Черные тени красного города

Об этом комплексе построек, занимавших почти полквартала между Литейным проспектом, Захарьевской и Шпалерной улицами, и о некоторых персонажах, его населявших, мы рассказывали в книге «Блистательный и преступный». Сейчас на этом месте возвышается мрачно-величественный Большой дом (УФСБ, в советское время – УКГБ) и его внутренняя тюрьма. В Здании судебных установлений помещались Петербургский окружной суд, судебная палата, кабинеты следователей, судебные и прокурорские архивы. К нему с тыла примыкал прямоугольный корпус Дома предварительного заключения (кратко – «допр»). Его стены видали многих революционеров, от бабушки революционного террора Веры Засулич до вождя мирового пролетариата Ульянова-Ленина. Ко времени Февральской революции, впрочем, камеры «допра» занимали почти исключительно уголовные подследственные, из известных политических тут был разве что один Георгий Хрусталев-Носарь, неудачливый председатель Петербургского рабочего Совета в октябре 1905 года, осужденный летом 1916 года за давний побег из ссылки и ожидавший в камере помилования от государя.

Рожденные метелями революционные беспорядки в Петрограде достигли опасного размаха к 25 февраля. Нерешительное военное командование наконец осознало, что надо усилить охрану мест заключения, вокруг которых волновался и шумел океан взбудораженной толпы. Почему-то в ней, в толпе, царило убеждение: тюрьмы столицы полны политическими заключенными, узниками вдруг ставшего ненавистным режима. И еще в толпе были убеждены: на крышах всех домов, и в особенности учреждений власти, расставлены тысячи пулеметов; царские сатрапы вот-вот начнут палить из них в народ. Всем было страшно и весело, хотелось куда-нибудь идти на приступ, кого-нибудь спасать, что-нибудь рушить.

В 1925 году в журнале «На посту» были опубликованы мемуары Ф. Куликова, надзирателя, проработавшего в «допре» 14 лет. 25–27 февраля 1917 года он находился по ту сторону зарешеченной границы, внутри «казенного дома», слышал нарастающий, накатывающийся на тюремную скалу рев уличного моря. Текст написан восемь лет спустя, но в нем чувствуется судорожное дыхание событий.

«25-го посты были значительно усилены; 26-го прибыл эскадрон кавалерии, 2 пулемета и батальон Волынского полка».

Власть, того не ведая, вкладывала голову в пасть зверя. Именно в казармах Волынского полка всего через каких-то 15–17 часов произойдет то, что сделает революцию необратимой: солдаты убьют офицеров, возьмут винтовки с патронами и, нацепив красные банты и ленты, выйдут на улицы города. За волынцами ранним утром 27-го последуют нижние чины других полков и частей гарнизона. Вполне возможно, что среди первых ночных бунтарей будут те самые солдатики, переминавшиеся с ноги на ногу во дворе «допра». Но и 26-го днем солдатская охрана уже была ненадежна. Она толпилась растерянно во дворе и в коридорах. Уйти – не уйти? Командиры раскисли совершенно. Улица шумела; нарастал гул в камерах.

«К 12-ти часам стало заметно, что караулы начинают таять; забрав винтовки, солдаты кучками уходили к себе в казармы (до вооруженного бунта осталось часов семь. – А. И.-Г.). К часу ночи ушла и кавалерия».

Утром 27-го бунт начался и стремительно разросся; по городу – стрельба; в дикой неразберихе – неожиданный приказ надзирателям и штатной охране: всем взять винтовки и построиться во дворе.

«Там в это время оставалось не более как человек 15 Волынского полка при одном офицере и помощник начальника Дома Николаев. За воротами и по Шпалерной шла перестрелка… Солдат увели защищать парадную дверь… Волынцы стреляли по своим однополчанам. Было двое убитых и один раненый…

– Повесят нас всех! – крикнул мне Николаев.

– Пусть повесят, – отвечал я, – но стрелять не будем.

