Запасной пульс

– Какую связь?

– Обычную! – она ткнула пальцем в сторону. – Телефон, свет, воду. Каналицию, может. Чтобы ты в своей вони сидел, как в бочке, и медленно задыхался от собственных воспоминаний, пока не попросишься к ним на чистенькую процедурку. Не давай. Шуми. Вонь пускай. Музыку дури включай. И ищи их провода.

– Чьи?

– Тех, что по стенам ползают! – она уже шла к дальнему углу, отодвигая ржавую батарею. За ней оказался лючок, ведущий в техническую шахту. – Они не призраки. У них своя механика. Трубы, вентиляция, проводка старая. Вот их кровь. Режь её.

Она вытащила из кармана халата старенькие, тупые кусачки.

– На, бери. Я себе еще найду. И слушай старуху: твоя лучшая защита – не спрятаться. Твоя лучшая защита – стать неудобным для системы. Чтобы на тебя одну сил тратить больше, чем на весь подъезд. Тогда они отступят. На время. Пока не привезут что-то посерьезнее.

Внизу, прямо под ними, раздался резкий, механический щелчок, а потом – нарастающий гул, будто включили мощный вентилятор. Воздух на чердаке затрепетал. Пахнуло озоном.

– Вот, начинается, – без эмоций сказала тётя Галя. – Озонаторы включили. Чистят воздух. От твоего «Шипра». Беги уже. И помни, парень: мы не герои. Мы – гвозди в башмаке у этой… штуки. Чем больше нас, тем хромоножке она будет ходить.

Артём взял кусачки. Металл был холодным и увесистым. Он кивнул старухе и полез обратно к люку.

У него теперь был союзник. И оружие. И миссия: не просто выживать, а портить. Портить идеальную, смертоносную чистоту этого дома своим живым, неудобным, вонючим существованием.

Он приоткрыл люк. Внизу, в белом свете ламп, стояли три фигуры в серых комбинезонах с черными, блестящими масками на лицах, похожими на противогазы без шлангов. Они что-то распыляли перед дверью его квартиры. Бесцветный аэрозоль, от которого воздух струился, как над раскаленным асфальтом.

Первый пациент был спасён. Теперь начиналась война.

ГЛАВА 3: ШУМОВАЯ АТАКА

Трое в комбинезонах. Они работали молча, синхронно, как единый организм. Один распылял стерилизатор – бесцветную дымку, от которой по стенам побежали сухие, белесые разводы, словно краска старилась на глазах. Второй вскрывал электрощиток на площадке специальным тонким инструментом, похожим на медицинский зонд. Третий стоял на страже, повернув маску в сторону лестницы. Его поза не выражала угрозы. Скорее ожидание неисправности, которую нужно устранить.

Артём затаил дыхание, прижавшись к холодной металлической крышке люка. Бежать вниз было самоубийством. Он отполз назад, вглубь чердака, к тому месту, где сидела тётя Галя, но она уже исчезла. Остался только смятый окурок и лёгкий, едкий запах дешевого табака в неподвижном воздухе.

План рождался из отчаяния и странной ясности, которую дал ему разговор со старухой. Портить. Не сражаться. Портить.

Он пополз вдоль балок к дальнему концу чердака, туда, где по карнизу шёл толстый жгут старой телефонной проводки – черные, потрескавшиеся провода в тканевой оплетке, реликт эпохи, когда в каждой квартире был аппарат с диском. Рядом висели и современные кабели – интернет, телевидение, домофон. Аккуратный, упакованный в пластик пучок. Кровь системы.

Кусачки тёти Гали были маленькими, но на рукоятках были прорезиненные накладки. Для удобства. Для тихой, незаметной работы.

Артём не стал выбирать. Он впился кусачками в жгут, нащупал под оплеткой плотные медные жилы и сдавил изо всех сил.

Раздался негромкий, но сочный хруст. Искра брызнула в темноту, осветив на миг его перекошенное лицо и облако пыли. Где-то внизу, в подъезде, раздался короткий, недовольный писк – звук отключения резервного питания. Свет на чердаке погас, но через секунду зажегся тусклый аварийный фонарь в углу. Система перестроилась. Но связь была прервана.

Он не остановился. Переполз к современному пучку, нашёл самый толстый кабель (скорее всего, магистральный интернет) и снова впился кусачками. На этот раз был не хруст, а глухой бульк, и по рукояткам передалась лёгкая вибрация. Внизу, из-под двери его квартиры, донесся звук – не громкий, но отчетливый. Звук отчаянного, фальшивого вибрато скрипки, оборвавшийся на высокой ноте. Его медиавирус. Лиза включила флешку. Или флешка включила её.

Артем ухмыльнулся в темноте. Контакт.

Тут же с лестничной площадки донеслось движение. Мягкие шаги разбились – двое остались у его двери, один пошёл проверять щиток. Маска повернулась в сторону чердачного люка.

Время закончилось.

