Тень Хиросимы

Непроницаемую тьму нарушал слабоватый отблеск самой сцены, застывший в тысячах пар внимательных глаз, неотрывно следящих за игрой артистов («в тысячах» – подсказывал взволнованный внутренний голос нашего героя, ибо он не мог себе представить, что существуют в мире зрительные залы на миллионы, и, тем более, миллиарды мест).

Гармонию непроницаемой темноты нарушал непрерывный шум и скрип входных дверей. Они открывались, пропуская на миг необыкновенно чистые лучи, на фоне которых проявлялись неясные тени входящих. Петли неустанно шуршали в своих гнёздах, почти никогда не останавливаясь хотя бы на минуту.

«Кто они? – подумал Он, вглядываясь в темноту, – Кто эти люди?» Входили в основном улыбающиеся и молодые. Они с интересом оглядывались, попадая внутрь. Смеялись. Словом, вели себя, как обыкновенные беспечные зрители, пришедшие повеселиться, пофлиртовать, себя показать и на других поглазеть, в общем, попросту убить время. Иногда, держась за чью-то взрослую руку, заходили маленькие дети. Их вселенские глаза лупоглазо озирались кругом. Не понимая, порой с испугом, они взирали на мир взрослых развлечений, и, вздохнув, безропотно впускали его в своё маленькое сердце.

Почти никто не выходит? Странно! – Ему захотелось крикнуть в зал: «Что вы тут забыли? Вставайте и идите! Здесь тесно и душно! А там… там воздух и солнце. Ну, что же вы?..» – Двери с надписью «выход» оставались практически неподвижными. Где и как все эти люди размещаются?

Язык словно прилип к гортани. Его охватила паника. Он попятился. Могучий источник света откуда-то из-под потолка, словно рампа, ослепил и поглотил его. Он пытался зажмуриться, закрыться руками. Нещадные лучи-щупальца тревожили его своими холодными прикосновениями. Заползали внутрь, наполняя оболочку новым содержанием. Он чувствовал себя похожим на пустую бутылку, брошенную в море. Волны качают её, захлестывают. Солёная вода затекает в открытую горловину. Бутылка захлёбывается и тяжелеет, и уже сама черпает вездесущую, едкую воду. В следующую минуту, заполненная до краёв, она безвозвратно погружается на дно, становясь частью морской стихии…

Один одинёшенек на сцене, посреди хаоса разрухи и безмолвия, перед чёрным непроницаемым провалом «зрительного зала», высвеченный, будто кукла в витраже магазина, всем напоказ – было от чего растеряться. В голове помутилось.

Потерянный и раздавленный люминесцентными лучами, Он метался посреди руин и развалин. Спотыкался, снова вставал, взметая клубы серой пыли. Пыль была тёплая и мягкая. «Словно живая, – мелькнуло в голове. – Может, она и есть живая? Или ожила?» Упав в очередной раз, Он быстро, чувствуя позывы тошноты, отдёрнул руки от мягкого пола и начал машинально стирать прилипший к ладони прах.

«Прах?! Почему – прах? Нет, нет, это невозможно! – Он оглядел «сцену» до самого горизонта, теряющегося вдали. – Я, что, умер? – Взгляд скользнул по чёрному провалу «зала» и не выдержал слепящих лучей «прожектора». – Если я мёртв – что же я вижу? – В лучах света повсюду кружились мельчайшие частички серой пыли. Они летели то вверх, то вниз, то, закручивались весёлыми водоворотами. – Я жив?»

– Ты чего мечешься? Откуда ты взялся?

– Я?! – Он замер, соображая: мне слышится или померещилось?

– Ну, не я же. Я-то хорошо знаю, кто я и зачем здесь. Хотя… как видишь – не совсем хорошо. Вот очередной сюрприз.

– Я – сюрприз??? Почему?

– Чудак ты! Да тебя нет в сценарии.

– В сценарии?.. Ты кто? И где мы? – Придя в себя, Он начал оглядываться по сторонам в поисках говорившего.