Не прошло и десяти минут, как нас увели внутрь здания. Большинство надзирателей сейчас же бросилось бежать через проход к окружному суду; в проходе они побросали винтовки, револьверы и скрылись. Осталось несколько человек надзирателей, из тех, что не боялись заключенных. Через несколько минут грузовик-мотор стал напирать на ворота. Толпа осаждавших гудела в нетерпении; Дом отвечал ей из окна каждой камеры. Гудки автомобиля смешались с выстрелами и ревом тысяч голосов, но прочны ворота ДПЗ. Лишь после трех раз под дружным напором толпы они распахнулись. Под арку было брошено несколько ручных гранат».

Твердыня самодержавия пала в несколько минут. Двери камер тут же были распахнуты; в водоворотах коридоров и двора закружились: ничего не понимающий Носарь, несколько радостно-перепуганных сидельцев-революционеров и сотни, сотни бандитов, насильников, профессиональных воров, убийц, жуликов всех мастей. Началась расправа.

«Бросились искать начальника ДПЗ, но он еще с утра успел скрыться… Уголовники тотчас же бросились в цейхгауз к несгораемому ящику; начался грабеж. Сводили счеты с надзирателями, некоторых побили. А ночью были подожжены архив, канцелярия цейхгауза, прогулочный двор. Рядом пылал другой костер: горел окружной суд и судебная палата. Почти четыре дня зарево освещало улицы столицы».

Знаменитый адвокат Н. П. Карабчевский, живший неподалеку от окружного суда, на Знаменской (ныне улица Восстания), в своих воспоминаниях добавляет: «Сжигались судебный и прокурорский архивы. С опасностью для жизни бывшие в здании суда адвокаты спасали ценные портреты наших старейшин, украшавшие комнату совета присяжных поверенных». Эти куски материи, покрытые красками, казались им ценными; судебные дела и картотеки, заключающие в себе информацию о преступном мире огромного Петербургского судебного округа, не спасал никто. Можно представить, с каким песенным чувством смотрели ошарашенные свободой преступники на дым и пламень, в котором бесследно исчезали следы их злодеяний.

На каждом углу – Бастилия

«Власти, войско, полиция, – продолжает Карабчевский, – все, что призвано охранять существующий порядок, сдало страшно быстро». Другой очевидец и участник событий, либерал, депутат Государственной думы князь С. П. Мансырев, показывает на примере, как именно «сдало». «В вестибюле дворца (Таврического, где помещался „балаган“ революционной власти, Временный комитет Думы. – А. И.-Г.) уже часов в 10 вечера появился какой-то седовласый тип, на костылях, одетый в мундир поручика; он с помощью нескольких солдат привел человек 30 обезоруженных, но в форме жандармских и полицейских чиновников… Ни один вопрос: за что, при каких обстоятельствах были схвачены злополучные, задан не был; куда вести их – тоже никто не знал. Но толпа поняла по-своему… набросилась на приведенных и стала их неистово избивать кулаками и прикладами, так что некоторые из „врагов народа“ здесь же повалились замертво, а других вытолкали за дверь и куда-то действительно повели – судьба их осталась неизвестной».

По всему городу с людьми в жандармских и полицейских мундирах происходило одно и то же: их избивали и убивали, городовых топили в прорубях. За что городовых-то? Логически объяснить невозможно: какой-то яростный выплеск преступного инстинкта, бессмысленной ненависти к живому символу правопорядка. И вот интересно: полицейские почти нигде не оказывали сопротивления; как надзиратели «допра», они бежали, пытались скрыться черными ходами, срывая погоны и бросая оружие. Лишь в двух местах случилось обратное. На чердаке дома по Невскому проспекту, напротив Троицкой улицы (ныне улица Рубинштейна; по капризу истории именно с этого чердака через 80 лет произвел свои снайперские выстрелы убийца вице-губернатора Михаила Маневича), группа городовых, забаррикадировавшись, отстреливалась от наседавшей вооруженной толпы. На Шпалерной, в доме, расположенном прямо напротив Таврического дворца, где, захлестываемая волнами беспорядочно набегающих, взбудораженных толп, барахталась безвластная власть, 14 полицейских засели на верхнем этаже и пытались вести огонь из двух пулеметов. Их схватили, сволокли вниз и тут же в переулке расстреляли.

