Переправа через Белую реку

– По мне, так это и к лучшему, – замечает Нортон. – Чем меньше друзей, тем меньше возможностей посплетничать, а если ему известно что-нибудь об обычаях эскимосов, то это тоже на пользу. Может быть, стоит позвать его?

– Если позовем, то что мы ему скажем?

– Не правду, разумеется. Во всяком случае, не всю. Но это предоставь мне. Когда он сядет в это кресло, я загляну ему в глаза и пойму, насколько ему можно доверять.

Шоу кивает и наклоняется вперед, вытягивая руки к огню. Свет и тени пляшут по его прищуренным глазам и заросшему щетиной подбородку.

– Мы рискуем, кого бы ни позвали, – говорит он. – Наверное, это неизбежно, но мы с тобой никогда не боялись немного рискнуть в подходящий момент. Верно, Магнус?

Нортон согласно кивает, берет бутылку и наливает им еще по стаканчику бренди.

– Я много лет ждал этого момента, Джон, – говорит он. – Не знал, чего именно я ждал, но теперь знаю. Для меня это последняя часть пути, венец славы, если угодно. Если добудем это золото, я наконец-то смогу спокойно вернуться в Англию.

– Ты поговариваешь о возвращении на родину уже лет десять, – напоминает ему Шоу. – Но все еще никуда не уехал. По мне, так ты пустил корни в этих местах, и сковырнуть тебя можно только ломом.

– Но на этот раз я серьезно. Увидев эти желтые прожилки в камне Скупщика, я понял, что это знак. Подумал: «Вот оно, наконец-то, после стольких лет. Моя долгожданная заслуженная награда».

Шоу, сидящему напротив, кажется, что в глазах Нортона поблескивают слезы. «Укатали старого друга крутые горки, – думает он. – И хватка уже не та. Но в одном он прав: такая удача бывает раз в жизни, и если не схватить ее за хвост и не держаться изо всех сил, куда бы она ни повела, то успеха ты точно не заслуживаешь».

Глава 2

Лед на реке Черчилл держится долго, а это значит, что принадлежащий фактории китобойный шлюп может выходить в море всего семь-восемь месяцев в году. Остальное время капитан и восемь членов экипажа проводят на суше, занимаясь починкой судна, помогая ремесленникам и рабочим в их трудах или, по большей части, сидя возле очага в казарме за курением, выпивкой и игрой в шашки. Большинство из них переносит зимнее безделье безропотно – им нравится возможность поздно вставать, плотно обедать и коротать время за играми, перебранками и периодическими пьянками. Но Том Хирн, первый помощник, не из их числа. Для этого беспокойного по натуре человека ожидание быстро превращается в пытку. Он ищет любую работу, а если не находит, то с головой погружается в чтение. И все равно, прикованный к суше за толстыми стенами фактории без полезного дела, чтобы заполнить дни и занять руки, его мозг обращается внутрь и начинает размышлять над старыми тайнами и нерешенными вопросами. Если не появляется ничего нового, чтобы отвлечься, он становится нервным и беспокойным, склонным к резким вспышкам гнева или долгим приступам мрачности и уныния. Именно в таком раздражительном и меланхоличном расположении духа он пребывает, когда Магнус Нортон приглашает его к себе поговорить с глазу на глаз. Хирн ожидает, что, оказавшись там, получит какое-нибудь незамысловатое поручение или выговор, но вместо этого, предложив кресло и кубок вина, от которого гость отказывается, Нортон начинает расспрашивать его об эскимосах.

– Утром я говорил с капитаном Первисом, – говорит Нортон. – По его словам, когда шлюп уходит на север в Китовую бухту и к Мраморному острову, вы чаще остальных ведете дела с туземцами. Он утверждает, что вы изучили их язык и даже записали слова в книгу. Что-то вроде словаря.

– Это слишком громко сказано.

– Значит, краткий разговорник?

– Если вам будет угодно.

– Если мне будет угодно что?

– Если вам будет угодно так его назвать.

Джон Шоу стоит в сторонке, словно шпион, подсматривая и подслушивая.

– Зачем вы взяли на себя такой труд? – спрашивает Нортон. – С какой целью?

– Чтобы помочь укрепить доверие между нами и ими. При дружественных отношениях торговля обычно идет легче. Наверняка вы и сами это заметили, ведя дела с индейцами.

– Значит, вы делаете это ради пользы Компании? Чтобы увеличить нашу прибыль?

– Ради Компании, да. Но еще и ради собственного развлечения.

Нортон заинтересован.

– Развлечения? – переспрашивает он. – Выходит, вы находите удовольствие в разговорах с туземцами?