– Я – Цивилиус – Управляющий сценой. Сижу в суфлёрской будке. Да что ж ты вертишься, словно тебя ошпарили!.. Ах, ну да, извини, я совсем забыл. Этот взрыв. Бу-бух! Впечатляюще, не правда ли? Да вот же я! Поверни голову направо.

Он повиновался. Справа, на самом краю «сцены», разместилась малоприметная будочка, едва поднимающаяся над полом «сцены», видимо, с одной целью: не мешать зрителю следить за представлением.

– Наконец-то заметил. А то я стал уже обижаться: как никак – Управляющий.

Осторожно ступая, Он подошел к будочке и наклонился, заглядывая внутрь.

Там было пусто. Над старым выщербленным столом горела тусклая лампочка. На самом столе стояла потушенная сгорбленная восковая свечка и лежала небрежно брошенная кем-то толстая кипа белоснежной бумаги. На первом листе красовался заголовок, набранный ровным типографским шрифтом: «Цивилизация Людей. Созидатель и потребитель».

Он посмотрел по сторонам, в поисках хозяина будочки. Пусто. Никого. На стуле и на полу валялись смятые ветхие, полуистлевшие листы. На некоторых тоже можно было различить странные, ничего не говорящие заголовки: «Цивилизация Атлантов», «Тёмная Эпоха», «Забытые Времена», «Безвременье» и так далее. Под последним заголовком Он заметил наскоро сделанную размашистым почерком пометку: «зазнались». И больше ничего.

– Вы где? Я вас не вижу.

– А ты хочешь увидеть необъятное? Чудак.

– Как – необъятное, – не понял Он. – А голос?

– Голос – это то, что ты слышишь. Или желаешь слышать. Ты что, не понял – я Цивилиус. Я – всё!.. И ничего. Я многолик. Как можно видеть сразу множество лиц в одном? А? Ответь, как?

Он опешил и пожал плечами:

– Я… не знаю. И, всё-таки, мы как-то разговариваем.

– Не знаю, – вроде разочарованно и задумчиво произнёс голос. – Потом помолчал секунду и добавил, – вот и я не знаю. Сижу тут, подсказываю глупые тексты ролей. Зачем? Кому? Вроде, всё ясно. Вот сценарий. Там аплодисменты и неуёмная жажда: ещё, ещё, ещё. И, вот, на́ тебе – появляется на сцене некто. И всё – бардак. Всё летит вверх тормашками. Кто ты? Ах, ну да – продукт познания. Дитя опыта.

Подсказывал же ему: дух первичен. А он мне: давай попробуем. Познаем. Всё ему – веселье, забава, давай да давай. А что ему? Нет, тоже чувствую: состарюсь и уйду. На покой. Смету весь этот хлам. Отчитаюсь перед Архивариусом. Сдам время и… – голос замолчал.

«Дитя опыта», как назвал нашего героя странный голос из ниоткуда, слушал хрипловатый, словно слегка простуженный тенор, силясь сообразить: с Ним ли разговаривает невидимый суфлёр или, может, он стал невольным свидетелем размышлений вслух? Всё сказанное никак не относилось к Нему и больше походило на ворчание уставшего от жизни старика.

Он подождал, голос безмолвствовал.

– Ты где? – робко позвал Он. Ему не хотелось оставаться одному, среди кошмарных барханов праха.

– Да здесь я, здесь. Хм, как же быть с тобой?

– А что со мной? – испугалось «дитя опыта».

– Да видишь ли… да… в сценарии тебя нет.

– Как нет?! И что теперь?

– Я же тебе уже говорил: я не всеведущий и не пророк. Чего ты хочешь от того, кто является, по сути, рупором. В него шепчут, он оглашает. Дикарю это кажется чудом, и он с благоговением, граничащим с поклонением, взирает на диковинную штуку. Нет, мой друг, не расширяй моих полномочий. Триумвират молчит – и я безмолвствую. Если честно, между нами, я даже не понимаю, как мы с тобой общаемся и кто ты вообще.

– Как!

– Я же говорю тебе: я эхо. Ты слышишь э-э-х-о-о! А что касается судеб, предначертаний и прочих высших материй – увольте. Я по горло сыт. Каждый день, из года в год, на протяжении веков, тысячелетиями – одно и то же. И ничего не меняется, только декорации», – голос вздохнул, будто и впрямь был тысячелетним стариком, которому до чёртиков надоело сидеть каждый день на одной и той же лавочке, да некуда деваться! – Лампочки, бетон, турбины, квази-мега-идеи и открытия. Тьфу ты, и не выговоришь сразу… Открытия они делают! Чего их открывать. Иди, выйди из зала, раскрой шторы, и всё и так сразу станет понятно…

Голос звучал уже раздражённо, и почему-то стало по-человечески жаль его:

– Цивилиус!

– А? Что?.. Ах, это ты! Знаешь, я не привык, чтобы со мной кто-то разговаривал. Это так приятно, осознавать себя участником диалога. А то – смотришь на сцену на этих напудренных нахохлившихся «звёзд», важно тычущих пальцем в небо в поисках истин и законов мироздания, и хочется бросить всё и бежать куда подальше, чтобы не видеть и не слышать их, не участвовать в этом светопреставлении. Эти актёришки, даже самые великие и гениальные, и не подозревают, какие жалкие роли они играют. Что они – шуты, всего лишь, в угоду… Ох, что-то я разболтался. А ты знаешь, это приятно: говорить то, что хочешь, а не то, что тебе навязывают сценаристы.

– Цивилиус! – Он снова попытался обратить на себя внимание. – Цивилиус! Ты слышишь меня!

– А ты как думаешь? Ну, конечно же, слышу.

– Цивилиус, ты сказал, что меня нет в сценарии. Что это значит?

– Абсолютно ничего. Тебя нет в сценарии, и всё.

– И?

– Что «и»? Нет, значит нет! Тебя вообще не должно быть. Так, фьюить. «Люкс…»

– Стой!.. Стой! Так нельзя! Что значит «фьюить»?! Что значит «люкс»?! Что значит – нет? Я – вот. Стою на твоей чёртовой сцене и говорю с тобой, наклонившись к твоей чёртовой будке. Что значит – нет?

Его терпение иссякло. Сколько ж можно слушать какую-то ахинею, когда Твоя судьба зависла непонятно от кого? И Он не знает: ни кто Он, ни как Его зовут. Он ничего не знает. Это-то и настораживает.

«А вправду: как меня зовут? – промелькнуло в возбуждённой голове. – Да и так ли это важно – знать?»

– Тихо, тихо, мой друг, а то и впрямь накличешь чертей. Или, как их зовут в этом секторе сцены, демонов. Ты хочешь знать, кого ты играешь, и чем закончится твоя роль?

Цивилиус замолчал. Лёгкий сквозняк зашуршал бумагами. Словно некто в раздумье перебирал их, собираясь с мыслями для ответа. Молчал и Он. Молчал с тревогой и равнодушием одновременно. И как уживались в Нём эти противоречивые чувства?

Полумрак снова оживил хрипловатый тенор:

– Нравишься ты мне. В тебе есть какая-то новизна. Ты не смотришь в зал в ожидании чего-то. Тех же аплодисментов. Ты не ждёшь нетерпеливо и чутко моей подсказки. Да-а. Эта Цивилизация погубит сама себя… Впрочем, как и все остальные. Слепцы! Надо же, громыхнули какую-то бомбу. Разметали декорации, ими же сооружённые, и думают, что они всесильны. О, да! Великое могущество марионетки. Взорвать собственную хлопушку и аплодировать самому себе от восторга и переполняющей гордости, не замечая, что руки-то оторвало взрывом, а они продолжают жить и хлопать, подвешенные на невидимых верёвочках. Бог ты мой… Ух ты, я стал заговариваться с тобой. – Голос испуганно осёкся и тут же продолжил, – Кружатся, кружатся на сцене. Играют, заигрывают. Порой явно переигрывают…

– Цивилиус, ты опять?