Про тех полицейских, которым повезло, кого не утопили в ледяной Фонтанке, не тюкнули из винтовки в подворотне, кому довелось быть «арестованными» и доставленными в Таврический дворец или кто сам прибежал туда, спасаясь от анархии, вспоминает В. В. Шульгин: «Жалкие эти городовые, сил нет на них смотреть. В штатском, переодетые, испуганные, приниженные, похожие на мелких лавочников, которых обидели, стоят громадной очередью, которая из дверей выходит во внутренний двор Думы и там закручивается… Они ждут очереди быть арестованными».

Революция, которую ее бестолковые апологеты нарекли «бескровной», сопровождалась систематическим и повсеместным истреблением и разгромом всего, что напоминало о законе и общественном порядке. Громили полицейские участки, громили Министерство внутренних дел, Градоначальство, Департамент полиции, Охранное и Сыскное отделение, музей вещественных доказательств и картотеки. Открыли камеры всех тюрем. Двойник огромного факела на Литейном, столб пламени и дыма взвился над старой, уже недействующей городской тюрьмой – Литовским замком, что на Офицерской улице (ныне улица Декабристов), угол Крюкова канала. Кроме вышеназванных пунктов охраны правопорядка, в ходе февральско-мартовских событий в Петрограде ни одно государственное здание, ни одно финансовое учреждение серьезно не пострадало. Зато на улицах города оказалось (по более поздним расчетам специалистов советского Угрозыска) около 15 тысяч пьяных от внезапной свободы уголовников.

К счастью, Петропавловка избежала участи Здания судебных установлений и Литовского замка. А ведь «на волоске висела».

1 (14) марта по Таврическому дворцу пробежал тревожный слух: толпа бушует у входа в Петропавловскую крепость, собирается брать ее штурмом. Туда ринулся на автомобиле под красным флагом депутат Шульгин. В крепости он застал перепуганный насмерть гарнизон и растерянного старика-генерала. «Ведь вы же подумайте… Это же невозможно, чтоб толпа сюда ворвалась… У нас царские могилы, потом монетный двор, наконец, арсенал… Мы не можем… Мы должны охранять…»

Шульгин. Скажите, пожалуйста, у вас есть арестованные – политические?

Комендант. Нет… Нет ни одного. Последний был генерал Сухомлинов… Но и он освобожден…

Шульгин. Неужели все камеры пусты?

Комендант. Все… Если желаете, можете убедиться…»

Шульгин выбежал из крепости, кое-как уговорил, успокоил толпу, она вроде бы поостыла. Но на следующий день – к Шульгину от Петропавловки гонец: «Там неблагополучно… Собралась огромная толпа… Тысяч пять… Требуют, чтобы выпустили арестованных» – «Да ведь их нет…» – «Не верят… Гарнизон еле держится… Надо спешить…» Шульгин судорожно пишет записку коменданту: впустить представителей от толпы, предъявить пустые камеры. И посылает с нею депутатов Волкова и Скобелева, напутствуя их словами: «Господа, поезжайте. Помните Бастилию: она была сожжена только потому, что не поверили, что нет заключенных. Надо, чтоб вам поверили!»

К счастью, удалось. Устоял Петропавловский шпиль.

Неприкосновенность для уголовников

Ровно через год после той «буржуазной» революции и через четыре месяца после Октябрьской пролетарской, в феврале 1918 года, управляющий делами Совета народных комиссаров В. Д. Бонч-Бруевич получил докладную записку, составленную комитетом служащих Петроградского уголовного розыска. Ведомство сие, созданное в апреле 1917 года на месте стертого с лица земли Сыскного отделения, никоим образом не могло остановить дикую волну преступного насилия и грабежей; в записке объяснялось почему. В числе трудностей борьбы с уголовной преступностью «первое место должны занимать разгром и сожжение в первые дни революции архивов, музея, регистрационных и дактилоскопических карт на уголовный рецидив, а также альбомов фотографических снимков. Вторым, неменьшим условием в этом отношении была ошибка освобождения одновременно всех уголовных преступников с мест заключения… Третьим условием… оказалась слабость репрессий и отмена изоляции столицы от уголовного рецидива. Четвертым условием является огромный наплыв в столицу уголовных преступников из Прибалтики и польских губерний вследствие эвакуации оттуда мест заключения и других причин, связанных с боевыми фронтами. Наконец, пятым условием должно признать отсутствие правильно организованной наружной и внутренней охраны столицы, как на улицах, так и в домах».

