Как хотела меня мать

Через пару минут Илья Григорьевич был приглашён в дом, а Нюрка осталась дожидаться у ворот.

Спустя полчаса князь Нехлёбов лично вышел на крыльцо, чтобы проводить гостя.

– Предлагаю Вам, Илья Григорьевич, свою личную дружбу и буду рад принять Вас у себя вместе с супругой вашей. Но вынужден предупредить, что вопросы и просьбы, касаемые моей должности, мы затрагивать не станем.

Сорокин учтиво откланялся и молча ушёл.

– Ну что, Илья Григорьич?

– Ничего. Домой едем.

Вольный купец лучшее будет, чем служивый князь.

По дороге они заехали в ювелирную лавку, где Илья Григорьевич купил Нюрке красные бусы – круглые шарики, размером примерно как Нежинская рябина. И цвет в аккурат такой же.

Восторгу Нюркиному не было предела.

С той поры она никогда не снимала их и всегда старалась надевать так, чтобы все видали.

Вот и сейчас, после смерти Ильи Григорьевича, Нюрка присела в углу своей комнаты и задумалась о чём-то, теребя бусы, пока голос барыни Авдотьи Дмитриевны не окликнул её.

– Нюрка! Нюрка, слышь, что ли! Сбегай-ка за ворота и пригласи к нам в гости вон того господина с палкой – их Аристарх Афанасьич звать, да пошевелись, не ровён час, уйдёт!

И самовар поставь!

Глава четвёртая

ЗНАКОМСТВО

– Барыня, барыня, они идут!

– О Господи, – произнесла Авдотья Дмитриевна и, встав из-за стола, пошла встречать гостя.

В дверях на неё чуть не налетела переполошённая Нюрка.

– Да что вы барыня, нечёсанная, как лахудра! Хоть бы платок накинули!

– Чего несёшь, дура!

– Да знамо чего! В зеркало-то гляньте. Вот что – я его в залу отведу, а Вы пока скирду свою на голове в порядок приведите и Кёльнской водой облейтесь непременно, господин уж больно важно себя ведёт и все слова на «сы» заканчивает. Видать, шибко умный. Не чета Вам-то!

– Нюрка, высеку! Да, обожди… Так, может, и платье тогда поменять надо бы?

– Ещё чего?! Кто Вам помогать-то станет? Сами-то Вы либо наизнанку, либо задом наперёд оденете, знаю я Вас. И так сойдёт, чай, не барыня… Ой, тьфу на меня… барыня, конечно, барыня!

– Вот дура! Напрасно супруг мой покойный сечь-то тебя не велел!

Аристарх Афанасьич вошёл в дом и тут же наткнулся на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Ступайте сюда, наверх, Аристарх Афанасьич!

С тростью по лестнице подниматься было не то чтобы неудобно, а, скорее, непривычно.

Поднявшись на второй этаж, Перепёлкин оказался в огромном светлом помещении. В углу стояла печь, по-видимому, совсем недавно белёная. Большой круглый стол стоял по центру, на окнах занавески и тюли.

Нюрка ждала в противоположном от печки углу.

– Давайте я Вам, Аристарх Афанасьич, пальто Ваше снять помогу да на вешалку повешу.

Проходите в зал пока. Барыня сейчас будут, у них серёжка на ухе расстегнулась, вот они и запаздывают.

– А как, позвольте узнать'с, барыню вашу по имени-отчеству величают'с ?

– Барыню-то? Авдотья Дмитриевна. Сорокины они.

Вы проходите, присаживайтесь, а я сейчас самовар раздую.

Нюрка выбежала из залы, а Перепёлкин тем временем посмотрел ей вслед и, убедившись, что никто не идёт, поспешил отцепить часы от сюртука да перевесить на пиджак.

В другой карман почти что наследник голубой крови, в самом первом колене, засунул отцовский монокль. Пристроив трость в углу под вешалкой, Аристарх Перепёлкин, заложив обе руки за спину, прошёл в зал.

Авдотья уже выглядывала из-за двери своей комнаты, поджидая Нюрку.

– Нюрка, ну что, как он собой-то?

– Ой, важный. Почти как персидский царь. Бакенбарды – во!

Нюрка раскинула по сторонам руки с растопыренными пальцами.

– Как крылья у птицы! Вот только ни усов, ни бороды нет.

Мож, сбрил, мож, уже не модно?

