Сад стеклянных орхидей

— Законсервировали, — прошептала Лина за моей спиной. — Как хранилище.

— Как гробницу, — сказала я.

Фанера была прибита аккуратно, по всему периметру, но сверху, у петель, осталась щель — не больше пальца. Я просунула туда руку и потянула. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Вторая попытка — гвоздь у петли отошёл на миллиметр. Третья — Лина встала рядом, вложила в доску всю свою хрупкость, и фанера с треском, который показался мне оглушительным на всю ночную школу, отошла в сторону.

Мы замерли. Посчитали до шестидесяти. Ничего не произошло. В пансионе спали сто семьдесят восемь идеальных девочек и одна, возможно, неидеальная директриса.

Комната внутри была пуста.

Не «бедно» и не «неубрано» — пуста. Кровать снята, шторы сняты, обои на стенах местами ободраны до штукатурки — но не бесформенно, а ровными полосами, как будто обои снимали бережно, свёртывая в рулоны, чтобы использовать где-то ещё. Дырки от полок затёрты. Дырки от гвоздей затёрты.

Только подоконник остался прежним.

Подоконник остался прежним, потому что его нельзя было снять.

Я подошла к нему и провела пальцами по краю — и там, где белила покрывали всё остальное, под мойкой пальцами проступило то, что я ждала увидеть четыре царапины.

Элеонора делала их ключом от пенала, в четырнадцать лет. Пять лет назад, в первый наш приезд сюда, когда она уже тогда ненавидела Блэквуд, хотя ещё не могла объяснить почему. Четыре коротких штриха, от которых, если знать, где искать, подоконник поднимался вверх.

Я надавила. Дерево поднялось с сухим стоном.

В тайнике лежали три вещи.

Свёрнутый в трубу лист бумаги. Ключ от комнаты, которого здесь не должно было быть, — маленький, латунный, с зубчатым краем. И дневник.

Дневник был в кожаном переплёте, потёртом по углам. Я открыла его прямо там, на коленях, при свете крошечного фонарика, который Лина предусмотрительно держала ладонью, чтобы не отсвечивать в окно.

Первые страницы были обычными. Записи. Мысли. Элеонорины короткие ироничные заметки о пансионе, о фигурировавших в них учителях, о девочках, о правилах. Я читала и слышала её голос — правда, слышала так, как слышишь голос человека в чужом сне: правда, но не твоя.

На седьмой странице записи стали короче. На пятнадцатой — совсем короткие.

— «Директриса спрашивала, чего я боюсь. Сказала ей правду: что я стану ровной. Она улыбнулась и сказала, что это не страх, это цель».

— «Сегодня видела, как Серена выпорхнула в оранжерею после отбоя. Она вернулась через час. Другая».

— «Я больше не снимаю рубашку».

Я перевернула страницу. И дальше дневник кончился.

Не кончился записями — кончился словами. Последние двадцать страниц были исписаны рисунками.

Орхидеи.

Элеонорины орхидеи — те самые, которые я помнила на полях всех её тетрадей, — но здесь они были другие. Стеклянные. Прозрачные, с тонкими гранёными лепестками, которые Элеонора заштриховывала так плотно, что они казались острыми, как бритвы. Лепестки на её рисунках имели края. Режущие.

Некоторые орхидеи были нарисованы крупно, во всю страницу, и в их центры Элеонора вписывала слова — маленькие, аккуратные, будто штампы: «послушание». «красота». «прогресс». «дисциплина». На одной орхидее вместо сердцевины было нарисовано маленькое зеркало.

На последней странице рисунков, в самом углу, была только одна строчка — торопливая, вжимающаяся в бумагу так, будто автор боялся, что её остановят на середине фразы:

«Они обрезают нас, чтобы мы цвели».

Мы смотрели на эту строчку вместе с Линой очень долго. За окном шумел лес. Где-то под нами, глубоко в тёмных коридорах дома, тихо, почти неслышно, звякнуло стекло.

— Мия, — прошептала Лина.

— Я знаю, — сказала я.

— Она не сбежала. Твоя сестра.

— Я знаю.

— Они забрали её. Тот же самый способ, которым они собираются забрать нас. Сегодня, завтра, в конце семестра — когда придёт срок «прогресса».

Я закрыла дневник. Взяв свёрток бумаги, я развернула его. Это была карта — нарисованная от руки, теми же торопливыми штрихами, что и строчка в конце. План пансиона. Коридоры, лестницы, служебные двери, подвалы. И в глубине западного крыла, за пределами всех помеченных комнат, был обозначен отдельный квадратик, обведённый дважды.

Подпись под ним Элеонора сделала одну, и это была не подпись, а предупреждение:

«Оранжерея. Она слушает. Она помнит».

Мы сидели в разрушенной комнате моей исчезнувшей сестры, под потолком, на котором уже проступали первые серые признаки рассвета, и держали в руках доказательства того, о чём я боялась даже думать.

— Лина, — сказала я наконец. — Когда они поймут, что мы знаем... что они сделают с нами?

Лина не ответила сразу.

Потом сказала — очень тихо, очень ровно, глядя на дневник:

— Лучше спроси, чего они не сделают.

И в этот момент — далеко, в глубине поместья, за туманными окнами запертой оранжереи — что-то огромное и дремлющее, что прислушивалось к нам всю ночь, впервые за год изменило своё дыхание.

Мы почувствовали это кожей.

Оранжерея проснулась.

Конец первого акта. Главы 7–12 — второй акт: рисунки-карты, странности «Идеальных», первая вылазка к оранжерее и то, что найдётся внутри.

АКТ ВТОРОЙ

ГЛАВА 7. ЛЕЗВИЯ

Мы перенесли всё из тайника в нашу комнату за одну ночь и три бессонных часа.

Дневник — под выдвижной настил под моей кроватью, туда, где раньше я прятала запрещённые наушники. Карту — Лина предложила скопировать. «Оригинал пусть лежит там же, а работать мы будем с копией: если нас обыщут, мы потеряем копию, а не последнее, что осталось от неё».