Тут в каждую фразу нужно вдуматься. А вдумаешься – и волосы становятся дыбом. Начнем с последнего. Февральская революция уничтожила старую патрульно-постовую и участковую службу и не создала ничего взамен. Стихийно возникшая в первые послереволюционные дни милиция была явлением весьма жалким: что-то вроде добровольной народной дружины советского времени. Практически безоружная, плохо организованная, состоявшая из добровольцев-энтузиастов, которым к тому же не платили ни копейки, она никак не могла противостоять даже мелкому уличному криминалу, не говоря уже о серьезной организованной преступности. А тут – «освобождение одновременно всех уголовных преступников», «огромный наплыв» их да плюс «слабость репрессий»… Преступный мир быстро оценил ситуацию и начал действовать нагло, почти в открытую.

Оказавшийся неожиданно для всех (и в первую очередь для самого себя) комиссаром Петроградской стороны народный социалист А. Пешехонов немедленно столкнулся с отъявленным криминалом, легко и радостно обрядившимся в пурпурные ризы «свободы на баррикадах». «Превратившись в революционеров, воры и мошенники усердно занялись, в частности, обысками», – писал он в своих воспоминаниях лет через пять. «Возбужденные солдаты группами и даже толпами врывались в квартиры… К ним-то и примазывались, а иногда и натравливали их воры, грабители и всякие другие проходимцы. Воры и грабители очень скоро осмелели и начали уже самостоятельно производить „обыски“. Наш комиссариат накрыл как-то занимавшуюся этим шайку… Захватить удалось только двоих из них, на квартире же было найдено до десятка ружей, свыше 60 очищенных кошельков и бумажников и множество ценных вещей». Разумеется, таких шаек по городу шуровали десятки.

Но те двое, что были захвачены добровольцами из пешехоновского комиссариата (довольно-таки призрачного и эфемерного органа власти), едва ли получили заслуженное наказание. Наказывать и доказывать вину было некому. Да и нечем: в пожаре на Литейном сгорели архивы суда и прокуратуры; полицейские картотеки, личные дела рецидивистов, архив Сыскного отделения, его же фототека (первая в России, добросовестно собираемая более сорока лет, со времен легендарного сыщика Дмитрия Путилина) – весь этот ценнейший инструментарий борьбы с преступностью был разгромлен в первые дни революции, когда толпа (революционеров, «граждан» или уголовников?) громила здание Департамента полиции на Фонтанке, дом № 16. Удивительно, до чего методично в ходе этого погрома были разорваны, утоплены или сожжены материалы, которые так или иначе могли быть использованы в оперативно-разыскных и следственных мероприятиях, могли повредить криминальной свободе. Фотографии, сделанные в комнатах Департамента полиции и Сыскного отделения в те дни, производят неизгладимое впечатление: поломанная мебель, развороченные шкафы, разбитые стекла и всюду – бумажки, бумажки, бумажки…

Ту же картину можно было видеть во всех районах города. Независимый наблюдатель, американский посол Д. Р. Фрэнсис, писал: «Полицейский участок через три дома от здания посольства (на Фурштатской улице) подвергся разгрому толпы, архивы и документы выбрасывались из окна и публично сжигались на улице – и то же самое происходило во всех полицейских участках города… Солдаты и вооруженные гражданские лица преследовали полицейских, разыскивали их в домах, на крышах, в больницах». Конечно, стихия народного бунта; но невозможно отделаться от мысли, что документы, фотопортреты, отпечатки пальцев уничтожались обдуманно, целенаправленно.

