Аудитор смерти. Здесь мёртвые молчат не сами

Вызов в кабинет мэра последовал на следующее утро. Нептицын был один. Он не улыбался. Его обычная маска радушного хозяина была снята, и под ней оказалось холодное, злое лицо человека, чьи владения посмели осквернить. Он не предложил Владимирову сесть.

— Николай, — начал он тихо, и от этой тишины по спине Владимирова пробежали мурашки. — Я всегда ценил в людях инициативу. Но есть разница между инициативой и провокацией. Ты отправил бумагу прокурору. Зачем?

— Потому что первая бумага потерялась, — ровно ответил Владимиров, глядя мэру прямо в глаза.

— Бумаги не теряются, Николай. Они находят своё место. Иногда — в папке «К исполнению». Иногда — в корзине. Это называется «приоритеты». Ты пытаешься навязать мне свои приоритеты. Это ошибка.

Он подошёл к окну и посмотрел на город.

— Я строю этот город. Я привлекаю инвесторов, я создаю рабочие места. Это сложно. Иногда приходится идти на компромиссы. Закрывать глаза на мелочи ради большой цели. А ты лезешь со своими кладбищенскими дрязгами. Ты хочешь работать или воевать? В Серебровске воевать с мэрией не принято. Плохая примета.

— Алексей, я хочу работать по закону, — голос Владимирова не дрогнул. — Если в этом городе это называется войной — что ж, я готов.

Нептицын медленно повернулся. Его глаза сузились.

— Готов? — он усмехнулся. — Ты даже не представляешь, к чему ты должен быть готов. Иди. Работай.

Когда Владимиров вышел, Нептицын снял трубку внутреннего телефона и набрал номер Папенко.

— Артур? Наш мальчик решил поиграть в героя. Сделай так, чтобы его отдел оказался в полной изоляции. Ни одной бумаги, ни одного ресурса. Пусть захлебнётся в собственном энтузиазме.

Изоляция началась немедленно. Она была тихой, вежливой и абсолютно тотальной. Заявки отдела Владимирова на транспорт «терялись». Запросы в другие департаменты оставались без ответа неделями. Его подчинённые, старые работники системы, начали смотреть на него с опаской и презрением. Они здоровались сквозь зубы и за его спиной крутили пальцем у виска. Он стал чужим. Прокажённым.

Щедрина видела это. Она получала отчёты «ТОТАЛ» о саботаже. Она видела, как система пытается удушить бунтаря в своих мягких, бюрократических объятиях. И она решила вмешаться.

Она «случайно» столкнулась с Владимировым в коридоре.

— Николай, добрый день. У меня к вам юридический вопрос.

Они зашли в его кабинет. Она знала, что их могут слушать.

— Я изучала ваше местное законодательство, — начала она громко, раскладывая на столе какие-то бумаги. — И нашла интересную норму в положении о муниципальном контроле. Пункт 4.7. Он даёт вам право инициировать межведомственную проверку по факту обращения гражданина, даже если полиция вынесла отказ. Вам нужен лишь формальный повод.

Она смотрела на него, и её взгляд был ясен. Это твой ход. Используй его.

— Спасибо, Анастасия, — он понял всё. — Это очень ценная информация.

На следующий день, используя заявление Ирины Новожиловой как формальный повод и ссылаясь на тот самый пункт 4.7, Владимиров инициировал официальную проверку деятельности МУП «Ритуал». Это была маленькая, но важная победа. Он пробил брешь в стене изоляции.

Система ответила мгновенно. И её ответ был верхом цинизма.

Приказ о создании межведомственной комиссии лёг на стол Нептицыну. Он подписал его, не глядя. А в графе «Председатель комиссии» его рука вывела знакомую фамилию. Борис Иголкин.

Щедрина получила копию этого приказа вечером. Она сидела в своём номере и смотрела на документ. Холодная ярость подступала к горлу. Они не просто защищались. Они издевались. Они превратили её оружие в фарс. Поручить проверку деятельности кладбищенской мафии человеку, который был её неотъемлемой частью. Это была пощёчина. Ей. Владимирову. Всему понятию справедливости.

Она поняла, что проиграла. Бюрократическая война была окончена, не начавшись. Они играли краплёными картами на своём поле и по своим правилам. Пытаться победить их с помощью закона было всё равно что пытаться потушить пожар бензином.

Она подошла к окну. Город внизу жил своей жизнью. Люди спешили домой, горели огни витрин, ехали машины. Они не знали, что их город давно захвачен. Что им правят не те, кого они выбирали, а тени, дёргающие за ниточки из дорогих ресторанов и элитных квартир.