– Ну да… ну да… Ты вот что: беги на кухню, вели Дарье раздуть самовар и дочке моей, Наталье Ильиничне, помоги собраться.

– Да уж не дурнее Вашего! Сделала уже.

Вы лучше, барыня, скажите, чего Вам к столу подать-то – рыбу али гуся?

– Ух ты… Царица Мать Небесная! А что он больше любит-то?

– А мне откуда знать? Он что, ко мне пришёл или к Вам?

– Можно подумать, он ко мне сюда кажный божий день приходит. Может, Дарья знает?

– Ага, а дура после этого, как всегда – Нюрка! Так, что ли? Откуда Дарье-то знать? Она последний раз мужика живого видела перед тем, как к Вам устроиться. Илья Григорьич не в счёт, упокой Господь его душу!

– Ты вот что! Возьми в серванте два графина, те, что покойный Илья Григорьич с ярмарки привёз. Ага, заморские – синий и зелёный.

В зелёный нальёшь облепиховую настойку, а в синий – вишнёвую.

Но в синий сперва влей водки царской – грамм двести пятьдесят-триста, поняла, что ли?

– Ага, сделаю. А просто водку подавать?

– Не, обожди! Приготовь, но обожди.

– Ясно.

– Ну, беги, а я, пожалуй, пойду. Да, обожди, Нюрка!

Как от меня, Кёльнской водой-то пахнет?

– Селёдкой от Вас, барыня, пахнет. Вам ведра два надо Кёльнской воды-то. В аптеке столько нету.

Нюрка, ехидно хихикая, побежала на кухню.

– Дура, знамо, как есть, дура!

Привыкшая к вольностям Нюрки, Авдотья Дмитриевна направилась в зал.

Понимала ли Авдотья, что после смерти мужа всем своим беззаботным существованием они вместе с дочкой обязаны именно Нюрке?

Конечно же, понимала, поэтому и спускала ей все те вольности, которые Нюрка позволяла себе.

Илья Григорьич, отправляясь по торговым делам, всегда брал с собой только Нюрку, и только она после его смерти смогла удержать от распада и хозяйство Сорокинское, и торговое дело.

Хотя, надо признать, не без потерь.

Купец Сорокин, когда был жив, ездил в дальнюю деревню, одному ему ведомую, и скупал там у деловых крестьян гусей по оптовой цене, а после на рынке продавал их, накручивая свой интерес на розничной торговле.

Когда же на секретную деревню приехала одна Нюрка, скупые и рачительные крестьяне запросили цену свыше договорной, накинув до двадцати пяти копеек на каждого гуся.

Нюрке еле удалось выторговать пятак с каждой головы, но вместо восьмидесяти копеек пришлось выложить цельный рубль за каждого гусака или гусыню.

На рынке же за одну птицу давали не более чем один рубль двадцать копеек, но делать было нечего.

Завидную невесту с редким бельканто да её маменьку надо было как-то содержать, пока не приплывут военный морской офицер в белом кителе.

– Здравствуйте Вам, Аристарх Афанасьевич!

Спасибо Вам, что оказали честь и посетили наш дом.

Для нас это большая радость-сы!

На кой черт эта «сы», – подумала Авдотья, – но раз он так говорит, то и я тоже не отстану.

– Премного благодарен'с Вашим приглашением, Авдотья Дмитриевна. Для меня, признаться, большой сюрприз бывать в вашем доме.

– Да полно, Аристарх Афанасьевич, мы – люди простые, у нас всё по-скромному. Прошу Вас к столу, разлюбезный Аристарх Афанасьич! Черти дери, – подумала Авдотья, – забыла «сы» сказать, может, не заметит?

– Не дай Бог, сейчас к столу пригласят, – подумал Перепёлкин, – да приборов понакладут всяких, вот конфуз-то получится!

Нюрка с Дарьей тем временем спешно накрывали круглый стол, в середине которого красовались два заморских графина – зелёный и синий. На кухне уже ждала приготовленная рыба.

Дарья уверила всех, что все господа непременно любят рыбу, потому что она уже готова, а за гусем ещё нужно иттить аж к чёрту на кулички, да и лишних рупь двадцать в Сорокинском бюджете нет.

Когда из приборов на столе Перепёлкин обнаружил только вилки и ложки, он облегчённо вздохнул – честь аристократа, самой известной личности в Кривогрязово, была пока спасена.