Господь лишил их разума…

Временное правительство, вялое и никчемное, делало, кажется, все, чтобы хаос и анархия царствовали в столице и в стране. Некоторые его действия поражают своей абсурдной трагикомичностью. В первые же дни своего существования оно особым постановлением сняло со всех без разбору заключенных – карманников и убийц, хулиганов и насильников, выпущенных революцией из питерских тюрем, – всякие подозрения и обвинения и предписало местным властям выдавать им свидетельства неприкосновенности и об отсутствии данных для их преследования. Спустя несколько дней появился уникальный документ, подписанный помощником градоначальника. Комиссарам районов предписывалось регистрировать освободившихся уголовных заключенных, являющихся в комиссариаты, и «выдавать им удостоверения, подтверждающие их явку и обязывающие их явиться в места, которые будут указаны особым объявлением Петроградского общественного Градоначальства». Можем себе представить: толпы воров и убийц, должно быть, тут же добровольно пришли и выстроились в очередь к окошкам комиссариатов за подобными удостоверениями!

Бумага сия родилась в лоне новообразованной структуры власти. Смутно помня, что за ситуацию в Петрограде кто-то должен отвечать, одуревшие от сутолоки, митингов и табачно-махорочного дыма «граждане министры» посовещались и назначили «общественного градоначальника» – профессора медицины Юревича. За всю историю города это первый и последний градоначальник, коему вместо должностной присяги зачлась клятва Гиппократа. О деятельности профессора тот же Пешехонов отзывается мимоходом: «Мы на Петроградской стороне ни разу ни в чем не ощутили, что эта власть появилась, что она существует». Через некоторое время Пешехонов отправился к «шефу», чем немало удивил последнего: «Для Юревича было совершенной новостью, что существуют какие-то комиссариаты. Он очень заинтересовался моей информацией». Добрый доктор, по-видимому, от всей души хотел сделать что-нибудь общественно полезное. «Спустя несколько дней я получил телеграмму, – продолжает Пешехонов, – которой градоначальство требовало сообщить ему, сколько письмоводителей, паспортистов, регистраторов и других служащих прежних полицейских участков находится теперь на службе в комиссариате… Господи! Неужели же они там до сих пор не знают, что полицейские участки в первую же ночь были разгромлены и все их служащие не только разбежались, но и попрятались?!» Добавим, что многие сотрудники полиции, в первую очередь сыскной, просто бежали из Петрограда, опасаясь смертельных встреч со «знакомыми» уголовниками. Не знал этого гражданин Юревич. И вообще он мало что знал о деятельности правоохранительной системы.

Хаос между тем нарастал стремительно. 10 марта своим декретом Временное правительство упразднило Департамент полиции, но это была лишь констатация свершившегося факта. Вместо него учреждалось Временное управление по делам общественной полиции; оно просуществовало три месяца и в июне было преобразовано в Главное управление по делам милиции и по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан. За этими длинными витиеватыми названиями ничего не скрывалось. Разогнанная полиция не возродилась, вновь создаваемая милиция представляла собой нечто жалкое и бессмысленное и уж чего-чего точно не могла сделать, так это обеспечить «личную и имущественную безопасность граждан».

Действия Временного правительства в этих условиях являют собой картину прогрессирующего революционного маразма. Поставив во главе города доброго Айболита – Юревича, оно поручило возглавлять городскую милицию говорливому либералу, адвокату Н. В. Иванову. В том и в другом случае руководствовались соображениями «идейного соответствия». Об Иванове информированный мемуарист З. С. Кельсон сказал как отрезал: «Никаким авторитетом ни у своих подчиненных по Управлению, ни у комиссаров, ни у начальства не пользовался». Иванов занимал кабинет в доме № 2 по Гороховой улице, в помещении Градоначальства, всего четыре месяца. 29 октября большевистские комиссары выгнали адвоката вон, и он, как призрак, канул в политическое небытие.

