Не заблудиться на пути ко Христу. О сути религиозной жизни

И это не потому, что ты умнее, проницательнее, лучше, в конце концов. Ты просто-напросто задаешь человеку вопросы, которых он не собрался задать себе сам. Задаешь наиболее важные вопросы и получаешь наиболее важные ответы. И это дает возможность человеку помочь: выйти из кризиса, понять, куда двигаться дальше, как изменить в лучшую сторону отношения, от которых, как казалось, уже почти ничего не осталось. И многое, многое другое позволяет сделать эта готовность – человека узнать, в человеке разобраться.

И если бы он был готов на то же самое в отношении себя, в отношении своих близких, то скольких скорбных событий, безрадостных ситуаций удалось бы ему избежать! Это кажется таким очевидным, таким само собой разумеющимся… Но люди все равно чаще предпочитают жить, отгородившись от других и от себя броней формальности и равнодушия. В ущерб самим себе и друг другу.

Как это объяснить?

***

Многие склонны утверждать, что главная причина, препятствующая человеку общаться глубоко и полноценно с другими людьми, – это страх. Страшно открываться, страшно обнажаться, страшно быть самим собой. Ведь тебя могут высмеять, могут отвергнуть, могут предать, могут использовать знание о тебе. И так нередко бывает. И так же страшно видеть другого со всем тем, что есть в нем, ничего не игнорируя, ни от чего не отворачиваясь: вдруг обнаружится что-то такое, к чему ты не готов, отчего тебе тоже будет больно.

И уж тем более страшно видеть таким, каков ты есть, себя, страшно заглядывать в свои собственные глаза и стараться понять, что скрывают они, зеркала твоей души. И что таится в ней самой – в душе.

Я с этим согласен, но только отчасти: не все объясняется страхом.

***

Есть нечто смежное с ним, но гораздо более масштабное по сути своей: желание избежать всего, что трудно.

Сегодня без конца, словно какую-то мантру, коучи, тренеры личностного роста, психологи повторяют эту формулу: «Нужно выходить из зоны комфорта!». Из-за чего этот призыв стал таким актуальным? Именно из-за того, что стремление к комфорту сделалось в наше время едва ли не главным стремлением человека. А может быть, и главным. И все, что хотя бы в какой-то степени комфорта лишает, воспринимается как угроза, как нечто такое, чего ни в коем случае не должно быть.

Вы ведь наверняка слышали, как один человек говорит про другого:

– Мне с ним очень хорошо, с ним комфортно.

То есть огромное количество людей ищет в отношениях с другими людьми не близости, не глубины, не родства душевного (тем паче духовного), а комфорта. И старается не допустить ничего, что это ощущение комфорта может хотя бы чуть-чуть нарушить.

Сложная тема – не надо! Трудный вопрос – подождет! Что-то происходит с твоим мужем, женой, ребенком – не будем этого трогать, может, само пройдет. Возникла проблема – игнорируем ее.

И мало кто всерьез задумывается о том, что такая жизнь – путь в никуда. Аксиома психоанализа: решение проблемы – путь жизни, развитие. Отказ от решения – путь смерти, деградация. Отказываясь от того, что трудно, человек становится до крайности уязвимым, слабым, превращается в беглеца, за которым его проблемы всю жизнь гонятся и периодически загоняют в угол.

Мне самому очень близка мысль одного американского коуча о том, что из зоны комфорта можно не выходить, просто нужно ее расширять. Например, сегодня тебе комфортно принимать горячий душ – и только. И если вдруг горячую воду отключат, а газа, чтобы вскипятить кастрюлю и, разбавляя кипяток водой холодной, чтобы помыться, не будет, то тебе придется несладко. Поэтому, чтобы не зависеть так сильно от температуры воды, можно начать потихоньку закаливаться. И тогда спустя какое-то время твоя зона комфорта станет гораздо шире, ведь тебе будет комфортно и под горячими струями, и под чуть менее горячими, и даже под прохладными. Ну а если заняться моржеванием, то зона температурного комфорта со временем станет буквально безграничной.