– Я нахожу их честными и прямолинейными, чего не могу сказать о некоторых из моих товарищей.

Услышав это, Шоу не удерживается от смешка, а когда Хирн оборачивается, улыбается и подмигивает ему.

– Капитан Первис говорит, что среди экипажа у вас почти нет друзей, – говорит Нортон. – Утверждает, что вы предпочитаете одиночество.

– Пожалуй что, и так. Это считается недостатком?

– Недостатком? Боже упаси! Скорее напротив. Насколько я знаю других моряков, это, скорее, признак редкой разборчивости.

Он смотрит на Шоу и смеется, Шоу в ответ улыбается и кивает. Хирн чувствует, что они над ним подшучивают, и ему это приходится не по нраву.

– На меня были жалобы? – спрашивает он. – Вы меня поэтому позвали?

– Никаких жалоб на вас я не слышал. А вы слышали жалобы, мистер Шоу?

– Ни единой.

– Тогда что вам от меня нужно?

Хирн понимает, что было бы разумнее поумерить тон и дать Нортону объясниться должным образом, но зимняя хандра еще не оставила его, и, сидя среди показной роскоши, он беспокоится, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Я сейчас все объясню, – добродушно отвечает Нортон. – Но сначала непременно выпейте бокал этого вина. Если всю зиму пить ром Компании, дурное расположение духа вовсе неудивительно.

Хирн собирается снова отказаться, но Нортон уже наполнил кубок и, наклонившись через стол, протягивает ему.

– Попробуйте, – говорит он. – И скажите мне, что думаете об этом.

Пригубив вино, Хирн ощущает его тепло и богатство вкуса на языке.

– Хорошее?

– Да, – соглашается Хирн. – Очень. Спасибо, сэр.

Нортон откидывается на спинку кресла с таким довольным видом, словно главная цель его жизни – не управление фортом, а счастье Тома Хирна.

– Вы служили на флоте во время недавних войн против Франции. Верно? – спрашивает Нортон.

– Три года. А до того – в торговом флоте. В основном участвовал в торговле на Балтийском море.

– А почему решили перебраться на Гудзонов залив?

– Когда закончилась война, с флота списали сразу половину моряков, и наняться на судно стало трудно. Я повстречал плотника Белью, только что подписавшего контракт, чтобы отправиться в Гудзонов залив, и он уговорил меня.

– Вы довольны жизнью здесь? – спрашивает Шоу. – Или сожалеете о своем выборе?

– Предпочитаю заниматься делом, поэтому зимние месяцы мне не слишком по душе, но, за исключением этого, да, в основном доволен.

– Вы привыкли к жизни на море, среди бескрайнего океана, где вокруг нет ничего, кроме воды и неба, поэтому фактория зимой, должно быть, кажется вам тесной.

– Иногда так и есть.

Нортон многозначительно кивает, словно радуясь тому, что сумел подтвердить давние подозрения.

– Тогда у меня есть для вас необычное предложение, Хирн, – говорит он. – Кое-что, способное поднять вам настроение и вернуть летнюю улыбку.

Хирн делает еще один большой глоток из кубка и чувствует, как тяжесть скуки и раздражения начинает отступать.

– У вас есть для меня поручение? – спрашивает он.

– Верно, поручение. Причем не быстрое и не простое. Если вы на него согласитесь, вы больше не будете знать скуки и нетерпения. Это я вам обещаю.

– То, что я испытываю… Это трудно назвать нетерпением.

– Что бы это ни было, уверяю, если вы согласитесь на мое предложение, у вас не останется ни времени, ни сил тревожиться по этому поводу.

– Мы готовим экспедицию далеко на север, в Бесплодные Земли, и нам нужен еще один человек, – говорит Шоу. – Отправляемся в течение месяца.

– Экспедицию с какой целью?

Шоу вместо ответа смотрит на Нортона. Тот отрывает от стола указательный палец, давая сигнал молчать, и с улыбкой смотрит на Хирна.

– Мы получили сведения о залежах некоего минерала, – произносит Нортон. – Цель экспедиции – подтвердить их существование и по возможности начать их разработку.

– Какого рода залежи?

– Такого рода, который требует строжайшего соблюдения тайны от всех участников, потому что, если известия просочатся за границу, это может серьезно навредить интересам Компании. Прежде чем я расскажу вам подробности, необходимо убедиться, что вам можно доверять.

– Если поручение настолько важное, почему вы выбрали именно меня?

– Потому что вы – честный и работящий человек. Увы, у нас в форте полно сплетников и лодырей, но я вижу, что вы сделаны из другого теста.

– Вы мне льстите.

– Я говорю сущую правду.