Она посмотрела на здание УЭБиПК. Там, в своём кабинете, сейчас сидел Иголкин. Возможно, он уже писал отчёт о «проведённой проверке». Отчёт, в котором не будет найдено никаких нарушений.

Она сжала кулаки. Хватит. Хватит играть по их правилам. Она достала телефон и набрала номер Сосницкого.

— Мне нужна вся информация по внутренним конфликтам в ОПГ «Копатели», — сказала она без предисловий. — И по их конкурентам. Особенно по человеку по кличке «Жора».

Она повесила трубку. Если нельзя сломать систему снаружи, значит, нужно заставить её взорваться изнутри. Она больше не была чиновником из Минстроя. Она снова становилась оперативником. И её следующей целью был не Иголкин. Её целью был хаос.

Глава 10: Первые тени

Ночь накрыла Серебровск внезапно, словно кто-то дёрнул рубильник, выключив серое, унылое дневное освещение. Вместе с темнотой пришёл холодный, пронизывающий ветер, который гнал по пустым улицам мусор и мёртвые листья. На выезде из города, на старом шоссе, ведущем к рудникам, одинокий «Рено Логан» боролся с порывами ветра. За рулём сидел Семён Маргулис, владелец маленького, но гордого ритуального агентства «Последний путь».

Он только что возвращался с тяжёлого разговора с родителями, у которых занял денег, чтобы не платить дань «Крюку». Он отказался. Он решил бороться. Эта мысль придавала ему сил, смешанных с леденящим страхом. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Две яркие точки фар тяжёлого грузовика неумолимо приближались. Маргулис поморщился. Какой-то идиот решил устроить гонки на ночной трассе. Он прижался правее, давая дорогу.

Но грузовик не пошёл на обгон. Он приблизился вплотную, его огромный бампер почти касался багажника «Логана». Маргулис вцепился в руль. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто, как барабанная дробь. Это не было случайностью.

Он вдавил педаль газа в пол. Маленький «Логан» взревел, пытаясь оторваться. Но грузовик, похожий на доисторического монстра, легко нагонял его. Внезапно монстр моргнул дальним светом, ослепляя Маргулиса. В следующую секунду раздался оглушительный удар. Металл заскрежетал, мир перевернулся, и последнее, что увидел Семён Маргулис, были не звёзды, а осколки лобового стекла, летящие ему в лицо, как рой злых, блестящих насекомых.

В городском морге на Дачной улице пахло формальдегидом и безнадёгой. Этот запах был настолько плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Доктор Вова, патологоанатом, не замечал его. Он работал, напевая себе под нос старую, весёлую песенку про капитана. Его добродушное, круглое лицо и жизнерадостное мурлыканье были чудовищно неуместны в этом царстве смерти. Это была его защита. Его броня от ужаса, с которым он сталкивался каждый день.

На стальном столе перед ним лежало то, что осталось от Семёна Маргулиса.

— ДТП, говорят, — бодро произнёс Доктор Вова, обращаясь к своему помощнику, Егору Кольцову, по кличке «Рубильник». — Не справился с управлением. Бывает. Дороги у нас, сам знаешь, не автобаны.

«Рубильник» молчал. Он всегда молчал. Замкнутый, неразговорчивый, с глазами затравленного зверя, он двигался по секционной бесшумно, как тень. Он панически боялся вернуться в тюрьму, где провёл пять лет за драку, и этот страх сделал его невидимым.

Доктор Вова надел перчатки и склонился над телом. Его весёлость мгновенно испарилась. Лицо стало серьёзным, сосредоточенным. Он был хорошим врачом. Слишком хорошим для этого города. Он провёл пальцами по черепу погибшего.

— Странно, — пробормотал он. — Переломы рёбер, разрыв селезёнки — это понятно. Но вот это…

Он указал на гематому у основания черепа.

— Удар тупым предметом. Прижизненный. И вот здесь, на запястьях… следы, похожие на следы от наручников.

«Рубильник» замер. Он смотрел на синяки, и его собственная кожа покрылась мурашками. Он слишком хорошо знал, как выглядят такие следы.

— Может, при ударе так получилось? — спросил он тихо, его голос был хриплым от долгого молчания.

— Может, — Доктор Вова выпрямился и посмотрел на помощника. Их взгляды встретились. В глазах добродушного доктора была усталость. В глазах «Рубильника» — ужас. — А может, и нет. Но кто нас спросит, Егор? Кто нас спросит?

Он вздохнул и вернулся к работе. В официальном заключении он напишет обтекаемо: «множественные травмы, характерные для дорожно-транспортного происшествия». Он не будет лгать. Но он и не скажет всей правды. Это был его способ выживания. Его компромисс с совестью.