Однако таким путем решаются идти немногие. Большинство, к сожалению, продолжает изо всех сил цепляться за зону комфорта – привычную, крохотную, буквально микроскопическую. И это цепляние отнимает у них, по сути, жизнь как таковую. И в том числе живые и полноценные отношения с другими людьми, с личностями, а не аватарами.

Это все препятствует людям быть по-настоящему счастливыми, но что такое подлинное счастье, уже мало кто знает. И оттого есть готовность не только довольствоваться чем-то неизмеримо меньшим, но и почитать именно его самым главным, существенно необходимым.

***

Глубокие, искренние и серьезные отношения с другим человеком предполагают ответственность. И ее сегодня, так же, как и дискомфорта, люди стараются всеми силами избежать. Ответственность – это очень «давяще» и потому обременительно, это страшно и это, опять же, трудно. Если ты решаешься за что-то отвечать, то это слишком ко многому тебя обязывает. Ты должен всматриваться, вдумываться, чувствовать, переживать, откликаться, реагировать, брать что-то на себя, от чего-то отказываться, а подчас даже идти на самопожертвование. С идеологией создания и сохранения зоны комфорта это не согласуется никак.

Возможно, если бы людям предлагались иные стандарты воспитания, образования, жизни, если бы они получали представление о том, что существуют иные ценности, более значимые и в то же время более «выгодные» на самом деле для них, сулящие не ограниченную, а всецелую радость и полноту бытия, все было бы иначе. Но все есть так, как есть. И странно было бы ожидать иного: комфортный мир, комфортная жизнь, элементы этого комфорта – дорогостоящий товар, и его поставщики получают колоссальную прибыль. А чтобы не потерять ее, чтобы она по-прежнему росла, необходимо продолжать загонять человека и человечество в ту самую пресловутую зону, убеждая день за днем в том, что существование в ней – единственно возможное.

Вне всякого сомнения, эта тема заслуживает раскрытия куда более полного и разбора гораздо более подробного, но сейчас у нас другая задача: хотя бы в общих чертах объяснить, почему современные люди оказываются неспособными к полноценным отношениям с себе подобными. Подытоживая: помимо причин иных, менее значимых, это, безусловно, страх, нежелание нести ответственность и стремление избежать всего, что трудно и некомфортно.

Вот почему человек века XXI так одинок. Вот почему ему так трудно любить, дружить, ощущать свое внутреннее единство с другими людьми. И вот почему ему так сложно понять, что же за отношения должны у него быть с Богом. Больше того: нелегко осознать, что они, личные отношения, в принципе необходимы. Во-первых, налицо уже сформированный навык: общение должно быть комфортным, а для этого поверхностным, ни к чему всерьез не обязывающим. Во-вторых, если глубокое искреннее общение с людьми страшит, обременяет чрезмерной ответственностью, требует усилий, то что сказать в таком случае о личных и глубоких отношениях с Богом?

Здесь – всё те же препятствия. С той лишь разницей, что и страх, и нежелание быть ответственным, и стремление избежать усилий возрастают многократно, поскольку речь идет уже не об отдельных сторонах жизни, а о всей жизни, о всем человеке целиком. И плюс мы имеем «счастливую» возможность до поры до времени убеждать себя в том, что все это не так уж и необходимо. Или даже вообще не является необходимым. Ведь это люди чего-то просят, сердятся, обижаются, настаивают на своем, угрожают прекратить с нами общение «в случае, если…». А Господь не ведет Себя так, как они.

Он говорит с нами голосом, который можно услышать – но только если мы захотим. На языке, который нетрудно понять – но только если у нас есть такое желание. И поэтому Его очень удобно «не слышать» и очень легко «не понимать».

Не слышать, не понимать, не допускать все то, что Он говорит и что мы могли бы услышать, в свое сердце. И вместо личных отношений довольствоваться отношениями формальными.

***

Собственно, феномен фарисейства и всего того, что копирует его, тесно примыкает к нему, в нашей нынешней, уже не ветхо, а новозаветной жизни, на этом и основан. На стремлении сформировать некий свод правил, которые дают возможность исполнять их внешним образом, без участия сердца, и успокаивать себя: вот, ты сделал все, что должен был сделать. И ты молодец. И чего тебе остается ждать? Лишь одного – награды. Это приносит удовлетворение. Это дает возможность хорошо думать о себе и плохо о «других», тех, кто «правил не соблюдает». Это усыпляет совесть и питает гордыню. И, как принято говорить, «растит внутреннего фарисея».

