Деньги

Аркадий вышел из самолёта, и первый глоток воздуха обжёг лёгкие. Ну, что ж, здравствуй, здравствуй, Норильск! Воздух твой пахнет серой, пылью металлической и мерзлотою вечной – тем холодным, древним запахом земли, которая здесь никогда по-настоящему и не оттаивала. Его бегство на край света внезапно показалось ему абсолютно детским жестом, нелепостью. Здесь, в царстве чистой функциональности, его внутренний хаос не был трагедией, а был простой неисправностью, которую предстояло либо починить, либо списать.

Дорога к «Норильской Голгофе» внезапно обрывалась, и Аркадию открылась широкая, вымершая долина у подножия горы Шмидта. Это место не напоминало кладбище. Оно напоминало обнажённую нервную систему истории.

Мемориал начинался с Аллеи памятников. Они стояли, как немые послы исчезнувших здесь народов, каждый на своём клочке вечной мерзлоты. Памятник полякам – яростный, динамичный взлёт рельсов к небу, где те обрывались, осыпаясь вниз стальными крестами. Рядом – строгий гранитный блок для евреев. Чуть в стороне – скромная, почти стыдливая стела японским военнопленным с иероглифами, теряющими смысл в северном ветре. Были памятники прибалтам и русским, всем, кого перемололи жернова Норильлага. Они не были объединены стилем, только болью. От этого возникало жуткое ощущение не общности, а разобщённости даже в смерти.

За аллеей, вверх по склону, стояли воссозданные остатки лагерной зоны: серые, покосившиеся бараки-призраки. Сквозь окна был виден хмурый свет, падающий на чёрные нары. Ветер гудел в окнах низко, на одной ноте – звук пустоты, которая никогда уже не заполнится.

А над всем этим, венчая долину и принимая на себя всю тяжесть неба и памяти, возвышались «Последние врата».

Это была не скульптура и не просто инженерное сооружение. Это была архитектурная мистерия. Две массивные, грубо отлитые из бетона стены сходились воротами под углом, образуя гигантский, незамкнутый треугольник, а пространство между ними формировало крест.

Вертикальная балка расплывалась, превращаясь в глубокую, неровную трещину – как разлом в самой реальности, чёрную бездну, уходящую вглубь. А горизонтальная перекладина рассыпалась в виде вытянутых человеческих силуэтов. Они были лишены лиц и деталей, лишь тени, замершие в вечном ожидании.

Свет, пробивавшийся сквозь щели, делал это превращение живым: крест дышал, трескался, множился, собирался вновь. Это была не архитектура, а мистический аппарат, показывавший сам процесс превращения веры в боль, личности – в массу, жизни – в память.

Аркадий стоял, не в силах отвести взгляд. Его собственная раздробленность, его жизнь, рассыпающаяся на трещины прошлого и призраки несостоявшихся версий себя, нашла здесь своё абсолютное, грандиозное воплощение.

– Они не только защищают мемориал от стоков с горы, – раздался рядом голос.– Они удерживают нас от падения в ту память.

Лена стояла, запрокинув голову, изучая «Врата» с видом скучающего знатока.

– Ты как тень, – сказал Аркадий, не глядя на неё.

–Я появляюсь там, где происходит давление реальности – поправила она. – Здесь оно зашкаливает, а ты притягиваешь точки напряжения. А это место – их концентрат.

– Я пока не очень понимаю, о чём ты говоришь, – ответил Аркадий. – Может, объяснишь?

Лена кивнула, как врач перед тяжёлым разговором с пациентом.

Они отошли немного в сторону, к грубо сколоченной скамье. Гул ветра в «Вратах» был похож на отдалённый прибой.

Лена повернулась к нему.

– Ты слышал про теорию квантового бессмертия? В двух словах: каждый раз, когда твоя жизнь висит на волоске, вселенная расщепляется. В одной ты выживаешь, в другой – нет. Твоё сознание всегда идёт по «живой» ветке. Для тебя смерти не существует, только бесконечное продолжение.

– Звучит очень странно.

– Потому, что с тобой этот закон дал сбой. Твоё сознание… застряло. Оно не движется чисто по одной линии. Оно задевает соседние ветки, те, где твой путь обрывался. Ты не просто живёшь, Аркадий. Ты тащишь за собой шлейф собственных не случившихся смертей. Как магнит притягивает железные опилки.

