Походниада. Том 1

Однажды, ещё в сентябре 88-го года, когда мы менялись с «Б»-классом в раздевалке спортзала, я застал там Мишку Руднева с гитарой. Играл Мишка уверенно, спокойно, пальце-липуче. Он был почти «профи». Почему-то он обратился ко мне и попросил сыграть что-то. Я сыграл. Мишка смотрел бесстрастно, как будто и не оценивал. Потом вдруг выстрелил мне в лоб:

– А как берётся аккорд си-септ мажор без барре знаешь?

– Знаю, конечно, – гордо подвыпятил грудь я. Взял этого четырёхпальцевого крокодила.

– Смори-ка, знает, – наморщил подбородок Мишка, глянув на моих переодевающихся одноклассников.

Видимо, Мишка подыскивал напарника, чтобы сыграть микроконцерт на Дне учителя. Через пару дней он пришёл ко мне домой со своей гитарой и показал аккорды песни «Ласкового мая» «Медленно уходит осень». Вообще, моя ро́ковая душа не шибко жаловала всё это элементарно-синтетическое писклявое пиликанье с акцентированно-инфантильным сладеньким голосом. Но гармонии и мелодии «Седой ночи» и вот этой вот «Осени» цепляли. Комбинации аккордов были, как ни странно, не банальны, а от некоторых слов по всему моему томящемуся от первой любви существу шли мурашки. К примеру, вот это: «А осень зла, и надо мной смеётся…» Из этих слов мгновенно вплывал в душу образ Дины, язвящей и подхихикивающей (может быть, и деланно) в мою сторону и спешащей кокетничать с другими молодыми людьми, над которыми она непонятно почему не посмела бы смеяться.

Мишке не пришлось меня уговаривать. Ему, очевидно, нужно было самоутверждение, мне – тоже. Отчего бы не спеть? На Дне учителя. Про осень. Кроме того, я с трепетом надеялся, что Дина тоже будет на концертике, и она увидит, что я разносторонен, талантлив, и плюс – в одной компании с великим музыкантом Мишкой Рудневым, – из всей-то школы он лучше меня аккомпаниатора не сыскал!

Мы спели. Слушателей было немного: человек двадцать во всей рекреации. Таня с Диной бегали в тот момент по другим этажам, и наш концерт присутствием своим не почтили. В конце Мишка поблагодарил и пожал мне руку. Было приятно.

Ближе к зиме в 9-м «А» организовалась дискотека. Я предоставил свою аппаратуру и коллекцию записей. Диджейство тоже на три четверти легло на меня. Вышло кисловато. Кажется, девочки ожидали некоего единения с мужской половиной класса после этого мероприятия. Но всё текло так, как и в классе. Андрей Венчук был отличный лидер в мужской среде, но перед девочками он притихал и тушевался. Кажется, он всегда испытывал перед женским полом некое мягкое благоговение. Наверное, во времена всяких Д'Артаньянов он бы не шляпой с перьями перед дамами размахивал, а просто тихо каждый раз на одно колено вставал. Я был к девочкам 9-го «А» ровен, вся моя призванная к взаимодействию с дамами энергия кумулировалась исключительно для одной девочки из 9-го «Б», и мне было, по большому счёту, всё равно, как пройдёт эта дискотека. Владу же Сотову, я думаю, быть хорошим диджеем мешал банальный эгоизм. Он любил в музыке громкие, неожиданные, либо какие-нибудь вычурные звуки. Так, у меня нашлась катушка с песнями «Радиорамы». Запись начиналась с повелевающего мужского голоса: «Stand up and dance!!» Влад, учивший немецкий, слышал в этом почему-то русское слово «стена». И это его заводило. Но девочкам ритмы «Радиорамы», видимо, показались чересчур жёсткими, танцевалось им вяло, одна за другой они уходили и разбредались по стенам. Тогда мы на всё плюнули и решили «зарубить метал». Поставили Balls to the Wall «Аксепта». Такое уж девочкам и подавно не могло стерпеться. Но нам было всё равно, мы «зарубали». В конце концов подошла парламентёрша с девчачьей стороны и потребовала чего-нибудь мелодичного. Я поставил Pet Shop Boys и угадал. Девочки визгливо взвились и затанцевали. К неудовольствию Влада: он считал Pet Shop Boys излишне слащавыми. Под медляк Later Tonight я танцевал с Леной Бурляевой. Она была добрая, средней громкости, с толстой косой, но, на мой взгляд, вовсе не красивая. Танцевать с ней мне было едва ли не неприятно. Вероятно, это она пригласила меня на танец. Я наблюдал за другими. Андрей танцевал с Олей Золиной. Оля внешне была «ничего»: нос с плавной горбинкой; тихо, самоуверенно умная, эрудитка, но голос излишне писклявый. Андрей вытянулся по струнке. Лицо его было серьёзно. Как будто он стремился сделать торжественный шаг и поцеловать флаг. Мне подумалось: вот если бы такому Андрею, каков он сейчас, дать в руки баскетбольный мяч, он из 10 бросков ни разу в кольцо не попадёт.