Если мы внимательно всмотримся в окружающую нас церковную реальность, то найдем огромное множество подобных примеров. Увидим, что она, эта реальность, из них, этих примеров, в очень значительной мере состоит.

Если не менее внимательно мы всмотримся в самих себя (это всегда болезненнее и потому труднее), то увидим все то же и в себе – в большей или меньшей степени.

Этот формальный подход к вере, к христианству, к церковной жизни и к жизни в целом, к Богу, наконец, и порождает все те страшные явления, которые с верой в Бога, с именем Христовым вообще не должны были бы соединяться – ни в чьем-либо сознании, ни, тем более, в действительности. Так возникают убеждения вроде известного «цель оправдывает средства», так крепнет уверенность, что ради «всеобщего блага» можно совершать подлости, беззакония и даже преступления. Или, к примеру, что ради сохранения структуры Церкви допустимо не считать ее мучеников мучениками…

Можно по-разному относиться к личности патриарха Сергия, по-разному оценивать жизнь Русской Православной Церкви его эпохи, но невозможно отрицать факты. А они таковы: многие из тех, кого мы почитаем сегодня как мучеников и исповедников веры Христовой, как бы не замечались Русской Церковью. И когда заокеанские искатели правды обвиняли советскую власть в том, что она преследует верующих во Христа, отправляет в лагеря тех, кто Ему служит, как реагировала на это Русская Церковь в лице своих иерархов? Свидетельствовала ли о том, что ее архиереи, священники, миряне, находящиеся в заключении, – это оболганные властью праведники, или же утверждала, что в СССР никто не подвергается осуждению и наказанию, кроме тех, кто этого заслуживает? Болезненный вопрос…

Вот один маленький, но яркий эпизод, относящийся к периоду уже чуть более позднему. Прославленный ныне в лике святых священноисповедник Афанасий, епископ Ковровский6, пишет 14 января 1955 года из Зубово-Полянского дома инвалидов, закрытого учреждения лагерного типа, куда был помещен властями после отбывания очередного срока, архиепископу Симону (Ивановскому7):

«Мой Дорогой Владыка, мой милый друг!

Ты советуешь мне написать в Патриархию. Но какая будет польза от этого писания и кому?

Я посылаю тебе копию моего письма к Колчицкому8. Из него ты увидишь, что я трижды писал П[атриар]ху и не удостоился получить ответа. К копии письма я добавлю, что в первом письме, посланном тогда, когда до конца моего срока оставалось больше половины, я просил П[атриар]ха похлопотать о том, чтобы мне лагерь заменили заключением в одну из московских тюрем с разрешением работать в тюрьме с богослужебными и богословскими книгами. Подобно тому, как заключенные гражданские специалисты в то время работали по своей специальности, находясь в тюрьме и получая туда все необходимые пособия.

Ни на одно мое письмо я не получил ответа, как не имею ответа и на мое второе письмо Колчицкому. Может быть, мои письма не доходят к адресатам? Но первое письмо Колчицкий получил и ответил, а второе письмо, так же, как и первое, послано заказным.

Когда в 51-м г. писал П[атриар]ху, лица, довольно близко знавшие его, говорили мне: «Ваше письмо может не дойти до П[атриар]ха, а если и дойдет, он не ответит вам. Если же вы когда-либо встретитесь с ним, он скажет вам, что не получал его»…

Какой же интерес писать письма, если они не доходят? А меня вскоре после отправления второго письма Колчицкому здесь расспрашивали, к какой ориентации9 я принадлежу?

Ты советуешь написать, что я готов работать под руководством П[атриар]ха. Но я и писал ему буквально это самое и в 45-м, и 51-м гг. и Колчицкому. Какой же смысл повторять то, что, очевидно, не хотят слушать?