– Что опять? – удивился голос.

– Обо мне забыл. Меня нет в сценарии.

– Почему – забыл? Помню. Я же и говорю: взорвали, прогромыхали и машут руками над головой. Вот, мол, мы какие. Как мы можем! А тут ты. Без роду, без племени. Взял и появился из ниоткуда. Хотя должен был испариться, исчезнуть. Превратиться в «люкс»… ну, как обычно, в общем. Нет, Создателя не проведё… ох, да что это я сегодня – проговариваюсь. Под этими сводами не принято говорить лишнего. Просто не принято… Хотя можно… – Бумаги на столе зашуршали сами собой, как будто где-то приоткрыли невидимую дверь и в узкую щёлочку проскользнул слабый ветерок и заметался в замкнутом пространстве, закручивая невидимые вихри. – Так вот, ты спрашивал: знаю ли я? Вот видишь – помню…

– Ну?!

– Нет тебя в сценарии. Нет, и точка.

– Как – точка? – По спине пробежал холодный ветерок.

– Понимаешь. Да – я Цивилиус! Да – Управляющий! Но я абсолютно подневольный! Я правлю балом от имени…

– От имени кого?

– Ну, если хочешь, от имён. Там, в зале, восседает Великий и Нетленный Триумвират. Что б его… Да что ж сегодня со мной!? Они величайшие сценаристы и драматурги. И если я многолик, то они царственны. Им подвластны слова и мысли, поступки, желания и страхи. Они бессмертны и любопытны. Они – в каждом и нигде больше. Они авторы ролей. Но в отношении тебя они молчат. Так же, как они молчат по поводу этого праха. Им важна твоя душа, а прах… кому он нужен? Так, грязь. Удобрение. Хотя, поверь мне, их проницательность и изворотливость настолько гениальны, что они находят роли и для праха. Может, и тебе пару слов дадут, где-нибудь в эпизодах.

– Цивилиус.

– Да.

– Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать… я мёртв?

– Я ничего уже не хочу говорить. Твоих слов нет в сценарии. Может быть ты – Тень? Но – необычная, живая. Посмотри, сколько Теней на сцене! Без них – никуда. Там, где есть свет, обязательно присутствует и тень, или хотя бы полутень. А здесь, где всё залито светом Светозарного, сам Б… (да что это со мной?), тени настолько насыщенны, что вполне могут жить отдельной, самостоятельной жизнью. Вот видишь, я уже и имя тебе дал. – Голос перешёл на шёпот, – я взял на себя чужие почётные обязанности: давать имена. Хи-хи, – он ехидно засмеялся: знай наших!

Он живо представил себе благообразного седого старичка с длинной, седой и, почему-то шелковистой, бородой, шаловливо потирающего свои руки. Улыбнувшись, Он спросил:

– Цивилиус, как же мне теперь быть?

– А, Тень, ты ещё здесь? Я-то думал, как только ты получишь новое имя, то тебя и след простынет. Ищи, свищи тебя потом. Даже расстроился: такого собеседника потерял!

– Может, мне пойти к этому твоему, как его, Триумвирату, и всё им или ему объяснить?

– Куда! Да ты хоть знаешь, что такое ТРИУМВИРАТ???

Тень (Он безропотно согласился с новым именем, тем более что старое сгорело, испарилось. Ни памяти, ни надписи – ничего) снова представил себе старичка, но уже грозно вытянувшего указательный палец к небу и трясущего им: мол, это такое слово, такое, ого-го! Нарисованное воображением получилось не грозным, но комичным. Тень невольно прыснул смехом.

– Извини, Цивилиус!

– За что – извини? – не понял старик, не обращая внимания на смешок.

– Да я так, представил.

– Что тут представлять? К Триумвирату он собрался. Триумвирата нет!

– Как нет!? Ты же только что, как же?.. Ты же сам… – Тень так и замер с открытым ртом, будто загипнотизированный длинным старческим пальцем.