В своем революционном рвении, следуя за настроениями толпы, Временное правительство запретило чинам старой царской полиции поступать на службу в учреждения новой власти. Все сколько-нибудь опытные кадры были вышвырнуты из правоохранительной сферы. Набирали туда кого попало: сначала добровольцев, потом пытались ввести обязательную милицейскую повинность. Функция борьбы с невероятно умножившимся криминалом возлагалась на рядового обывателя. При этом ни денег, ни оружия, ни транспорта, ни даже мало-мальски приличного помещения для «милицейских» новая власть найти не могла, а точнее, занятая исключительно политической демагогией, и не искала. К тому же, в соответствии с Положением от 17 апреля 1917 года, городская милиция находилась в ведении и подчинении местных органов власти; но в этом звене управления царила путаница и неразбериха. Старые земско-городские управы, новые революционные комиссариаты и рабочие Советы существовали параллельно, действовали независимо, враждовали между собой и всячески мешали друг другу. В Петрограде установилось даже не двоевластие, а четырехвластие: Временное правительство пыталось управлять городом через «общественного градоначальника» Юревича; Городская дума сохраняла полномочия и остатки куцей власти; на местах, в районах, стихийно возникали комиссариаты, о деятельности которых ничего не знали ни в Градоначальстве, ни в Городской думе; наконец, рабочие Советы и солдатские Комитеты ни в грош не ставили всех «бывших» и «временных» и на шумных собраниях решали вопрос: подчиняться им правительству, Петросовету или действовать самостоятельно. При Советах еще в марте стали образовываться отряды альтернативной рабочей милиции. С городской милицией они враждовали и иногда перестреливались.

О состоянии сил революционного правопорядка можно судить со слов Пешехонова: «Нами уже была создана милиция. Похвалиться ею мы, конечно, не могли. Это были добровольцы, несшие службу совершенно безвозмездно, недостаточно дисциплинированные и к делу совершенно непривычные… Кое-как мы при помощи нашей милиции справлялись с делом и как будто без особого ущерба для безопасности граждан (курсив мой. – А. И.-Г.)… Вдруг узнаю, что на улицах, кроме нашей, появилась еще какая-то милиция. Начались недоразумения, и дело легко могло дойти до столкновений».

Поначалу «временные» вообще не думали о систематической борьбе с преступностью, полагая, что она, как порождение проклятого царизма, сама собой исчезнет под живительными лучами свободы. Лишь в середине апреля, когда, по весеннему теплу, уличные и квартирные грабежи захлестнули столицу, вспомнилось о необходимости создания каких-то структур, способных вести борьбу на этом фронте, не предусмотренном февральско-мартовскими демагогами. 16 апреля Юревич подписал распоряжение об образовании в Петрограде Уголовной милиции уже не на добровольно-бесплатной, а на регулярной основе. Ни материальной базы, ни необходимого штата, конечно же, не дал. Даже помещение, выделенное грозной структуре, – несколько комнат в доме на углу Гороховой и Большой Морской – оказалось настолько непригодным, что сыщики не знали, как поскорее убраться оттуда, и, покочевав по городу, в феврале 1918 года вернулись в родные стены бывшего Департамента полиции, на Фонтанку.

Впрочем, и там просуществовали недолго. Советская власть переместила это подразделение, именовавшееся теперь Уголовным розыском, в тесное и неприспособленное помещение на площади Лассаля (бывшей Михайловской, ныне – площадь Искусств). Года три Угрозыск футболили по разным ведомствам: ревсуды, Наркомюст, Наркомвнудел, губмилиция. Лишь с 1922 года республика пролетарской диктатуры повела наконец серьезную и вдумчивую борьбу с преступностью, успевшей невероятно умножиться за годы революционной анархии. На углах улиц снова появились постовые милиционеры – замена исчезнувших 28 февраля 1917 года городовых; по квартирам стали наведываться участковые; агенты Угрозыска принялись выслеживать бандитов и время от времени вступать с ними в настоящие сражения; был восстановлен криминалистический музей, возрождены архивы и картотеки, создана школа для обучения милиционеров сыскному делу… Словом, восстановлено то, что было бессмысленно и бездумно разрушено в три-четыре дня. Кстати, разместилось губернское милицейское управление на Дворцовой площади, переименованной в площадь Урицкого, в здании Главного штаба. О стены сей твердыни имперской государственности в Семнадцатом году разбивались волны бесчисленных митингов, бурливших на площади, под благословляющей десницей ангела Александровской колонны. Такое месторасположение органов правопорядка можно считать в какой-то степени символичным.