Я сожалею и о том, что раньше писал П[атриар]ху. Когда в 51-м г. меня спрашивали в спецчасти, кто возьмет меня на иждивение и могу ли я сам себя обеспечивать, я выразил уверенность, что П[атриар]х даст мне работу по моей специальности и примет меня на покой – на иждивение в один из монастырей. Если бы я об этом промолчал и никакого письма П[атриар]ху через спецчасть не посылал, может быть, я уже давно бы был на свободе. А [так] как я упомянул о П[атриар]хе, его спросили обо мне – и он ответил: «Я не считаю его своим».

А затем, какая польза будет от моего нового письма, если бы на этот раз оно и «дошло» по назначению и если бы адресат отнесся к нему благосклонно? Если бы (не в моих интересах, а в интересах того дела, о котором я писал) в 51-м] году было оказано содействие к своевременному моему освобождению, тогда я еще мог бы быть полезным, ибо тогда и мое здоровье, и моя работоспособность были совсем не то, что теперь. Если бы даже роковой январь 54[-го] г. и не в лагерных условиях принес бы мне инсульт, все же в моем распоряжении было бы почти 21/2 года, в которые я смог бы кое-что сделать. А теперь я и для самой малой работы не гожусь, теперь и самое малое напряжение утомляет меня чрезвычайно. И свое непродолжительное богослужение я нередко справляю сидя и даже лежа. Правда, умственная работа меня совсем не утомляет, даже как будто освежает, но… но кому нужно то, что интересует, что увлекает меня? По тем обрывкам изданий Патриархии, которые случайно попадали ко мне, я заключаю, что и по вопросам литургическим, которые исключительно меня интересуют, едва ли найдется общий язык. Одни мои взгляды покажутся слишком консервативными, другие слишком либеральными.

Я продолжаю и здесь работать. Я мечтаю о свободе, чтобы с большими удобствами, с необходимыми хотя бы немногими пособиями закончить начатое и, может быть, начать задуманное. Но я работаю потому, что мне самому эта работа доставляет удовольствие и мне хотелось бы переписать мои писания в нескольких экземплярах и раздать моим друзьям на память»10.

Святитель Афанасий был из тех людей, кого, не боясь преувеличений, можно назвать «адамантом веры христианской». Истинный угодник Божий, живший праведной, исключительно благочестивой жизнью. О своем крестном пути незадолго до отправки процитированного выше письма он сам писал так: «27 июня (по ст. стилю) 1954 исполнилось 33 года архиерейства. За это время: на епархиальном служении – 2 года 9 месяцев и 2 дня; на свободе не у дел – 32 месяца 2 дня; в изгнании – 76 месяцев 6 дней; в узах и «горьких» работах 254 месяца: 21 год 2 месяца 20 дней»11.

За все это время святитель ни разу не поколебался в исповедании Христа, ни разу не проявил слабости или малодушия, никого не оговорил, никого не оклеветал, ни в чем не поступился своей верностью Богу. Он был исключительно мужественным человеком, и в немощном теле обитал несокрушимый дух.

Но вместе с тем… Вместе с тем какую же боль испытывал он, когда узнал это: «… его спросили обо мне – и он ответил: «Я не считаю его своим»!

Я не дерзну выносить об этом никакого суда: и не хочу этого делать, и права такого не имею. Но факт, опять-таки, остается фактом: от мученика Церкви отрекаются, о нем забывают, его существование игнорируют. Ради чего? Ради «пользы церковной»!

Можем мы представить себе Церковь, скажем, апостольского периода, которая отрекалась бы от апостолов, чтобы ее не уничтожили, не истребили за единодушие с ними? Или Церковь периода уже не апостольского, но все же в пору до Миланского эдикта, заявляющую, что мученики – не мученики, а просто нарушители закона. И опять же, ради «самосохранения».

Было такое возможно? Нет. Стало возможно впоследствии? Как это ни прискорбно, да.

Не было возможно, когда понимание того, что такое Церковь, что такое христианство и какова действительная цель жизни христианина, сохранялось ясным и неповрежденным.

Стало возможно, когда это понимание утратилось, когда цели истинные оказались подменены в сознании христиан целями ложными. Когда временное сделалось для людей, призванных жить ради вечности, вечности важнее.