В голове у Аркадия всплыли обрывки: кровь на ступеньках в тёмном подъезде, внезапный, ничем не вызванный ужас при виде тонкого льда; сон, где он горел, запертый в стальном корпусе танка.

– Подъезд в девяностых, – тихо сказала Лена, глядя на него. – Война. Танк. Растрескавшийся лёд под ногами. Их было несколько таких точек. Ты проходил через них, как через сито. И часть тебя оставалась там.

– А деньги? —спросил Аркадий. – Откуда взялись деньги?

– Побочный продукт. Материя пытается компенсировать разрыв, «залатать» твою нестабильность. Рождается лишняя энергия. В твоём случае – в самой универсальной, абстрактной форме. В форме денег. Это симптом. Признак того, что ты – ходячая трещина в этом мире.

И в этот момент мир содрогнулся.

Не с грохотом, а с резким, сухим хлопком, будто порвалась гигантская ткань. Сверху, с чистого, казалось бы, неба, посыпались пачки банкнот. Они падали не как снег, а как обломки, стремительно и неумолимо, с глухим стуком ударяясь о землю, о бетон «Врат». Это было похоже на катастрофический сбой в системе, на материализацию ошибки в коде реальности.

Одна из пачек, угодив Аркадию в висок, ударила с неожиданной, твёрдой тяжестью.

Всё поплыло. Звуки ушли. В последние секунды ясности он увидел, как крест на «Последних вратах» перестал дробиться. Его разломы слились, силуэты растворились. Остался только чистый, цельный, неподвижный крест. Знак остановки. Конец пути.

Тьма.

Он очнулся от того, что замёрз. Лежал на земле, один. Тишина была оглушительной.

Внутри не было пустоты. Было странное, непривычное чувство цельности. Как будто разрозненные части его самого, долгое время вибрировавшие на разных частотах, наконец, зазвучали в унисон.

Память о боли— и своей, и чужой – никуда не делась. Она просто перестала разрывать его на части. Она стала просто памятью.

Он увидел, что Лена стоит у дальнего конца площадки. Рядом с ней вибрировал воздух, отражая её силуэт. Она встретилась с ним взглядом и чуть заметно кивнула. Не как надзиратель, а скорее как коллега, завершивший сложную работу. Затем она махнула ему рукой и зашла в своё отражение, исчезнув из вида. Аркадий поднялся и пошёл следом за ней.

Новости этого мира

Аркадий очнулся на лавочке во дворе. Хотелось курить.

Он пошарил по карманам. Пятитысячная купюра внутри успокоила, но пачки сигарет не было. Придется идти в магазин.

«Магнит» был за аркой. Но на вывеске красовалось «МагХит». «Сменили название! », – равнодушно констатировал Аркадий. Над кассой стояли странные сигаретный пачки: «№1 красные», «№2 синие», «№3 компакт» … «Новый завоз» – решил Аркадий.

–Разрешение на сигареты есть? – спросила кассирша.

Аркадий, повидавший всяких чудаков за жизнь, бодро ответил:

–Конечно. Дайте мне две пачки «№3 компакт». И зажигалку.

–Одноразовую? – уточнила она. Аркадий кивнул и положил на кассу пятитысячную.

Кассирша замерла, уставившись на неё.

–Наличные? – проговорила она тихо. – Тогда… разрешение не нужно.

Пока она отсчитывала сдачу, он разглядывал шоколадки «Stikers» и «Blapunti». «Шагнуло импортозамещение», – констатировал он про себя.

На улице зажигалка чиркнула один раз, выдала жалкий огонёк и замолчала навсегда. Аркадий развернулся и пошел назад.

–Зажигалка не работает! – объявил он кассирше.

–Так она же одноразовая, – пожала та плечами, как будто объясняла очевидное. – Многоразовая – пять тысяч и паспорт.

Аркадий, уже теряя терпение, от таких шуток достал из кошелька старую дисконтную карту «Магнита» и швырнул её на кассу.

– Спишите баллы!

Кассирша вдруг съежилась, ее тон мгновенно поменялся.

–Что же вы сразу не… – прошептала она и, не глядя, сунула ему новую зажигалку. – По такой карте бесплатно. Извините.

Он вышел из магазина и закурил. Группа мужчин в чёрных водолазках, проходившая мимо, тут же развернулась в его сторону.

–Патруль «Русской Общины». Здесь курение запрещено!

Аркадий оглянулся— никаких запрещающих знаков.