Так или иначе, дискотека всё-таки состоялась. Английские мальчики из магазина домашних животных выручили.

Собственно сама история 3 (недопоход)

Вино и ковёр. Взрослость. Я и Мишка Руднев. Я и «банкротство». Осень. Пустые разговоры.

Андрей Полозов (Чита) зазвал нас на свою пустынную дачу в одну из осенних суббот. В рядах прошепталось, что хорошо бы каждому по сусекам поскребсть и предоставить компании чего-нибудь алкогольного. На тот счастливый момент я с алкоголем ещё не был дружен. Родители однажды на Новый год плеснули мне шапмпанского, и сей опыт оказался кисл во всех смыслах. Мне и так хотелось спать, а от этой дряни не случилось никакой эйфории, напротив – как-то неприятно затосковалось. Однако я знал, что алкоголь людей меняет и зачастую делает их весёлыми и добродушными (таковым, к примеру, являлся мой дедушка Сеня, проживавший в деревне под Раздольем, – трезвым он был строг, серьёзен и сосредоточен; хлебнувши же делался приятен, маслян и даже напевен). Видел я и нехороших пьяниц, каковые, например, в солнечном троллейбусе 8-го марта во всё горло монотонно ежеминутно выкрикивали поздравления женщинам, и женщин это, очевидно, не радовало. Такие пьяницы ничего и никого не боялись, глаза их были красно-стеклянные, подбородок кактусово-небрит, одежда неопрятна, и мне было понятно, почему женщины не радуются: создавалось впечатление, как будто в троллейбусе с празднично-тюльпанными солнечными людьми едет не человек, а некий зверь, наподобие паршивого бездомного пса и препротивно лает. Я, естественно, не думал, что, потребляя алкоголь, когда-либо таковым пьяницам уподоблюсь.

У нас дома была большая бутыль черноплоднорябинового самодельного вина. И я порешил часть его потихоньку скрасть. Рано утром в субботу, затемно, прокрался в бабушкину комнату, где стояла бутыль, с пустой стклянкой из-под лимонаду и стал азартно переливать. Обидно пролил некоторое количество этого чёрно-бордового ужаса на светлый пушистый ковёр. Образовалось нехорошее пятно. Я применил к нему водяную тряпку – пятно расползлось, сделалось бледно-досадно-розовым, но исчезать категорически отказывалось. Тогда я решительно сместил ковёр так, чтобы преступление моё оказалось хотя бы на три четверти под диваном. Сунул добычу с неуместной теперь этикеткой «Буратино» в рюкзачок с мамиными бутербродами и фотоаппаратом и – долой наружу, в осеннюю предупредительно-холодную, чуждую всем маленьким детям темноту. Я уже, кажется, не был ребёнком. Не быть им было одновременно страшно, непривычно и ответственно. Непривычность особенно подавляла. Я пошёл на эту авантюру с вином вовсе не из-за того, что мне хотелось испробовать алкоголю: я просто очень сильно хотел стать настоящим другом для своих новых друзей. При этом я всё-таки чувствовал некоторую их слепо-немую отделённость от меня и ничего не мог с этим поделать.

Я зашёл за Владом, мы уехали на автовокзал, и там всей компанией залезли в автобус, который ещё затемно умчал нас куда-то в направлении Полозовской деревни. Кроме меня было человек шесть: Андрей Полозов, Влад, Венчук, кто-то ещё из «гэшников» и почему-то Мишка Руднев – он как-то сразу проник в компании обоих классов – и «Б», и «А». Думаю, именно из-за него поездка для меня получилась хмурная. Дело в том, что Мишка был из бывшего «В» и знал, что я всегда занимал там положение угнетаемого и презренного – о чём не знали «гэшники», мои новые друзья. Руднев и сам относился ко мне с плохо скрываемым пренебрежением. Помню одну нашу беседу. 8-й «В» в январе 1988-го отправился почти всем скопом в Ленинград. Парни тратили данные им родителями деньги на что-то «взрослое», я же приобрёл себе красивые канцтовары – дивную, затейливую ручку, чтобы писать книги про индейцев и великолепную общую тетрадь, – а также сливы в подарок родителям. Парни вовсю шутили и как умели флиртовали с случайными девочками-попутчицами, а я чувствовал себя «чужим на этом празднике жизни»* (* – цитата из «12 стульев» Ильфа и Петрова) и, даже лёжа на верхней полке в молчании, кажется, всем был помехой. Не помню каким образом, но я даже повёл себя тогда неадекватно и чуть ли не агрессивно в некий момент, чем спровоцировал в свою сторону волну презрительных нареканий со стороны как милых попутчиц, так и одноклассников.

На другой день мы завтракали к вагоне-ресторане. За окном пейзаж был уныл. Нас потчевали кофе и яйцом, разрезанным, сложенным в виде гриба и политым майонезом. У нас дома соблюдалась некая диета, и майонез я ни разу в жизни на тот момент не пробовал. Вкус показался мне вдохновляющим, тоже каким-то «взрослым». Мишка Руднев завтракал напротив меня. Он заговорил со мной по-отечески, наставительно. При этом всё-таки тон у него был не издевательский, а ровный, опытно-философский, с оттенком едва ли не доверительным. Учуяв это оттенок, я был склонен поддержать беседу.

– Ты, Игорь, не приспособлен к взрослой жизни.

Я подумал, что он имеет в виду моё вчерашнее поведение на виду у милых дам. Я с видом весёлого снисхождения к самому себе принаклонил левое ухо к плечу:

– Ну-у, наверное, я не созрел ещё. Рановато к женщинам соваться.

– Не. Я не об этом, – сказал Мишка, поедая майонезный гриб и лениво глядя на Рыбинское водохранилище. – В тебе нет чувства банкротства.

– Чего?

– Чувства банкротства.

Я вспомнил, как ребята вчера смеялись над моими «странными» покупками. Мне нечего было ответить Мишке. Он, и правда, говорил, как взрослый. Я даже и подумать не мог, что ко мне и моей жизни можно сейчас или когда-нибудь в будущем применить такое величественное слово, как «банкротство».

Конечно, уже что-то поменялось. Даже наше гитарно-выпендрёжное сотрудничество с Рудневым уже многое значило. Но Мишка не стремился стать моим другом, и, кажется, по-прежнему «знал мне цену». Не знаю, было ли заметно его отношение ко мне «гэшникам». Во всяком случае, я уже не мог при нём быть таким же с новыми друзьями, как без него.

Но дело было не только в этом. Вот такой же дух всезнайства, мнимой опытности и назидательности Мишка применял не только ко мне, но и к «гэшникам». У тех смех был детский, а у него – сатирический (опять же, «взрослый»). Ребята из «Г» Мишку принимали, прислушивались к нему, подстраивались. Хотя и не прогибались особо под него. Но в этом процессе я был вытеснен и пребывал, как мне было привычно, на обочине.

Дача Полозова, и правда, оказалась редким захолустьем. До неё ещё от дороги пришлось идти километра два полями и перелесками. Было в природе осенне-промозгло и, хоть и сухо, и жёлто-берёзово, но скучно, неродно́. Андреев домишко – скудный, подзаброшенный, и едва ли не одинокий. Только природа, и рядом – два умерших хозяйства. Кроме меня вина принёс ещё кто-то один. На всех вышло мало до неощутимости. Да и вино-то оказалось слабое. Но меня от души похвалили за самоотверженную партизанщину. Была гитара. Мишка слабал «Улицу роз» «Арии» и ещё что-то попсовое. Я не совался. Попинали мяч. Что-то придумали с едой и воплотили.

Совершенно не помню, о чём велись разговоры. О чём-то несомненно малозначимом, праздном (видимо, я не способен такое запоминать). На обратном пути осень показалась мне ещё жёстче. Безветрие; но недоброе, призывающее уже зиму, зимнее запустение. Травы ещё зелены, но блёклы. Так, под праздные разговоры мы и убрались оттуда.

История 4. Межино. Июнь, 1989

4.1. «Ашники»

Если все пятеро ребят, перешедших в 9-й «А» из «Г» класса, славились общительностью, шутовством и беззаботностью, то «ашники» на их фоне выглядели разнородными, смурными и каждый-себе-на-уме.

Про Андрея Ржановского «Спонсора» уже вскользь упоминалось. Да, он был странен. Поговаривали, что в средних классах он гонялся за одним из обидчиков с циркулем в руке. В нашу компанию он, естественно, не входил, но всё время оказывался как будто неподалёку. Так он и стал «Спонсором». Апогей его «странности» случился по весне 1988 года. Тогда была популярна телевизионная программа «600 секунд», и Андрей вдруг стал «фанатом» Невзорова, её ведущего. Тот скакал на коне Гласности, ничего не боялся и обличал всё и вся в стране с безапелляционной жёсткостью и саркастическим юморком. Взгляд Невзорова был немигающ.