И мы живем в этой реальности, в которой человек православный может и не признавать, что временное для него важнее вечного, но демонстрировать это всей своей жизнью, тем выбором, который он делает ежедневно. Причем этим временным может быть не только что-то исключительно материальное, но и убеждения, и принципы, и взгляды, христианству на самом деле чужеродные. И идеология.

Часто бывает так, что человек говорит о том, что разочаровался в церковной жизни, разочаровался в тех формах ее, с которыми он сталкивается, человек порой из-за этого уходит из Церкви – на время, надолго или даже навсегда. Но если бы у него были эти личные, сложившиеся отношения с Богом, то поверьте, что он никогда и никуда бы не ушел. Потому что когда у тебя есть личные отношения со Христом, то уйти от Него ты уже никуда не можешь. Так же, как не могли апостолы: «Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни»12. Когда говорят, что человек верил, но разуверился, я не могу отнестись к этим словам без значительной доли скепсиса, потому что убежден в том, что если человек поверил именно в Бога, а не во что-то, связанное с Богом, не во что-то, что с Богом ассоциируется, а именно в Бога, то эту веру утратить невозможно, потому что она опять-таки предполагает личные отношения, а они настолько глубокие, пронизывающие всю человеческую жизнь, что лишиться их, если они уже есть, нельзя.

Возможно, это мое личное мнение кому-то кажется спорным, но я не сомневаюсь: если человек в какой-то момент уходит, то уходит он не от Бога, а от того, что ему казалось Богом, или от того, что, как он думал, с Богом неразрывно сопряжено.

***

Такова та цена, которую платит человек за формальное отношение к вере, за формальное отношение к Богу. Цена, которую платим мы все, платит Церковь – в лице тех, кого она теряет, кого мы теряем. О, когда бы еще это не были мы сами!

«Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям»13.

Есть разные толкования этих евангельских слов, различные варианты их понимания. Но мне ближе всего такое объяснение: соль – это вера, живая, настоящая, неформальная. Та, которая делает невидимое видимым. Дает возможность жить в ощущении присутствия Божия. Помнить, что все, что мы делаем, делаем перед Его лицом. Сознавать, что нет ничего неважного между нами и Им. И что вообще все, что происходит в нашей жизни, это всегда между нами и Им.

Да, безусловно, подобная вера не может быть изначально достоянием каждого человека, путь к ней непрост, болезнен, требует того, что обычно именуется подвигом. Но в то же самое время нет никого, кто не был бы способен так верить в принципе: Бог создал человека по Своему образу и подобию, и в каждом из нас заложено это – искание Его, потребность, нет – ощущение жизненной необходимость в Нем.

При том нельзя не признать, что мы делаем слишком много для того, чтобы это ощущение в себе заглушить – по тем самым причинам, которые я уже называл. И нам часто не хватает здравого смысла, необходимого, чтобы понять, чего мы себя лишаем, на какую бедственную участь таким образом обрекаем. И причины опять те же: задуматься об этом всерьез оказывается и слишком страшно, и слишком ответственно, и слишком трудно.

И все-таки, если мы не хотим погибнуть, если не хотим быть несчастными здесь и еще более несчастными в вечности, думать нужно начинать. Ведь пусть у нас и нет веры живой, но при этом мы все же верующие люди, поскольку верим, что Бог есть.

***

Да, люди приходят в храм и обращаются к Богу по разным причинам. И очень часто при этом воспринимают Его как средство для достижения цели. Они догадываются, что Он может помочь, слышали об этом от кого-то, возможно, даже сами в это верят. И вот они Его о помощи просят. Каждый – о том, что считает важным для себя. Кто-то о материальном, кто-то о чем-то более значимом и менее суетном, но – о чем-то.

И, наверное, первоначально в этом нет ничего дурного. В конце концов, мы дети и просим у Своего Небесного Отца, Источника и нашей жизни, и всякого блага в ней, – у Того, от Кого все зависит. Плохо, если все так и остается. Если для нас по-прежнему важно, дорого, вожделенно то, что можно получить от Него. И совсем не так важен, дорог и вожделен Он Сам.