Главарь патруля, коренастый мужчина попросил у него документы. Аркадий протянул ему своё удостоверение.

–Ветеран… Шамбалы? – в голосе патрульного исчезла вся официальность. – Извиняемся. Ты кури спокойно. Заходи к нам. Нам такие нужны.

Они ушли так же быстро, как и появились.

Шамбала. Слово отдавалось в памяти глухим эхом чего-то забытого, а теперь звучало как место службы по контракту.

У подъезда на той же лавочке сидела Лена. При виде её сердце Аркадия сжалось – не от чувств, а от всплывшего обрывка памяти: Норильск, ледяной ветер и «Последние Врата». Он машинально потрогал голову – под волосами нащупывалась свежая шишка.

–Привет, – сказала она. – Мир уже не кажется таким чужим?

–Кто ты? «И что это за мир?» —спросил он прямо.

–Твой куратор. Мы попали в сдвиг реальности. У тебя редкое свойство – память не стирается полностью. Поэтому ты здесь и видишь все эти… несостыковки. А я здесь, чтобы помочь тебе в них не сломаться.

–Сдвиг? – Аркадий сел рядом, чувствуя, как почва уходит из-под ног уже в который раз.

–Да. Правила, названия, история – всё может быть немного другим. Или очень другим. Сегодня ты видел только лёгкие искажения. Отдыхай. Завтра поговорим подробнее.

Она встала, достала брелок. Lada OK припаркованная у подъезда пискнула. Аркадий смотрел, как она уезжает, и чувствовал, как в голове щелкает невидимый замок. Острые углы страха сглаживались, замещаясь привычной усталой настороженностью.

Аркадий покачал головой и пошёл к своему подъезду.

«Бульвар Николая Рериха. д. 20.». – прочитал он табличку с адресом своего дома.

На доске рядом с подъездом висело несколько объявлений:

«Компьютерный мастер Никита. 50 лет опыта!

СоrpOS с нуля с сохранением на кристаллах данных или на голо карту. Перенастрою ваш neural-port. Новый нейроинтерфейс в подарок!

Пенсионерам скидка!».

«Служба по контракту в закрытой зоне Шамбалы.

Все социальные гарантии, разрешение на сигареты и алкоголь, выдача наличных и карт лояльности!».

Он закинул сумку на плечо и открыл дверь ключом домофона. Домофон, к его удивлению, сработал, издав знакомый гудок.

Он вошёл в знакомый подъезд, где пахло сырым подвалом и едой из квартир. Всё было на своих местах. Почти.

Телевизор был на месте. Чёрный и плоский, будто каменные плиты на фоне бледных обоев. Дом стоял немой и застывший, пыль висела в косых лучах заката, и всё в нём казалось знакомым до боли. Почти всё. Ибо при входе Аркадия встречала огромная голова дикого кабана, торчавшая прямо из стены, будто вломившаяся с разбега. Морда была искажена немым рыком, клыки желтели, а маленькие глаза холодно светились малиновым. Аркадий шагнул ближе – рука прошла сквозь мерцающее изображение. Голограмма. И не просто голограмма, а ночник: кабан источал призрачное сияние, отбрасывая на потолок подвижные тени-клыки.

«Модный местный декор», – с горькой усмешкой подумал он. Прежде чем опуститься в кресло, толкнул его ногой – материальное, настоящее, кожзам потрескался. Он нашёл телевизионный пульт. Щёлк.

На экране бушевало ток-шоу. В студии, увешанной хоругвями и двуглавыми орлами, выступал человек, от вида которого у Аркадия ёкнуло где-то под рёбрами. Живой, дышащий, распираемый энергией, но неузнаваемо преображённый. Он потолстел, раздался в плечах, а вместо костюма на нём была богатая черная ряса священника, перехваченная массивной цепью с золотым крестом. Длинные волосы развевались, будто он стоял на ветру, широкие рукава взмывали при каждом размашистом жесте.

– Агинский округ в Забайкалье оккупирован временно! – гремел его высокий, наглый прошибающий голос. – Так называемые «просветлённые», маскирующиеся под мирных гуру, вероломно вторглись на исконные земли, явившись из недр горы Алханай! А знаете, как переводится сие название на чистый русский? «Убивают»! Да-да, не верьте лукавым словарям! Все местные жители попали под дурман их пропаганды и отгородились от нас так называемой «Сферой»! Явление, повторю, до конца не изученное, но работа, поверьте, ведётся! И наша наиглавнейшая задача – не допустить продвижения этой метафизической заразы! Именно поэтому наш президент объявил о начале Специальной Эзотерической Операции!