На волне всего этого однажды Спонсор явился в школу в чём-то таком дон-кихотовом. Его школьный пиджак был обрезан и заправлен в брюки под ремень, вместо обычного «мужского» галстука на резинке на шею была повязана аналогия галстука пионерского, но какого-то невнятного, крапчато-коричневого цвета, а с лацканов пиджака свисали на металлических под медь цепочках брелоки с некими лозунгами, написанными криво разноцветными фломастерами. Всё это дико напоминало известную поговорку про «дурака и фантики». Уверенно пройдя в таком виде внутрь образовательного учреждения «Средняя школа N12», Ржановский поместил на большом информационном стенде собственную статью, озаглавленную: «Школе – новую форму и реформу!!!». Статья была написана весьма небрежно, пачкающейся ручкой, с орфографическими ошибками. Листок со статьёй Спонсор неаккуратно вырвал из обычной ученической тетради в клетку. Детали реформы, предлагаемой учеником 9-го «А» класса Андреем Ржановским, я припомнить вряд ли смогу. Что-то такое про значительное расширение властных полномочий обычного старшеклассника, выборы учителей, классных руководителей и школьной администрации. В конце содержалось что-то вроде анкеты с данными самого автора. Среди прочего обозначалось, что его любимый телевизионный ведущий – Александр Невзоров, а любимый фильм – «А ну-ка, девочка, разденься!»

Статья провисела на стенде весь тот учебный день. Удалить её оттуда, видимо, не решались по причине того, что Перестройка, и правда, требовала гласности без ограничений (и, кстати, в вечерних телевизионных программах и транслируемых фильмах в то время всё чаще стали появляться элементы эротики). На переменах взрослые и дети подходили к стенду, прочитывали Спонсоров шедевр и, в большинстве своём, потешались. Андрея Венчука в тот день смех бил без остановки, на уроках ему делались замечания. Сам Ржановский был, как обычно, молчалив и сверх обычного улыбчив. Однако на уроке математики наша классная руководительница Ольга Сергеевна Тимашова пренебрегла установками времени и строго выговорила ему. Ольга Сергеевна была хорошим человеком на все времена. Одновременно строга, мягка, простодушна и непримирима ко всему неэтичному. Всё это, по мнению моих весёлых товарищей из бывшего «Г» класса, граничило с банальной глупостью, над которой, как и над поступками Спонсора, стоило бы от души посмеяться.

Выговаривая Ржановскому, Ольга Сергеевна в конце концов сделала внушительную паузу и, не отрывая от переставшего наконец улыбаться нарушителя испепеляющего взгляда, искажённо и акцентированно-пристыжающе повторила на свой лад название любимой Спонсором кинокартины: «Пойди, девочка, раздевайся!» В тишине класса всем было слышно, как упала на парту голова беззвучно хохочущего Венчука.

Ещё одним моим новым одноклассником, ведущим своё происхождение из бывшего «А»-класса был Миша Бородин, за глаза прозываемый «Бородатычем». Он также был сыном учительницы начальных классов. (Вот ведь, как оказывается: в моём классе собрались аж четверо потомков учительниц 12-й школы! Как будто все эти дамы почему-то решили забеременеть в один год, ровно через 10 лет после разрешения Карибского кризиса. Мама Миши Бородина вела «Г»-класс, мама Максима Малькова – «В» (ко мне она в то время хорошо относилась), мама Андрея Ржановского – класс детдомовцев, а ещё с нами училась дочь самой Ольги Сергеевны, нашей классной.) Бородатыч был квадратен. Имел квадратную могучую фигуру, квадратную почти блондинную голову, громкий грубый голос с как бы неизменно конфликтующими со всем окружающим миром, обиженными нотками и внезапно не идущие ко всей этой квадратности светло-голубые женские глаза с белёсыми ресницами. В целом, похож он был на самого обыкновенного русского медведя.

Мы с Бородатычем не особо жаловали друг друга. Руку Миша при пожатии, в отличие от Венчука, имел вялую. Он был уверенным в себе, как бы «понявшим жизнь» парнем; смотрел на всё то ли непроницаемо, то ли полупрезрительно, то ли с молчаливым вызовом, то ли всё это сразу. Из всего бела-света, кажется, он любил только свою собаку, эрдельтерьера, ему самому, Мише, по пояс. В баскетбол не играл; общался не столько с нами, сколько с 10-классниками из своего двора.