Артём отполз от проводки, нащупал в темноте старую, запыленную картонную коробку. В ней что-то звенело. Он опрокинул её. На пол вывалились десятки пустых стеклянных бутылок из-под молока, с узкими горлышками. Советский артефакт.

Идея ударила, как ток. Он снял свой колючий свитер, завернул в него три бутылки и, не раздумывая, метнул этот сверток в сторону противоположного конца чердака, туда, где стояли ржавые вёдра и лежали рулоны старого линолеума.

Свёрток пролетел пол чердака и грохнулся с душераздирающим дребезжащим грохотом, который в замкнутом пространстве прозвучал как взрыв гранаты в хрустальной лавке. Звон битого стекла покатился эхом, смешался со скрипом балок.

Маска у люка резко дёрнулась в сторону шума. Человек в комбинезоне сделал шаг в ту сторону, но тут же замер, анализируя. Он не побежал. Он был запрограммирован на эффективность, не на реакцию.

Артём использовал паузу. Он снял с себя футболку, обмотал ею кулак и одним точным ударом выбил стекло в маленьком слуховом окошке. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, принеся с собой запах города, выхлопных газов, далёкой чьей-то жареной картошки – запахи большого, живого, нестерильного мира.

– Эй! – крикнул он в разбитое окно, не своим голосом, а сиплым, истеричным, максимально неформальным. – Помогите! Пожар! В доме 24 по улице Генералова! Пожар на чердаке!

Он не знал, услышит ли кто-то в пятом часу утра. Но он кричал не для людей. Он кричал для системы. Система, нацеленная на поддержание порядка и тишины, должна была среагировать на крики о пожаре. Это был внешний, нештатный раздражитель.

С лестницы донеслись быстрые шаги. Не мягкие – несколько пар ног. Его крики сработали.

Артём отполз в самый тёмный угол, за гору старых матрасов, накрылся каким-то брезентом, пахнущим плесенью и машинным маслом. И затих.

Люк открылся. Луч мощного фонаря прорезал темноту, пополз по балкам, выхватывая осколки стекла, разбитые бутылки.

– Объект скрылся. Распыление нецелесообразно. Применить протокол «Тишина», – прозвучал голос из-под маски. Без эмоций. Как голос навигатора.

– Протокол «Тишина» активирован. На локацию 24-Генералова направлен экипаж ЭС-7.

Экипаж ЭС-7. Скорая санитарная? Пожарные? Что-то новое.

Шаги удалились. Люк закрылся. Но Артём не шевелился ещё минут десять. Воздух медленно очищался от запаха озона, его сменял холодный поток с улицы и густой, успокаивающий смрад старого брезента.

Он выполз из укрытия, подполз к разбитому окну. Внизу, у подъезда, уже стоял микроавтобус матово-серого цвета, без опознавательных знаков. Из него вышло четверо в таких же комбинезонах, но с коробами за спиной. Они быстро зашли в подъезд.

Эскалация.

Нужно было менять тактику. Одиночный саботаж был как комар для слона. Нужно было искать других «нестерильных». Нужно было сделать так, чтобы система захлебнулась в аномалиях.

Он вспомнил про профессора. Про то, как дрогнуло его лицо при звуке скрипки. В нём была трещина. Самую маленькую трещину можно расколоть.

Но как до него добраться? Квартира профессора была на третьем этаже, прямо под ним. И Артем вдруг вспомнил: год назад, во время прорыва трубы, слесарь говорил, что в этом доме стояки стальные, полые, и они прекрасно проводят звук. Особенно в санузлах.

У Артёма в ванной была старая, дубовая полка, прибитая к стене как раз рядом со стояком. Он спустился с чердака (на площадке было пусто, только в воздухе висела сладковатая химическая вонь) и прокрался в свою квартиру. Дверь была цела, но на ней, на уровне глаз, осталось жирное, бесцветное пятно – след от стерилизатора.

Внутри пахло войной. Смесью «Шипра», озона, пыли и его собственного страха.

Он прошёл в ванную, оторвал от стены ту самую полку (гвозди заскрипели, но поддались) и обнажил трубу стояка. Старая сталь, покрытая множеством слоев краски. Он приложил к ней ухо. Слышен был ровный, далекий гул воды. И… тишина. Глубокая, квартирная тишина профессорского санузла.

Артём достал из кармана телефон (он снова включил его, рискуя). В его записях был не только обработанный фрагмент Лизы. Было кое-что ещё. Запись с диктофона, сделанная случайно пару месяцев назад. Он тогда пытался записать идею для рекламы, а в окно как раз проходила Верочка, соседка снизу, и говорила по телефону, плача. Он забыл стереть.

Он отыскал файл. Нажал воспроизведение. Сначала – его собственное бормотание о «уникальном опыте». Потом – приглушенные всхлипы за окном. И голос, сдавленный, разбитый:

«…Игорь, сынок, ну где ты… я тебе котлеты держу, они уже третий день… ну позвони хоть, скажи, что живой… я с ума сойду…»

Голос живой боли. Настоящей, невыносимой, человеческой.