Борис Орлов или МУ ТА БОР

Душа Бориса безмерно устала и исподволь просила чего-то, пока ещё не понятного, не осознанного. Но оно, это неосознанное приближалось, как ночью подкрадывается неуверенный в своих силах, но уже знающий, что станет могучим, рассвет.

– Скользнуло, обнажая тело, платье

Легло беззвучно, выгнув спину, словно кошка

И штор задернутых бельмо в глазах-окошках

Сжимается, как страсть в чужих объятьях.

Борис наткнулся на литературную радиостанцию. Читали стихи. Орлов любил стихи. Любил их в целом, проникал в них в частности. Тонко чувствовал любую фальшь или несовершенство, сам не осознавая, откуда это в нём. Может быть от юношеских увлечений поэзией или от чего-то другого… Он сохранил волну, ожидая, пока бензобак заполнялся до щелчка «пистолета». В салоне витал аромат кофе, заправщик получил чаевые и улыбался шальной нечаянной, абсолютно дурацкой улыбкой счастливого человека.

Дыханья нервный ритм – отсчет мгновений

Порханья бабочек – ресниц твоих прикрытых.

Долин и всхолмий перепляс в тенях размытых

Качается в теснине наваждений.

Юлой кружится мир в бурливой крови.

Иссохших губ усталость дремлет в неге сладкой,

И нежный аромат дарует коже гладкой

Цветущий лотос, спрятавшись в дуброве.

– Пора. Спешу. Ещё готовить ужин.

– Во сколько ждать звонка? С тобой одно блаженство.

– Я – шлюха? – Полно, милая. Ты – совершенство!

– Тогда бегу, зачем тревожить мужа

– В тему, в самую тему, – подумал Борис. – Как будто небесная канцелярия отправляет мне своё сообщение, что они в курсе происходящего…

Борис включил новые настройки на навигаторе.

– До Бреста одна тысяча километров, – проговорил женским голосом навигатор, – поверните налево, затем через пятьсот метров направо.

Орлов был абсолютно спокоен и тих. Память отключилась на какое-то время. Он сам удивлялся этой метаморфозе, ожидая вспышек пережитого ужаса и боли. Но принял эту ниоткуда взявшуюся лёгкость и мечтал не потерять её. Автомобиль плавно тронулся,постепенно разгоняясь. Между передними сиденьями, в папке лежал паспорт Бориса с открытой шенгенской визой. Рядом обычная светлая тряпка с несколькими бурыми пятнами, в которую завёрнут его складной походный нож.

Беспристрастная леди ночь приняла в свои объятья и автомобиль, и пассажира, и загородное шоссе, и всю планету.

– Вам куда? – Борис притормозил возле девушки с дорожной сумкой, голосующей на пустой загородной остановке, – свет фар неожиданно выхватил силуэт и боковым зрением Борис оценил обстановку.

– Мне в Минск. А вы куда направляетесь? – осторожно отвечала девушка.

– Садитесь, – Орлов распахнул дверь,– что-то случилось? – спокойно спросил он, – порвали окончательно и бесповоротно? В такое время? Вот ведь!

– Почему вы так решили?– устало спросила девушка.

– Большой проницательности не требуется. Вы слишком элегантны для этой затрапезной остановки. – Борис оглядел её с ног до головы, – одежда качественная, значит, деньги есть или были, макияж не броский, не как у дорожных жриц. Брови не нарисованы, цвет лица здоровый. Сумка… До Минска точно довезу, а если есть желание, время и загранпаспорт, то и … до Парижа. И дальше, туда где много солнца.

– Почему бы и нет? – улыбнулась пассажирка, – паспорт, как ни странно в кармане. Жизнь так непредсказуема, как сказал халиф Хасид, пытаясь вспомнить волшебное слово «му-та-бор».

Глава вторая.

Тайны Мадридского двора.

– Ну что, закончила?

– Угу. – Катя отложила в сторону пачку печатных листов, – ой, – и подбежала к плите, – что же ты молчишь, – у меня мясо сейчас подгорит. Она довольно громко стучала кастрюлей, передвигая её на плите, звенела ложкой, переворачивая мясо, подливала соусы, шипящие от перегрева металла, делала ещё какие-то ритуальные действия с пищей, которые Василий не замечал, но слышал и обонял.

– Тише ты там, детей разбудишь, – сказал он жене, будучи уверен, что она и так помнит об этом, но суета момента передвигает её сознание в другую точку реальности.

– Знаю, знаю, не мешай, – скороговоркой ответила Катя, – чего расселся, видишь, зашиваюсь. Время спать.

Василий нехотя поднялся с цвета слоновой кости дивана искусственной кожи, на котором удобно уселся после трудового дня, намереваясь послушать жену. Купленная много лет назад, как итальянская, оказавшаяся польской "стенка" с полками заставленными книгами, пара тумбочек, недорогой цифровой телевизор на стене, отблескивающий черным мертвенным пластиком, четыре жёстких стула вокруг круглого массивного стола, да ещё парочка складных и два детских громоздились вокруг. Три репродукции на разных стенах: в гостиной две работы Климдта на дешёвом бумажном материале без рамок, на кухне-студии какой-то развесёлый, но не пошлый, не имеющий ни папы, ни мамы букет из астр и ромашек, плотно прижавшихся друг к дружке в широкой темно–коричневой корзинке, купленный на распродаже. Под потолком желтушная золоченая люстра, словно втягивающая в себя, а не источающая наружу, чахоточный электрический свет.