– Ну, мой друг, ты так возмущаешься, будто ни разу не соприкасался ни с чем таким, что было бы, на первый взгляд, комичным, глупым и невозможным… однако же имеющим место в жизни.

– Не…

– Не торопись с выводами. Абсурд так же реален, как вся эта фантасмагория вокруг тебя. Эти грандиозные декорации поражают воображение только тех, для кого они были сооружены. Это – картонно-искусственный антураж, украшенный стразами и изумрудами, в который облекаются, чтобы казаться. Эти затёртые до ветхости роли: «плохих» и «хороших», «избранных» и «обязанных», «великих» и «статистов». Уж поверь мне – я тут давно сижу – в этом театре вымысел куда важнее самой мысли. А в сыгранную роль верят больше, чем живому актёру, потому что и сам лицедей вдруг однажды понимает, что не может покинуть сцену, не вырвав своё сердце… Кстати, короны здесь нахлобучивают зрители, и никто другой. Венценосцу только и остается, что с виноватой улыбкой стараться не уронить драгоценную безделушку. Для этого он выпрямляет спину, слегка приподнимает голову, а походка его делается уверенно-осторожной, царственной. – неожиданно, понизив голос до приглушённо-доверительного шёпота, Цивилиус почти скороговоркой закончил свой монолог.

«Может, он сумасшедший? – промелькнула в голове Тени шальная мысль, сразу вызывая панику и состояние беспомощности: что тогда дальше? Тень невольно огляделся по сторонам, будто в поисках союзника или хотя бы того, кто протягивал бы руку: хватайся – я вытащу. Точно, сумасшедший – сжигать декорации, чтобы вновь сооружать новые. Ещё более грандиозные. Изумруды – тут? – и Тень вновь пожал плечами в недоумении.

Но вокруг по-прежнему было пустынно и безжизненно. Тьма понемногу рассеивалась и теперь превратилась в бурый полумрак.

Где-то среди руин догорали пожары. Знобящий ветер поднимал над серыми барханами едва заметные вихри легчайшей пыли. Картонное небо постепенно очищалось. Клубы дыма, оставшиеся после взрыва, рассеивались и вместе с редкими облаками уносились прочь. Будто и не было обжигающего пламени вспышки, что в один миг спалила голубую лазурь. Не было бледно оранжевой шляпы ядовито-смертельного гриба, отравившего всё вокруг. Грохот, разрывающий барабанные перепонки, испепеляющее дыхание пекла – растворились бесследно в пространстве и времени.

Причины, всегда недоступные для осознания и понимания вследствие их бесконечной отдалённости растворились в бесчисленных законах природы и вернули всё к первоосновам, где материя – всего лишь кубики в руках ребёнка. Причины испарились, оставив на поверхности искорёженные, уродливые последствия. Последствия, в которые не хотелось верить. Ибо зал был пуст…

В этой пустоте Тень с трудом оторвал взгляд от ближайшей бархатистой кучки пепла и повернулся в сторону тёмного, непроницаемого провала. Оттуда повеяло смертельным холодом. В зале не было живого дыхания. Он понимал это шестым, обострившимся, практически, на авансцене, чувством.

«Совсем недавно мне казалось, что я вижу отблеск в глазах сидящих по ту сторону мрака…» – Тень выпрямился, неотрывно глядя в темноту, напряжённо всматриваясь, даже высматривая кого-то среди множества лиц, но так и не находил…

«Морок какой-то. Я же помню! – Мысль запротестовала, стараясь растормошить память и уже догадываясь, что это напрасно. Память улетучивалась прочь, словно утренняя мгла подгоняемая сквозняками. За мглой не было ничего и никого. Ни глаз, ни лиц. Тьма…»

Тень отвернулся, его лихорадило. Озноб сотрясал всё тело, и он ничего не мог с собой поделать.

– Цивилиус!!!

– Что? – раздался рядом удивлённый хрипловатый голос.

– Цивилиус… – Тень не смог произнести больше ни слова – ему не хватало воздуха, словно в горле застрял комок.

