнем углу архива, за личными делами. Знаешь, такое бывает, когда документы временно выводят из общего доступа.

Рощин поднял бровь, не отрываясь от чтения:

— По распоряжению кого?

— Видимо, высшего руководства, — Карпов пожал плечами. — У нас же как: если что-то надо спрятать от лишних глаз, но при этом сохранить доступ для своих — отправляют в такие вот «закрома». Может, кто-то знал больше, чем показывал.

— Не пойму, при чём тут она среди наших материалов, — продолжил Карпов, внимательно наблюдая за реакцией Рощина.

— Может, и ни при чём, — Рощин пожал плечами. — Сорок лет прошло, может, это вообще другое дело.

— Наверное, — Карпов кивнул, но по его лицу было видно, что ответ его не устроил. Он допил кофе, поднялся и вышел, бросив на ходу: — Но посмотри, когда дойдёшь.

Рощин кивнул, не отрываясь от отчёта. И забыл. Или не забыл — а отложил, как откладывают всё, что не ложится в схему, потому что нет времени на то, что не сходится. Папка из восемьдесят четвёртого не относилась к собранным материалам — не входила ни в один ряд, ни в одну хронологию. Рощин раз за разом отодвигал её в сторону, возвращаясь к делам, которые вписывались. К тем, где был орган. Один орган — всегда один. Сотни дел, и в каждом — орган. А та папка — она вообще не должна была лежать на его столе. Карпов принёс её на всякий случай, потому что она была спрятана, и это само по себе было странно. Но странность — это не зацепка, и Рощин знал, что нельзя отвлекаться на странности, когда у тебя сотни дел и три недели на результат.


К середине второй недели он уже знал наизусть: печень — первый город, полгода назад; почки — второй, четыре месяца; щитовидка — третий, два месяца. И дальше, вглубь, год за годом — сотни дел, сотни изъятий, выстроенных в хронологический ряд, который тянулся на четыре десятилетия назад. Десятилетие за десятилетием, город за городом, орган за органом — кто-то методично, терпеливо, с хирургической точностью крал у людей по одному органу. И органы повторялись — печень, почки, сердце, лёгкие — снова и снова, по кругу, будто эта машина никогда не остановится. Рощин обводил их красным, прикалывал фотографии к доске, соединял линиями — и каждый раз линии вели в никуда. Просто орган. Просто кража. Просто серийник с бесконечным почерком.

Рощин откинулся в кресле, потёр глаза. Голова гудела от усталости, перед собой он видел уже не документы, а просто цветные пятна — белые листы, красные пометки, тёмные фотографии. Он знал, что нужно сделать перерыв, но не мог. Что-то не давало ему покоя, какая-то мысль, которая зрела на самом дне сознания, но не давалась, как рыба, которая клюёт, но не заглатывает крючок.

Он встал, подошёл к доске, где приколол фотографии с мест преступлений — последние три города, самые свежие, лучше всего задокументированные. Печень из первого, почки из второго, щитовидка из третьего. Его пальцы прошлись по краям снимков, останавливаясь на каждой ране, на каждом разрезе. Потом он достал красный карандаш и начал обводить — печень, почки, щитовидку. Обвёл, отступил, посмотрел. Ничего. Просто три случая из сотен. Могло быть совпадением. Могло быть серийным убийцей со странным почерком.

И тогда он вспомнил. Папка из восемьдесят четвёртого. Та, которую Карпов нашёл спрятанной за чужими личными делами. Та, которую он раз за разом откладывал, потому что она не вписывалась. Не вписывалась — потому что не относилась к собранным материалам. Не относилась — потому что кто-то спрятал её так, чтобы её не нашли.

А если её спрятали — значит, кому-то было нужно, чтобы её не увидели.

Рощин вернулся к столу, нашёл её — жёлтая, выцветшая папка с приклеенной биркой, потёртой на сгибах. Система архивации Б. О. Р. предусматривала строгую классификацию документов, и нахождение этой папки в нестандартном месте говорило о многом. Кто-то намеренно нарушил протокол хранения, чтобы скрыть её от посторонних глаз.

Он открыл папку. Жёлтые страницы, машинопись, фотографии с зернистой плёнкой. Убийство судмедэксперта. Рощин внимательно изучил маркировку на папке — специальные шифры и коды, которые указывали на высший уровень секретности документа, несмотря на его внешнее старение и потёртость. Жертва — судмедэксперт, работавший в морге. Одинокий, без семьи, без близких. Рощин планомерно изучал материалы, сверяясь с протоколом обработки улик. Каждый документ проходил через специальную систему маркировки, и его перемещение фиксировалось в базе данных. Это позволяло отслеживать любые отклонения от стандартной процедуры работы с доказательствами. И он их не нашёл. Потому что изъятых органов не было. Ни одного. Только лицо — срезанное.

— Интересно, — пробормотал он, переворачивая первую страницу.

Рощин замер. Перечитал ещё раз. Потом ещё. Перелистнул фотографии — зернистые, выцветшие, с желтизной по краям. Жертва без лица. Ни одного изъятого органа. Ничего, кроме срезанного лица.

Сотни дел. Сотни жертв. В каждом — один орган. Один. Всегда. А здесь — ни одного. Только лицо.

Рощин откинулся в кресле и закрыл глаза. Лицо. Зачем лицо, если всё остальное — на месте? Он перебирал варианты, отметал их один за другим: трофей? Нет — ни до, ни после объект не брал трофеев. Психологический почерк? Тоже нет — в остальных случаях чистый утилитаризм, никакого садизма.

И тогда его осенило. Не «зачем», а «куда». Лицо — это не трофей. Это инструмент.

Вот почему он откладывал её снова и снова. Все остальные дела имели одну общую ось — изъятый орган. Это был его фильтр: если в деле нет изъятого органа, оно не относится к объекту. Так считало управление, так считал он, так считал весь архив — сорок лет. Папка из восемьдесят четвёртого не имела изъятого органа — значит, не имела отношения. Логика была безупречна. Логика была ловушкой.

— Если у тебя нет лица — ты не можешь ходить среди людей. А если ты взял чужое…

Он рывком повернулся к делам и обвёл лицо — то, чего не было на фотографии из 84-го. Потом провёл линию от этого снимка к первому городу. Потом ко второму. Потом к третьему. И дальше — к остальным, к сотням дел, в каждом из которых был изъят орган, и ни в одном — кроме восемьдесят четвёртого — не было тронутого лица. Линии пересекались, расходились, снова сходились — и в этом хаосе начинал проступать рисунок, который он не хотел видеть, но уже не мог не обращать на него внимание. Объект не просто крадёт органы.

Рощин сел на край стола, уронил карандаш. Руки дрожали — не от усталости, а от осознания. Он обводил похищенные органы из сотен отчётов о вскрытии, соединял их линиями, словно составлял схему чужого, невозможного тела. И эта схема складывалась. Не как теория, не как гипотеза — как диагноз. Он закурил очередную сигарету, третью за час, может четвёртую — он сбился со счёту. В полумраке кабинета, под жёлтым светом настольной лампы, его лицо — усталое, небритое, с горящими от недосыпа глазами — казалось лицом человека, который уже начал понимать то, чего понимать не хотел. Тени залегли под скулами глубокими тёмными провалами, кожа обтянула скулы, и в этом свете он выглядел почти так же жутко, как фотографии на доске за его спиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner