РОМАНТИКА НА БЕРЕГАХ НЕВЫ - рассказы

Ветеринар выхватил бумагу, вгляделся и вдруг всплеснул руками, издав неопределенный звук — не то стон, не то смех:

— Тьфу ты, господи! Так это ж старый донос! Помнишь, прошлым летом Кругликов на меня обозлился, когда я его покусанной собаке лапу с ухом зашивал? Он еще грозился меня со свету сжить. Он же этот донос тогда написал, в карман сунул да спьяну в камышах и заснул!

— И ботинок там же сбросил? — захлопал глазами почтальон.

— Ну конечно! Он же тогда, помнишь, без одного ботинка домой явился, уверяя жену с детьми, что на него русалка напала и обувь утащила. А он просто за удилище зацепился, упал в воду, ботинок в иле оставил, а донос-то там и лежал! Год пролежал, и вот — выудили…

Бегунков посмотрел на бумагу, потом на старый, облепленный тиной ботинок. Страх перед законом улетучился, уступив место чисто обывательскому, мелкому азарту.

— Слушай, а давай с тобой знаешь что сделаем?!.. — решительно шепнул Бегунков, и его глаза наполнились жизнью как никогда. — Аккурат под крыльцо дома ему положим ботинок этот. Пусть утречком выйдет чай пить, а на пороге — «русалка» привет прислала. То-то у него под жилкой затрясется!

— И записку! Обязательно записку внутрь! — подхватил ветеринар Хвостов, заметно повеселев. — Напишем так: «За спасение утопающего имущества и сокрытие тайных фактов причитается с вас магарыч в размере одной бутылки очищенной и банки соленых огурцов».

— Так у нас же нет второго ботинка? — удивился почтальон.

— А ему-то откуда знать? Он же не помнит, какой из них год назад в сивушном бреду в камышах оставил! Пусть мучается и ищет у себя в сундуках! – Он рассмеялся.

На том и порешили. Выдрав из блокнота Бегункова чистый листок, ветеринар огрызком карандаша, опираясь на колено, коряво вывел «тайное послание». Записку скрутили трубочкой и глубоко засунули обратно в раскисший ботинок.

Рыбалка была окончательно сорвана. Налимы, если они и были в озере, могли спать спокойно. Бегунков аккуратно подцепил ботинок на толстый прут, чтобы не испачкать одежду тиной, и приятели двинулись в город. Камыш за их спинами шуршал теперь как-то одобрительно и мягко.

Уже глухой ночью, пробираясь задворками мимо спящих обывательских домов, две тени прошмыгнули к забору у дома Кругликова. Почтальон, проявив профессиональную ловкость, бесшумно перекинул мокрый, пахнущий болотом ботинок с тайным посланием прямо на деревянное крыльцо.

Раздался глухой, мокрый шлепок.

— Готово! — выдохнул Бегунков, хватая ветеринара за рукав. — Бежим скорей отсюда!

И они спешно пошли по тропинке, спотыкаясь о корни и продолжая спорить о том, какой будет реакция Кругликова на эту шутку.

БЕСПРОЦЕНТНОЕ СЧАСТЬЕ И ПЫЛЬ

В сумерках, когда небо над городом приобрело цвет застиранного синего пиджака Ивана Петровича Пузырикова, регистратор архивного дела с лицом, напоминающим печеное яблоко, стоял перед витриной магазина «Престиж». За стеклом, в лучах неонового сияния, отражавшегося от хромированных боков заграничных кофейников, покоился предмет его многомесячных тайных воздыханий — пылесос марки «Эклер» с блестящими трубками, похожими на флейты.

Каждый вечер, покидая рабочее место после переписывания ведомостей и прочих бесконечных документов, он совершал этот безмолвный ритуал. Пылесос стоил всего несколько его месячных жалований, если не считать вычетов на еженедельную газету, благотворительные взносы и регулярную покупку лотерейных билетов. Если же отнять все эти траты, цена сверкающего агрегата разрасталась до масштабов полугодичного бюджета.

В кармане изрядно поношенного пиджака Пузырикова сиротливо ютились две купюры по сто рублей и оторванная пуговица, но мечта от этого не становилась менее лучезарной. Многолетняя канцелярская пыль, казалось, уже давно забила его легкие, и каждый год давался Ивану Петровичу всё с большим трудом. Он с тоской думал, что еще одна такая зима — и здоровье окончательно изменит ему, если только этот блестящий аппарат наконец не уберет все серое уныние из его конуры.

На дверях магазина висела вывеска, сулившая рай земной: «Кредит. Без залога. Счастье сегодня — расчёт потом».

Иван Петрович замечтался и прижался лицом к холодному стеклу, отчего его и без того плоский нос сделался совершенно квадратным, а дыхание мгновенно оставило на витрине круглое туманное пятно. Вдруг в отражении, прямо поверх сияющего ценника, Пузыриков заметил приближающуюся фигуру. Это был его непосредственный начальник Мылкин, чье появление не предвещало ничего, кроме внеочередного выговора. Пузыриков от испуга дернул ручку двери и буквально ввалился внутрь магазина, спасаясь от грозного взгляда шефа, который лишь подозрительно глянул на витрину и прошел мимо.

Внутри тошнотворно пахло новой резиной. За столом сидел молодой человек с пробором, настолько ровным, что казалось, его прочертили по линейке. Глаза молодого человека выражали такую безграничную любовь к человечеству, какая бывает только у зубных врачей и страховых агентов.

— Ежели рассудить по совести, — бормотал Пузыриков, обтирая запотевшие очки рукавом пиджака, — то вещь эта не столько механическая, сколько философская. В комнате станет чисто, а родственники с друзьями перестанут попрекать меня нищетой…

Иван Петрович вздохнул и осторожно коснулся пальцем хромированной трубки. Пылесос марки «Эклер» стоял посреди торгового зала как космический корабль, случайно приземлившийся на старый кафель. Покупка должна была кардинально изменить быт, но пока она изменяла только рацион регистратора. Ближайшие несколько месяцев ему предстояло питаться исключительно чаем и сухарями из черного хлеба.

— Желаете приобщиться к прогрессу? — словно пропел продавец, нежно поглаживая анкетный лист. — Сущая чепуха! Подпишите здесь, здесь и… вот тут в уголке. Простая формальность.

— А проценты? — робко осведомился Пузыриков. — Говорят, они… кусаются словно бездомные собаки…

Юноша тонко улыбнулся, как будто услышал милую детскую шутку.

— Помилуйте! Какие проценты между порядочными людьми? Просто маленькая комиссия за воздух, за освещение, за наше к Вам почтение… Цена одного хорошего обеда в ресторане! Зато пылесос Ваш! Владейте: Вы теперь — человек, идущий в ногу со временем.

Иван Петрович подписал. Домой он шел, бережно прижимая к груди огромную коробку. Он чувствовал себя именинником, счастливым ребенком. Иногда казалось, что прохожие смотрят с завистью, а фонари светят ярче специально для него.

Вернувшись домой, он без промедления включил прибор в розетку. Агрегат издал мощный, глухой рев, от которого в серванте жалобно зазвенели хрустальные фужеры — единственное наследство от тётушки. Иван Петрович с гордостью поднес шланг к ковру. В ту же секунду из угла комнаты с диким шипением выскочил его старый ленивый кот. Животное сделало вертикальный прыжок, вцепилось в шторы и зависло под самым потолком, испуганно бегая глазами.

«Ничего, привыкнет к прогрессу», — подумал регистратор, изо всех сил удерживая рвущуюся из рук гудящую трубу. В этот момент штора не выдержала веса кота и с треском обрушилась прямо на бедное животное, погрузив комнату в кромешную тьму и хаос.

Прошел месяц. Пылесос гордо стоял в углу, накрытый кружевной салфеткой, и собирал пыль. Как и положено пылесосу. Он работал исправно, но Пузыриков всё равно был недоволен — теперь он ворчал, что «эта машина шумит как сатана и жрет электричество как не в себя».

К Пузырикову пришло письмо. Он вскрыл конверт и начал читать: «Уважаемый Иван Петрович! Вам необходимо внести тысячу рублей основного долга, сто рублей за обслуживание счета, пятьдесят рублей за страхование от наводнения и пятьдесят рублей за сбор. Итого: тысяча двести рублей».

Пузыриков почесал затылок.— Тысяча двести рублей… — прошептал он. — Это уже два обеда, а не один. И еще за наводнение… Откуда в наших краях вдруг наводнение? Речка-то прошлым летом вброд переходилась…

Еще через месяц он получил очередное письмо с требованием погасить долг. Сумма выросла до двух с половиной тысяч рублей. Появилась графа «пеня за несвоевременное размышление». Иван Петрович перестал есть ветчину и перешел на пустую гречу. Очки его треснули, но на новые денег не было — всё уходило в «Престиж».

Зимой, когда мороз рисовал на окнах узоры, напоминающие долговые расписки, к Пузырикову постучали. В дверях стоял тот самый юноша с пробором, но теперь на нем была тяжелая шуба, а в глазах вместо любви светилась холодная исполнительность.— Имеем честь изъять, — сухо заявил продавец. — Платежи не поступают. Пылесос забирается в пользу прогресса.

Иван Петрович молча смотрел, как «Эклер» пакуют обратно в коробку, а когда дверь захлопнулась, в комнате стало привычно тихо. Только пыль, освобожденная от плена блестящих трубок, весело заплясала в скудном луче зимнего солнца.

Пузыриков сел на табурет, достал из кармана несколько сотен рублей и долго на них смотрел.

— Такие дела… — горько усмехнулся он. — Повеселился...

Он подошел к окну. На улице шел снег. Белый, чистый, совершенно бесплатный снег, на который не нужно было брать кредит и который, слава Богу, не умел убирать пыль из человеческих кошельков.

В СЕТИ

Иван Петрович Простаков, офисный служащий средней руки, человек с кислым лицом и в тугом крахмальном воротничке, сидел перед компьютером. На столе лежало утреннее письмо от племянника Аркадия, укатившего в Москву на заработки. Юноша в выражениях не стеснялся и писал размашисто, с наглыми столичными росчерками: «Дорогой дядя! Не иметь своей страницы в сети, — чистейшее упущение. Без этого вы в обществе — звук пустой. Нужно идти в ногу со временем!»

Прочитав первые строки письма, Иван Петрович вздохнул, сердито поправил очки и задумался. В «пустоте звука» его ещё никто не обвинял. Он включил компьютер, и пока тот загружался, Простаков успел выпить чаю и дочитать письмо до конца. Сложив лист вчетверо, он решительно отодвинул чашку, отыскал на экране значок интернета и вбил указанный племянником адрес. Машина зашумела, замигала и открыла нужную страницу.

На экране выдало: «Введите имя и фамилию». Он бережно, одним пальцем, отстучал данные. Монитор мигнул красным: «Пользователь с таким именем уже существует».

Простаков опешил. Как это существует? Он, Иван Петрович, тридцать лет живущий на Васильевском острове, чей портрет не раз висел на доске почёта, существует в двух экземплярах?

— Дела… — прошептал он, вытирая пот со лба.

Машина упрямо не пускала дальше. Поразмыслив, Иван Петрович с тяжелым сердцем приписал к своей честной фамилии год рождения. Экран смилостивился и выдал: «введите пароль».

Компьютер требовал цифр, заглавных букв, и — боже упаси — специальных знаков. Простаков долго мудрил, вписал год рождения тёщи, кличку соседской собаки и добавил восклицательный знак для строгости. Машина приняла. Но человек, всю жизнь подшивавший входящие, знал: всякий секретный документ требует дубликата.

Он достал из стола заветную тетрадь в синей обложке и на последней странице мелким почерком вывел: «Шифр для входа в сеть». Рядом записал абракадабру, прижал промокашкой и трижды подул. Тетрадь запер на ключ. Теперь у него в руках был неопровержимый документ, который не исчезнет на ровном месте.

Простаков был готов победно откинуться на спинку кресла, как вдруг компьютер выдал новое предписание. На экране высыпали мутные, серые квадраты. «Отметьте все изображения с жёлтыми автобусами», — велела сеть.

Простаков прищурился.

— Жёлтые автобусы? Вот это забава!

Отличить на пиксельных квадратиках бок автобуса от глухой стены доходного дома было для него непосильно. Простаков тыкал наугад, путая бамперы с гранитными парапетами каналов, но монитор холодно отвечал: «Попробуйте еще раз». Иван Петрович видел в этом издевательство и намек на неосведомленность.

— За дурака держат, — пожаловался он фикусу в углу. — Я им не мальчик...

Наконец, когда за окном зажглись фонари, а в комнате окончательно стемнело, экран расцвел: «Поздравляем! Теперь вы в сети. Загрузите фото».

Иван Петрович выбрал свой лучший портрет — в синем костюме, при галстуке, с серьезным взглядом, — и нажал «Загрузить».

Экран мигнул и выдал: «Ошибка сервера. Попробуйте позже».

Простаков долго смотрел на светящийся монитор. В душе росло странное чувство — не то облегчение, не то тихая грусть. Он медленно снял очки, сложил их в футляр и перекрестил компьютер.

— Слава богу, — пробормотал он. — Обойдутся без моего фото. В офисе знают как я выгляжу, а остальным — не положено.

Он вышел на балкон. Вечер был тихий, пахло липой и пылью. Внизу пьяный дремал у столба, совершенно свободный от необходимости доказывать машине, что он человек. Иван Петрович улыбнулся и принялся писать ответ племяннику.

«Дорогой Аркадий!

Спешу обрадовать и одновременно огорчить тебя, что совет твой касательно своей страницы в сети я исполнил с тем прилежанием, коего требует всякое новое дело. Однако же, любезный мой, должен признаться: либо я окончательно стар, либо нынешняя паутина устроена сумасшедшими для сумасшедших.

Только вообрази: эта машина смела усомниться в моем существовании! Когда я ввёл свое имя, она дерзко объявила, что Иван Петрович Простаков уже имеется. Позвольте! Где же он существует? Если в Петербурге обретается ещё один Простаков, то он, верно, самозванец, о чем следовало бы немедля донести наверх, а не предлагать мне именоваться «Ванюша-70».

А эти картинки!.. Это же чистейшее истязание духа! Требовать от человека на ночь глядя, чтобы он отыскивал на мутных картинках жёлтые автобусы — это, душа моя, пахнет вольнодумством. Я чувствовал себя студентом на экзамене, притом что экзаменатор был пьян!

В довершение всего, когда я, преодолев все козни, пожелал явить миру своё фото в строгом костюме, машина простодушно ответила ошибкой. Полагаю, что для бездушного механизма вид честного человека оказался невыносим.

Потому, Аркаша, остаюсь я при своих интересах. В сети твои я более не полезу — боюсь запутаться и окончательно потерять самообладание. Буду по-прежнему визитировать знакомых лично, а если кому захочется увидеть меня — пусть приходят в гости. Здесь я, по крайней мере, существую в единственном экземпляре и без всяких паролей.

Любящий тебя дядя, Иван Простаков».

ПОЙТИ ПО МИРУ НА ЧЕСТНО СЭКОНОМЛЕННЫЕ

Ведущий экономист компании «Быстро-Займ» Николай Сберегаев сидел на кухне и с наслаждением вдыхал аромат запеченной утки с яблоками, доносившийся из духовки. Вид у него был торжественный, какой бывает у человека, только что закрывшего ипотеку или, по крайней мере, удачно продавшего старую никчёмную вещь.

— Душенька! — крикнул он. — Евгения! — раздалось ещё громче. — Переплатова!

В дверях показалась супруга. Это была дама приятных во всех отношениях размеров, с лицом добрым, но выражающим ту особенную, чисто женскую логику, перед которой пасуют даже законы высшей математики.

— Женечка, — начал Сберегаев, сладко зажмурившись. — Я сегодня сэкономил ещё пятьдесят рублей. Не поехал на автобусе, а шёл пешком от самого офиса. Обувь промокла, но торжество духа налицо. На эти деньги, ангел мой, мы возьмём тебе те самые красивые корейские заколки, о которых ты говорила.

Евгения Переплатова вздохнула так глубоко, что на столе задрожали бумаги.

— Ах, Коля, — промолвила она с грустной улыбкой. — Как ты вовремя! А я сегодня тоже... проявила характер. Зашла на фабрику к Обиралову. Там давали изумительное платье цвета алой розы! Стоило оно всего пять тысяч рублей, но я, помня о твоих заветах бережливости, торговалась до обморока.

Сберегаев одобрительно крякнул:

— И что же? Сбила цену?

— Представь себе! Сторговалась за четыре восемьсот! — Она просияла. — И так как я сэкономила целых двести рублей, то на радостях купила к этому платью кружевную ленточку за двести пятьдесят. Ведь согласись, Коля, грех было не воспользоваться такой возможностью, когда в кармане образовались лишние, незапланированные деньги!

Сберегаев открыл рот, чтобы что-то сказать, но из кухни снова потянуло уткой. Он посмотрел на сияющее лицо жены, потом на свои пыльные ботинки и вдруг ясно понял, что экономия — это наука, доступная лишь мужчинам, да и то исключительно в теории.

— Разумно, — прошептал он, чувствуя, как в голове мутится от запаха птицы. — Пойдем обедать, Женька. Там, кажется, все готово... Надеюсь, ты на ней не сэкономила?

— Что ты, котик! — ответила она, нежно взяв его под руку. — На этом нельзя. Я купила самую дорогую, потому что на дешевых всегда обвешивают, а мы с тобой люди не настолько богатые, чтобы покупать дешевые вещи.

И они вышли из кабинета, олицетворяя собой полное семейное согласие и ту неистребимую жизненную силу, которая позволяет моментально тратить сэкономленные деньги.

За обедом Евгения Переплатова сияла, как свежевыкрашенный пасхальный кулич. Она с таким упоением раскладывала угощение, что Сберегаеву на мгновение показалось, будто и птица была куплена исключительно на сэкономленные.

— Знаешь, Коля, — проговорила она, изящно обгладывая крыло птицы, — я ведь сегодня не только о платье думала. Я о твоем здоровье пеклась. Вижу — ты часто пешком ходишь, бледный, запыхавшийся… И я решила: раз уж мы так удачно сберегаем деньги, то имеем полное право снять на лето дачу в Глухомани.

Сберегаев поперхнулся косточкой и изменился в лице.

— Позволь, Женечка... Дача в Глухомани стоит тридцать тысяч рублей! По десять за месяц! Где же тут логика?..

— Ах, вечно ты со своей арифметикой! — обиделась супруга, прикладывая к глазам кружевной платок. — Логика в том, что если мы не снимем дачу, то ты за лето совершенно изнервничаешься в Петербурге, заболеешь, и нам придется вызывать доктора Каплина, который берет тысячу рублей за визит! Посчитай-ка, сколько мы сэкономим, если ты не заболеешь? Это же чистая прибыль!

Экономист зажмурился. Перед его мысленным взором пронеслась череда цифр, которые выстраивались в причудливые фигуры, больше похожие на угольки, чем на числа.

— К тому же, — продолжала Переплатова, мгновенно утешившись, — я уже внесла задаток. Десять тысяч рублей. Взяла их из тех денег, что ты отложил на ремонт забора в деревне. Забор всё равно упадёт, Коля, это закон природы, а дача — это престиж и свежий воздух. Видишь, как я всё рассчитала? Нам даже не пришлось тратить лишнего!

Сберегаев посмотрел в окно. Там, в сумерках, догорал закат, такой же рыжий и коварный, как утиная корка. Он вдруг понял, что в руках его жены деньги обладают странным физическим свойством: они исчезают, превращаясь в долги, но при этом волшебным образом называются сбережениями.

— Ты гений, Женя, — выдохнул он, чувствуя, как внутри него умирает последний экономист. — Добавь мне еще наливки. Если мы продолжим экономить в таком темпе, то к осени нам придется пойти по миру, но зато мы сделаем это с непоколебимым чувством собственного превосходства над рыночной площадью.