Голос вежливо молчал, ожидая, когда собеседник продолжит свою речь.

– Цивилиус, где я? Я сплю?.. Или умер?

– На твой вопрос легче не ответить, чем мучительно подбирать слова. Ты-то сам можешь ответить: что такое смерть и что значит жить?

– Хм, думаю, что могу. – Тень ответил неуверенно. Он сомневался. Жизнь и смерть никак не хотели сливаться во что-то единое, не вызывая в ответ бурную реакцию.

– Видишь, ты сомневаешься. Почему рождаются мёртвые дети у живых родителей? И почему живут бездушные люди? Я с незапамятных времён сижу тут, отделяя «зал» от «сцены». И до сих пор не смог ответить себе на многие вопросы. Где живые, а где их тени, живущие в лучах этого чёртова прожектора? Где же, в конце концов, настоящая жизнь, а где – игра? – возникла короткая пауза.

– Не смог, – визави Тени вздохнул в пустоте. – А ты меня трясёшь за грудки, пытаясь вытрясти ответ: «Цивилиус! Цивилиус!» Что – Цивилиус? – в голосе послышались грустные нотки, – так, передаточная шестерёнка. Пусть даже самая совершенная, работающая без потерь и трения. Мне сказали, я повторил.

– А сценарий?

– Тсс, дружище, я же говорил тебе: не спеши с выводами – так и до суждений недалеко. А добавишь всего лишь одну букву и – до осуждения. Я простой Управляющий этого «театра» – исполнитель чужой воли, ты – Тень – творение прожектора и тоже исполнитель в угоду замершему «зрителю». Ты слышишь: всего-то маленький «театр». Со своими драмами и комедиями, наигранными слезами и истерическим смехом. Но едва окажешься за его стенами, и понимаешь: вот она – истина жизни. Щебечущая, горящая мириадами звёзд, шелестящая травинкой и безмолвствующая непостижимой безграничностью космоса… – простуженный тенор вдруг осёкся.

Наступила тишина, и если бы не потрескивание догорающих «декораций», некогда изображавших чьи-то дома, то можно было бы сказать, что тишина наступила мёртвая.

Первым не выдержал Тень – он завис в загадках и остался без ответа:

– Ты почему замолчал?

– Почему? Тень, ты, оказывается, опасный собеседник!

– Я?

– Ну, да.

– Чем же я опасен? – недоумённо пожал плечами Тень.

– Приставкой «со».

– Чего? Скажи, Цивилиус, кто из нас того… ну…

– Ты хочешь сказать, свихнулся?

– …

– А кто определяет меру сумасшествия? Кому дана такая привилегия? Тебе? Мне? Им, оставшимся в «зале»? Здесь всё искусственно, мой друг. А значит – ложно. Чтобы не солгать, хотя бы самому себе, нужно найти «Выход» и постараться выбраться наружу. Отойти на расстояние, а потом оглянуться… Да что это со мной сегодня? Болтаю и болтаю без умолку.

Тени показалось, что его невидимый собеседник раздосадован и гневается на собственную несдержанность. Он живо представил себе благовидного старичка с шёлковой седой бородой, нервно бегающего из угла в угол своей крохотной суфлёрской будки.

– Почему ты злишься?

– Я злюсь? – Цивилиус явно был поставлен в тупик прозвучавшим вопросом. – Ты уверен, что я могу злиться и вообще проявлять какие-либо эмоции? Хе-хе. Интересно. Я – ничто, ибо я многолик, или, если тебе угодно, многогласен. Я – отражение звука, рождающегося в душевной глубине каждого. Я – эхо сцены. Хотя, нет… – голос задумчиво замолчал, – кх-кх, – вежливо, по-стариковски мягко откашлялся и продолжил, – как я могу быть эхом, когда эхо вторично, а я – первичен? Великий Триумвират нашёптывает мне свою волю, а я оживляю «сцену», заставляя марионеток двигаться и говорить то, что пишется в сценарии.

– Так всё-таки он есть!

– Кто есть?

– Ну, этот, твой Триумвират?