Он ударил кулаком по ладони, и крест звякнул о пуговицу микрофона.

–Мобилизованы тысячи православных священнослужителей! Сейчас по всей границе «Сферы» идут непрерывные молебны, возводятся храмы-крепости! Наши православные бойцы стоят плотным кордоном, выполняя задачу Верховного Главнокомандующего! Да, есть потери от пси-воздействий и происков нечисти! Россия впервые сталкивается с такой войной! И потому блокировка западных соцсетей – мера вынужденная! Америка и Европа…

Аркадий ткнул в кнопку на пульте. Звук исчез, но буря на экране продолжалась: Преображенный, но живой политик говорил что-то, тряс бородой, в его глазах горел знакомый фанатичный огонь, но обличье… Сан принял? Властитель дум в роли воинствующего инока? Аркадий, движимым старым рефлексом, на всякий случай перекрестился – коротко, от лба к животу.

В ту же секунду в кармане джинсов жужжануло и завибрировало. Он вытащил смартфон. На экране горело системное уведомление:

«Баллы списаны за действие [Крестное знамение]. Зачислено на счет Фонда Единого Фронта (строительство Храма-Цитадели у рубежа "С"). Как участнику СЭО, вам начислен кэшбек: +15 баллов. Текущий баланс: 1247.»

Аркадий уставился на текст, будто на шифр с Марса. Потом медленно, намеренно, снова перекрестился.

Ж-ж-ж!

«Повторное действие идентифицировано как системный сбой/ритуал. Кэшбек не начислен. Рекомендуется разнообразие практик во славу Фронта.»

«Что за…», – начал он мысленно, но голос в голове оборвал сам себя. Он переключил канал.

На экране был другой старик. Худой, как журавль, в белоснежном, морщинистом, как его лицо, костюме без галстука. Длинные седые волосы и такая же борода обрамляли лицо с орлиным носом, на который были водружены круглые стёкла очков. Он смотрел прямо в камеру, и взгляд его был нестерпимо ясным и спокойным. Рука Аркадия снова дрогнула, поползла к груди – но он сжал её в кулак.

«Джон Уинстон Оно Леннон. Президент Соединённых Штатов.» – плыла строка внизу.

– Твою в бога душу мать! – вырвалось у Аркадия громко, сдавленно, в тишину комнаты.

Смартфон азартно затрещал, как игровой автомат.

«Обнаружено вербальное нарушение 4-й категории (богохульство). Штраф: 50 баллов. Отменено в связи со статусом "Участник СЭО". Предупреждение зафиксировано. Кэшбек-программа приостановлена до совершения трёх одобренных действий.»

Аркадий швырнул телефон на диван, провёл руками по лицу. В глазах плавало.

«Надо выпить, – чётко и ясно приказал себе Аркадий. – Прямо сейчас. И много».

В этот момент голова кабана на стене издала оглушительный, пронзительный визг, от которого задребезжали стёкла в серванте. Аркадий, сорвался с кресла и бросился в коридор. Под светящейся мордой он заметил небольшую сенсорную панель с единственной иконкой – стилизованной дверью. Ткнул в неё.

– Пустишь? – раздался из пасти кабана голос Лены. Спокойный, обыденный. Аркадий отшатнулся, будто его ударили.

–Это всего лишь домофон, – продолжил «кабан» тем же тоном. – Ещё раз на кнопку нажми, чтобы дверь открыть!

Ошеломлённый, Аркадий нажал снова. Через пару минут послышались шаги на лестнице, щелчок замка. В квартиру вошла Лена. В руках она держала трёхлитровую банку с абсолютно прозрачной жидкостью. Её содержимое переливалось неестественным аквамариновым светом.

– Ну что, – сказала Лена, оценивающе глядя на его бледное лицо и на немой телевизор, где теперь показывали репортаж с поля, где священники окропляли святой водой колючую проволоку. – Посмотрел новости нашего дивного мира?

Она протянула ему банку. Аркадий взял её. Стекло было холодным, а свет от него падал на руки, делая пальцы похожими на призрачный.

– Да, – хрипло ответил Аркадий, поворачивая банку в руках. В жидкости что-то медленно плавало – тонкая, как паутина, серебристая нить. – Посмотрел. Объяснять будешь, или сразу пить?

Лена усмехнулась, скидывая куртку.

– Объясню. Но начинать, – она кивнула на банку, – всегда лучше с этого. Называется «Кристалл Веры». Говорят, после третьего стакана даже кабан на стене начинает давать дельные советы. Ну, или хотя бы перестаёт казаться самым странным предметом в квартире.

Она прошла на кухню, оставив его в коридоре. Мир сдвинулся с оси, и теперь ему предстояло найти в нём точку опоры. Или хотя бы понять, где тут у них открывается эта чёртова банка.

Банка стояла на кухонном столе, и от неё исходило тусклое, но назойливое свечение. Стекло было пронизано тончайшими неоновыми нитями, которые пульсировали холодным синим светом, выхватывая из полумрака крошки на скатерти и стаканы на столе. Аркадий смотрел на это свечение, и оно казалось ему единственно живой точкой в застывшем мире.

Он поднял пульт и включил телевизор. Экран включился, и проступило изображение: на сцене, залитой лиловым светом, молодой советский эстрадный певец в костюме из латекса пел что-то под бешеный блатной шансон. Рядом с ним, отплясывая ламбаду, вертелся дряхлый Юрий Хой в разорванной майке.

–Боже правый, – простонал Аркадий. – Кто это делает? И главное – зачем?

–Нейросеть. «People’s Choice», —равнодушно сказала Лена. – Она анализирует глубинное, коллективное «хочу» и генерит контент. Видимо, масса желает видеть легенд молодыми, в неожиданных амплуа. Ностальгия, помноженная на абсурд. Пойми, здесь телевидение – это не про информацию. Это про… удовлетворение внутренних демонов.

Смартфон Аркадия коротко и сухо прозвенел дважды, фиксируя богохульство, сказанное вслух.

Он молча налил. Жидкость в стаканах засветилась изнутри стакана тем же неоновым синим светом, будто впитав его.

–На вкус – как будто текилу разбавили антифризом, – скривился Аркадий после глотка.

–Это и есть антифриз, но с правильными примесями, – пошутила Лена. – Местный колорит. Пей, не думай.

Он выпил. Огонь в груди оказался настоящим. Мир слегка поплыл, его края стали мягче. Аркадий переключил канал. Шли «Новости культуры»: престарелый Джо Дассен давал мастер-класс по игре на баяне в московском Доме молодёжи.

Утро было похмельным и беспощадно ярким. Он поднялся и прошёлся по квартире. Лена спала, свернувшись калачиком на диване.

Чтобы заглушить тревожное похмелье, он подошёл к кабану-домофону. Световая проекция отреагировала на движение, и свинья повернула к нему голову, издав тихое, вопросительное «хрю?».

–Спой! – скомандовал Аркадий.

Кабан замигал. В его внутренностях, сложенных из лучей, что-то щёлкнуло. И из невидимого динамика полился нарочито пафосный баритон:

«Расплескалась си-и-инева, расплескалась! По тельняшкам разлилась, по беретам!»

Лена даже не пошевелилась.

Аркадий вышел на балкон. Утренний воздух был свеж и пуст.

Когда Лена проснулась, он молча протянул ей стакан кофе. Она приняла его и, глядя на него поверх края, вдруг спросила:

–Нашёл третью комнату?

–Какая третья комната? – удивился Аркадий. – У меня двушка.

Лена медленно поставила стакан. Её лицо стало серьёзным, деловым.

–Пойдём.

Она повела его в конец коридора. И там, где всегда была глухая стена с обоями в мелкий цветочек, теперь зиял прямоугольник темноты. Не было двери в привычном понимании. Был портал – чёрный, непроницаемый, словно вырезанный в самой ткани реальности. Края его мерцали, как плёнка бензина на воде.

– Что… это? – прошептал Аркадий.

– Пространство, которое реальность выделила под твою потребность. Оно не принадлежит до конца ни этому миру, ни какому-либо другому. Это буфер. Карман.

– И что там? – спросил Аркадий.

–Давай посмотрим! – предложила Лена и прошла сквозь стену.

Аркадий выдохнул и протянул руку к темноте. Рука погрузилась без ощущений. Он сделал шаг и пересёк портал.

Внутри было просторно, тихо и… нейтрально. Словно он попал в чистый, белый, беззвучный симулятор. Пол, стены, потолок – всё было выкрашено в идеальный матовый белый цвет, поглощающий звук и искажающий перспективу.