– То, что вы умеете разговаривать с эскимосами, тоже очень полезно, – говорит Шоу. – Неподалеку от места, куда мы направляемся, есть поселение туземцев, и, чтобы добиться успеха, нам понадобится завоевать их доверие.

– Так что, как видите, вы обладаете и умениями, и личными качествами, которые нам нужны, – добавляет Нортон. – Но, как я уже говорил, мы хотим убедиться, что можем рассчитывать на ваше молчание, прежде чем сообщить подробности.

Нортон умолкает, но продолжает пристально смотреть на Хирна, словно пытаясь силой мысли заставить его выдать какую-нибудь доселе скрытую слабость. Хирн, угадывая его намерения и чувствуя себя менее скованным под действием вина, смотрит на него в ответ властно и невозмутимо.

– Не люблю сплетничать, но если хотите, чтобы я поклялся молчать, то пожалуйста.

– Достаточно будет, если вы просто дадите нам слово.

– С удовольствием даю.

– Вот и хорошо.

Движения Нортона обретают торжественную плавность. Он открывает ящик стола, достает камень, принесенный Паттерсоном, кладет его на стол и разворачивает мешковину. Потом протягивает Хирну увеличительное стекло и указывает на желтые прожилки.

– Можете посмотреть сами, о чем идет речь, – предлагает он.

Хотя Хирн еще молод, ему лишь недавно минуло тридцать, в жизни ему уже довелось видеть достаточно разочарований, чтобы с осторожностью относиться к любым новым попыткам вызвать у него воодушевление. Поэтому, беря в руки стекло и глядя на камень, он не желает удивляться, но все же невольно удивляется.

Он разглядывает камень, на секунду откидывается на спинку кресла, приоткрыв рот, потом снова наклоняется вперед и начинает изучать камень внимательнее.

– Вы уверены, что он настоящий?

– Уверены.

– Кто принес его?

– Скупщик, получивший его от индейца. Он рассказал, что камень был найден на Бычьем озере в Бесплодных Землях, в двух днях пути к северу от Белой реки.

– А если этот Скупщик соврал?

– Мы долго и подробно расспрашивали его, поэтому не думаем, что он лжет, а учитывая редкость и ценность награды, рассудили, что лучше проявить смелость и попытать счастья, чем колебаться и осторожничать.

– Компания знает?

– Уильям Локи, губернатор в Йорке, уже знает, а правление в Лондоне узнает, когда туда вернется следующий корабль с припасами. Что касается остальных, то вы отправляетесь на север на поиски медной руды. Если правду узнают посторонние, о порядке в форте можно забыть, поэтому лучше придерживаться этой выдумки.

Хирн трет пальцем сверкающие желтые прожилки, с трудом удерживаясь, чтобы не лизнуть их языком.

– Есть в этом какая-то странная красота, – говорит он. – Никогда подобного не видел.

– В самом деле. И, если верить Скупщику, там на севере таких камней много.

Нортон умолкает, давая Хирну возможность осмыслить эту прекрасную новость, потом берет лист бумаги из стопки, лежащей на столе, и протягивает ему.

– Прошу вас прочитать и подписать, – говорит он. – Если вы согласны присоединиться к нам, мы предлагаем твердое вознаграждение в двадцать фунтов сверх обычного годового жалованья. Половина сразу, половина – по возвращении.

Хирн читает контракт и подписывает его. Он понимает, что может попросить и больше, фунтов тридцать или сорок, и Нортон с Шоу, скорее всего, согласятся, ведь они уже открыли ему тайну и отступать поздно. Но решает не испытывать судьбу, потому что в этот момент, в момент принятия решения, думает не столько о добыче, сколько о великом приключении, которым станет ее поиск. Для него сам поиск значит намного больше, чем его объект, ибо, будучи организован тщательно и осмотрительно, при удачном раскладе избавит его от хандры и придаст утомительным зимним дням смысл и интерес, отсутствие которых столь болезненно. Он не уверен, что план Нортона приведет к успеху. Даже если Скупщик сказал правду, во время такого долгого и трудного путешествия могут не заладиться сотни вещей. Но, ждет их успех или нет, это предприятие означает движение хотя бы к какой-то цели, новые надежды и ожидания, а не бессмысленное хождение по кругу на протяжении месяцев по одной и той же наезженной колее.

Хоть сделка для него и не слишком выгодна, выйдя на стылый заснеженный двор после того, как контракт подписан, скреплен печатью и убран в стол, Хирн испытывает то кружащее голову предвкушение, которое посещало его в прежние дни перед каждым новым плаванием, когда корабль отдает концы и поднимает якорь. Это знакомое, но уже почти забытое чувство отрыва от земли, превращение надоевшей определенности в новые возможности далекого и неведомого будущего, захлестывает его, кружась и пенясь, словно зеленые волны могучего прилива.