Тут в зал вошла Наталья Ильинична.

Она специально надела длинное платье, подол которого почти касался пола, чтобы все подумали, что она, Наталья, не идёт, а плывёт как лебедь.

Вплывала, правда, Наталья Ильинична как ледокол, и эффект был оценён лишь благодаря просторности зала, в котором, к счастью, не было лишней мебели.

– Позвольте представить Вам, Аристарх Афанасьевич, дочь мою Наталью.

Платье на Наталье и вправду было роскошное, сшитое из белого в жёлтых лилиях шёлка, с откровенным декольте, обрамлённым изящным рюшем.

В «Ателье у Абрама» работали только лучшие портные Кривогрязово.

Перепёлкин встал по стойке «смирно».

– Перепёлкин Аристарх Афанасьевич, к вашим услугам!

– Наталья, – Наталья Ильинична протянула Перепёлкину свою руку, слегка опустив вниз кисть.

Аристарх Афанасьевич, как и положено в светском обществе, приложившись губами, чмокнул со звуком на весь зал.

Наталью Ильиничну кинуло в краску, то ли от удовольствия, то ли от смущения, а Нюрка, которая, как и полагается, уселась на скамью возле печки, хихикнула, теребя в руках рябиновые бусы.

Церемония знакомства была окончена, и все трое уселись за стол.

Глава пятая

ЗАСТОЛЬНАЯ

На столе, помимо графинов с настойкой, стояли:

– Тарелка с солёными молодыми маслятами, сверху посыпанная мелко нарезанным зелёным луком. В такое время Дарья выращивала его прямо на подоконнике в кухне, немного, для пользы дела.

– Домашнее сало с чесноком, натёртая свёкла под сметаной, украшенная веточкой петрушки, ноздрястый сыр, нарезанный треугольниками, маринованные помидоры с огурчиками и хрустящая квашеная капуста, нарубленная вместе с морковью.

– Перламутровая селёдка, укрытая кольцами репчатого лука и политая постным маслом. И хлеб.

Всё, что Нюрке и Дарье удалось сообразить на скорую руку.

Сами же они уже вносили горячую варёную картошку и рыбу.

Большую фарфоровую супницу и тарель для жареной форели Нюрка тоже взяла в серванте.

– А что, Аристах Афанасьич, надо бы отметить нам наше знакомство? По маленькой, а?

– Право… Не знаю…

Я, видите ли, человек совершенно не пьющий, ну разве что по большим праздникам да великим событиям, и то так, чуть-чуть.

– Так и мы немного. Уж как Вы нас уважили своим визитом! Уж как нам приятно-то. Вот, отведайте вишнёвой – Дарья у нас сама готовит. Нюра, налей! Обслужи дорогого гостя.

– Ишь ты… Нюра! Видать, где-то медведь переобулся. Не иначе, как розовый снег сейчас пойдёт. Так, глядишь, чего доброго, и до Анны Аркадьевны доживу.

Нюрка подошла к столу и взяла синий графин.

– Мне, Нюра, самую капельку. Только так, чтобы Авдотью Дмитриевну и дочку ихнюю не обидеть.

– Да не обидите, барин, не обидите. Не беспокойтесь. Полстопки для аппетиту ещё никому вреда не делали.

– А нам с Натальей – облепиховой, пожалуйста, Нюра – тоже чуть-чуть.

– Поаккуратней бы Вы, барыня, с любезностями-то ко мне, а то от чувств таких как бы графин не выронить.

– Вольная она у нас на слово-то, Аристарх Афанасьич. Вы внимания не обращайте.

Разлив настойку по рюмкам, Нюрка уселась на лавку поодаль, возле печки.

– Ну, здравы будем! За знакомство!

Авдотья протянула свою рюмку к Перепёлкину.

– Крепка, однако, настойка у Вас, Авдотья Дмитриевна!

– Да где ж крепка-то?

Это Вы, видать, с непривычки… Вишня-то, она сама по себе ягода пьяная – всем про то ведомо. Да Вы её вон – маслятами, маслятами. Кушайте, Аристарх Афанасьич, не стесняйтесь.

Закусив первую рюмку, Перепёлкин достал из кармана часы и взглянул на время.

Циферблат показывал половину десятого. Ровно столько же, как и во время покупки. Запустить завод часов начинающий аристократ так и не удосужился.