Аркадий обернулся. Вместо тёмного проёма, через который он вошёл, теперь была такая же белая стена. Но в ней угадывался контур – прямоугольник чуть другого оттенка. Он подошёл и прикоснулся. Стена под пальцами дрогнула и стала прозрачной. За ней была не его квартира, а… детская комната. Яркие обои с машинками, разбросанные игрушки, и большое окно, в котором кружилась осенняя листва. Это видение длилось мгновение, потом стена снова стала белой и непроницаемой. Картинка была настолько живой, что он инстинктивно отдернул руку.

Он понял. Эта комната была не хранилищем. Она была интерфейсом. Своего рода его личным укрытием. Но реальность, выполняя запрос, открыла ему доступ к чему-то большему – к другим слоям, другим реальностям. Каждая стена была потенциальным окном. Или дверью.

Он нажал ладонью на стену, откуда зашёл, – и оказался обратно в своём коридоре. Лена стояла напротив, скрестив руки на груди.

–Ну что? – спросила она. – Уютно?

–Там… другие места, – с трудом подбирая слова, сказал Аркадий. – Я их видел.

Лена кивнула без удивления.

–Буферная зона. Это не просто комната, Аркадий. Это – предложение.

–Какое предложение?

–Ты устал от этой реальности? От кабанов, светящейся текилы и оживших мертвецов в телевизоре? Там, внутри, – она кивнула на чёрный проём, который снова висел в стене, – ты можешь выбрать другую реальность.

Аркадий молчал. Он смотрел на тёмный прямоугольник, который вдруг показался ему не просто дверью, а зевом, пастью, готовой его поглотить.

–Ты хочешь сказать, что отсюда есть выход? Так чего же мы ждём?

Аркадий сделал шаг вперёд, к темноте, и обернулся. Лена улыбалась.

Мир детства

Пол стал мягким и неровным под ногами – его покрывал слой плюшевых зверей, пластмассовых кубиков и мелких деталей от чего-то разобранного. Обои, которых не было в комнате секунду назад, теперь пестрели прыгающими зайцами и улыбающимися солнцами. Воздух пах ванилью и пылью со старой полки.

Но всё это мозг Аркадия отметил краем сознания. Всё его внимание вытягивал, как магнитом, ровный прямоугольник в стене. Окно. Его там не было. Не могло быть. За ним, под куполом неба, слишком синего, как на детском рисунке, тихо вращалась карусель. Деревянные лошадки, яркие, свежеокрашенные, кружились в вечном галопе.

– Сигареты кончились, – пожаловался он Лене, – А без них я в этой вашей системе с ума сойду через час.

– В момент перехода между измерениями твои наличные трансформируются в местный эквивалент. Посмотри.

Он полез в карман и вытащил не пачку хрустящих купюр, а стопку листков, вырванных из школьной тетради в косую линейку. На них были тщательно, с нажимом выведены каракули – спирали, заборчики, человечки с огромными головами. Одни – синей шариковой ручкой, другие – ядовито-розовым или зелёным фломастером.

– Что это? – спросил он, протягивая стопку Лене.

Она взяла один лист, поднесла к свету, провела пальцем по продавленным линиям.

– Локальная валюта. Основана не на золотом обеспечении, а на… энергетике усилия. На искренности выражения. Детской непосредственности, если угодно. Видишь эти продавленные линии? Этот «художник» вложил сюда всё своё внимание. Следовательно, ценность высока. На это можно купить не только сигареты.

Аркадий не ответил. Просто сунул каракули обратно в карман, кивнул и вышел, не захлопывая дверь, а прикрыв её с тихим щелчком.

Подъезд пах мелом и мокрыми варежками. На ступеньке лежал грузовик-самосвал, нагруженный настоящим, влажным песком. Выходя из подъезда, он нечаянно наступил на песочный кулич.

За спиной раздался не детский визг, а именно вопль – обиженный, властный.

Перед ним стоял карапуз в курточке цвета морской волны. Лицо, пухлое от младенческой полноты, было искажено совсем не детской гримасой старческого раздражения. Маленькая рука угрожающе поднялась и погрозила ему пальчиком.

– Ты совсем охренел, да? – карапуз выпалил это чётко, без запинки, как заученную скороговорку. – Кто так ходит? Топчет, ломает! Нет, вы только посмотрите на него! Типичный представитель поколения икс! Безответственный!