– Он не мой. И никогда не был моим. И как его может не быть? Вот сценарий. Триумвират – великий режиссёр. Уж поверь мне, никто не может так писать: от возвышенно трагичного, до сатирически ничтожного. Никто! И как в нём уживаются злодейство и любовь? Непостижимо!

– Так направь меня к нему. Меня нет в сценарии! Что мне делать? Ты не знаешь, так, может быть, Он подскажет.

– Кто Он?

Терпение было на исходе. Мало того, что его недавно испепелили дотла, не оставив ничего, только жалкую тень на обгоревшей мостовой. Так ещё теперь и издеваются, словами играя в прятки.

– Ну хватит! Ты… вы слышите меня, прекратите хохмить надо мной. Ведь я живой человек! Всему есть предел. Я… – Он понял, что изрёк некоторую несуразицу: как он может быть живым после того, что с ним произошло, и замолчал, опуская бессильно руки и не зная, куда их деть.

– Ну, мой славный искатель правды, ты теперь осознал, что правда всегда однобока? Она всегда слепа по причине своей эгоистичности. Ты ищешь правду – ты найдёшь её. Но ничего более. Ничего, кроме правды. – В голосе послышалось разочарование. – Я и не думал смеяться над тобой – мне этого не дано. Я пытался помочь тебе. Ты – единственный мой собеседник, а не кукла, послушно повторяющая заученные монологи. Ты знаешь, я устал, – послышался вздох, – с меня довольно, иду к Архивариусу. Пусть теперь другие нашёптывают.

– Прости, Цивилиус. Я глуп. Но как мне быть, если я стою на сцене, а меня нет в сценарии? Я вообще ничего не понимаю. Что же мне теперь, ходить туда-сюда, пробуждая ногами пепел?

– Не ты один.

– Пойми, Цивилиус, хочешь ты того или нет, но на данный момент я – Тень, слышишь, Тень, и не могу покинуть подмостков, даже если бы сильно желал этого. Я был человеком и жил там, куда меня поселила судьба. Не я взрывал ту бомбу, вычеркнувшую меня из сценария.

– Не ты?

– Не я!

– Не будь таким самоуверенным. Кажется, я уже говорил тебе об этом.

– А как же сила веры?

– Самоуверенность и вера, мой правдоискатель, так же отличаются друг от друга, как свет и тьма, как смерть и жизнь. Ты потому до сих пор и не можешь найти ответа, что служишь самоуверенности и не обретаешь свободу веры. Единственное твоё отличие от расположившихся в партере и ложах в том, что ты бесплотен. Можешь играть, не оглядываясь на публику. И жить, не ожидая оваций – жалкого звука, рождённого ладонями. В отличие от жалких, безвольных созданий на сцене, возомнивших себя героями, ты один из немногих, кто живёт, а не играет. Кому не нужна маска и кто сам пишет текст и озвучивает свою роль.

– Так что же мне делать?

– Не жди от меня ответа. Повторяю, я всего лишь Управляющий сценой. И то, что творится за её пределами – не в моей компетенции. Хочешь познавать – познавай; спрашивай, я отвечу, но ответ будет моей правдой. Правдой Цивилиуса. Великой здесь и ничтожной там, за пределами театра.

– Ты предлагаешь мне…

– Я – эхо, ты забыл, и не могу предлагать. Я отголосок любителей зрелищ. Суфлирую, подсказываю слова сценария, но не пишу его.

– Однако же меня там нет, и это не мешает тебе свободно общаться со мной, – Тень впервые победоносно улыбнулся – ему удалось загнать загадочного, всемогущего собеседника в некий логический угол.

– Смеёшься, думаешь: ага, попался? Ну что ж, меня радует твоё настроение. Значит, не всё потеряно. И помни: здесь всё – абсурд, но всё это – существует.

– Чепуха какая-то!

– А я о чём? Иди.

– Куда? – опешил Тень.

– Ну не будешь же ты стоять тут целую вечность, придурковато заглядывая в пустую будку.