С чего бы ни началось наше обращение к Богу, в какой-то момент необходимо осознать это: самой большой ценностью, самой главной нашей целью является Он Сам. И вот о чем нужно просить и чего желать: чтобы быть всегда с Ним, и во времени, и в вечности. И чтобы ничто не смогло этому помешать. Чтобы мы сами не смогли этому помешать.

Не исключено, что наше сердце не будет готово чувствовать это вполне. Но наш ум, наименее поврежденная грехопадением сила души, все же способен осознать: Бог – это всё, как же мы можем просить у Него второстепенное, фрагментарное, а главное – конечное? И не просить того, что в будущем невозможно отнять и что сделает нас действительно счастливыми – жизни с Ним?

Надо постараться понять, осознать это. А дальше… Дальше трудиться над тем, чтобы понятое и осознанное стало достоянием сердца, достоянием неотъемлемым.

***

Как они вообще начинаются – личные отношения с Богом?

По-разному. Но прежде чем говорить о том, как это происходит с нашим непосредственным, осознанным участием, нужно сделать уточнение: бывает так, что мы к Богу никак не относимся. И не бывает, чтобы Он никак не относился к нам. Хотя бы потому, что сам факт нашего бытия уже является выражением Его отношения – личного и заинтересованного, если, конечно, можно так сказать, когда речь идет о Боге. Поэтому, наверное, можно сформулировать это таким образом: отношения Бога с человеком наличествуют всегда, просто в какой-то момент они могут превратиться во взаимоотношения. А могут не превратиться, если мы этого не захотим. Есть у нас такое страшное право – принимать подобные решения свободно.

В основе зарождения наших взаимоотношений с Богом чаще всего лежит некий факт, который становится отправной точкой. Это могут быть какие-то события, откровение, чудо – или как отклик Господа на нашу молитву, или как что-то такое, о чем мы и не просили, но оно произошло. И мы поняли, что это – ответ на мольбу или вопрос, или боль нашего сердца.

Нечто вроде того, что происходит с апостолом Нафанаилом. Другие ученики зовут его ко Христу. Но он исполнен сомнений и скептицизма:

– Из Назарета может ли быть что доброе?

– Пойди и посмотри, – логично отвечает ему Филипп.

И Нафанаил идет… Приходит и слышит из уст Спасителя:

– Вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства.

Эти слова вызывают у него еще больше сомнений, он подозревает, что это – самая настоящая лесть. И выражает свое недоверие прямо:

– Почему Ты знаешь меня?

Он получает очень чудной ответ:

– Прежде, нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя.

И, невзирая на полную непонятность ответа для окружающих, Нафанаил вдруг отбрасывает все свои подозрения, все сомнения, все недоверие и восклицает:

– Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев14.

Никто не может объяснить, что случилось, что означает этот диалог, кроме Самого Христа и Нафанаила. Очевидно лишь, что там, под смоковницею, происходило что-то для Нафанаила очень важное, о чем знали только он и всеведущий и вездесущий Господь. И простые слова «под смоковницею» и «видел тебя» убеждают будущего апостола: перед ним Тот, Кто зрит самые глубины его сердца, Кому они открыты.

Когда человек ощущает что-то подобное тому, что почувствовал Нафанаил, это и есть начало личных отношений с Богом.

***

Беда в том, что человек и правда загадочное и очень сложное существо. И он может проигнорировать такие вещи, такие события, такие явные чудеса…

В поездах часто завязываются интересные беседы, рассказываются истории. И вот одна такая история. Давно это было, почти тридцать лет тому назад. Мы едем в купе с небольшого роста дедушкой. На лбу у него отметина – словно кто-то чем-то тяжелым и острым бил его прямо в лобную кость, но, к счастью, не пробил. И от отметины прочерчена в сторону линия, похожая на шрам.

Разговорились. Дедушка прошел войну, невзирая на свои малые габариты и совсем миролюбивую внешность, побывал во множестве боев. А когда его призывали, то бабушка дала ему с собой иконку и переписанные от руки молитвы. И он исправно день за днем их читал. Об этом попутчик сообщает просто, между делом.

Отметина на лбу – поразительный случай, который он сам себе никак не может объяснить. В лоб попала… пуля. Но в момент попадания он повернул голову, и она, ударив в кость, затем скользнула по ней, рассекая ткани, и он остался жив.