Глава 3

Дэниел, отец Тома Хирна, был столяром и обойщиком в Халле, уважаемым человеком, достаточно дальновидным и состоятельным, чтобы выучить обоих своих сыновей в старой школе при церкви на Саут-Черч-Сайд рядом с рыночной площадью. С раннего детства все считали, что Том, закончив учебу, пойдет по стопам старшего брата Айзека и станет подмастерьем в мастерской отца, а Дэниел Хирн втайне гордился и радовался, что, когда придет время уйти на покой после долгих трудов, оставит после себя двоих умелых преемников, которые продолжат его дело. Однако, когда Тому исполнилось пятнадцать и пришла пора отложить перо и бумагу и взяться за долото и пилу, он, несмотря на самые искренние старания, так и не стал хорошим работником. Не дурак и не лодырь, он был послушным сыном и изо всех сил старался выполнять каждое поручение как положено, но вскоре стало ясно, что у него от природы нет способностей к столярному делу, и то, что его брат и другие работники, казалось, схватывали на лету, почти по наитию, ему приходилось показывать и объяснять по несколько раз, прежде чем он хотя бы немного начинал понимать.

Примерно в то же время, когда он со смирением осознал пределы своих возможностей как ремесленника, Том Хирн стал все чаще уделять часы, свободные от ежедневного труда, чтению книг и все больше увлекался религией. Каждое воскресенье его семья ходила в церковь Святой Троицы, платила десятину и молилась. Ребенком Том никогда не подвергал этот обычай сомнению, но по мере перехода от юношества к взрослой жизни, начав читать и предаваться глубоким размышлениям, он увидел в Евангелии и послании Христа не приятное дополнение к шумной и благополучной жизни, а скорее призыв отвергнуть все это ради решения более глубоких и насущных проблем души. Во время вечерни, сидя при свете свечей, глядя на бледные крупицы опилок, усыпавшие его ботинки и штаны, чувствуя, как болят мышцы после дневных трудов в мастерской, слушая, как голоса хора взмывают и парят в воздухе, он чувствовал в груди странную смесь страха и радости, как будто мир, дав трещину, открывал ему не то же, что видели другие, а свою истинную сущность. Не раз, становясь на колени для молитвы, он начинал дрожать, и к глазам подступали слезы от внезапно нахлынувших новых переживаний и растущего острого и ясного ощущения вездесущего величия, непознаваемого и неописуемого.

Поначалу эти чувства приводили Хирна в смятение. Он понимал, что чем-то отличается от своих друзей, которые с первых шагов зрелой жизни с готовностью бросались навстречу мирским удовольствиям и тревогам, но не знал, что эти отличия означают и куда могут его привести. Лишь когда молодой викарий Уильям Кэр обратил внимание на его растущую набожность и, проявив к нему интерес, стал вовлекать в разговоры после молитв, а потом одалживать книги и памфлеты, Хирн начал представлять себе, что его жизнь может пойти по совсем иному пути, чем тот, который отец предначертал ему с самого рождения. Но и после этого понадобилось еще полтора года усилий в мастерской, раздрая в голове и ночного самокопания, медленного чтения и долгих дебатов с Уильямом Кэром о природе и обязанностях истинно христианской жизни, прежде чем Том Хирн набрался смелости и уверенности однажды вечером, когда вся семья собралась в гостиной, объяснить родителям, что вместо профессии столяра, к которой они готовили его, хотел бы подготовиться к посвящению в духовный сан. Поначалу отец злился и досадовал, обвинял его в сумасбродстве и неблагодарности, и лишь после долгих упрашиваний и мудрых и нежных слов жены успокоился и понял, что, хоть он и никогда не думал о духовной карьере для своего сына, появление священника в семье могло бы стать поводом для гордости и даже принесло бы ему известность в городе.

В конце концов, после долгих задушевных разговоров и переговоров, включая переписку с епископом и бывшими наставниками Уильяма Кэра в Оксфорде, в семье решили, что для подготовки к ставленническому экзамену Том отправится на три года в Йорк, где будет жить и учиться у преподобного Мэтью Тейлора, слывшего не только корифеем богословия, но и добросовестным и усердным священником. Там, под руководством Мэтью Тейлора, вера Тома Хирна стала еще более истовой. Чем больше юноша читал и понимал Священное Писание и историю Церкви во всех ее многочисленных формах, тем больше в нем крепла уверенность, что он выбрал правильный путь и никакая сила в мире не сможет увести его с этого пути. Яркие неземные ощущения, которые он впервые испытал во время вечерней службы в церкви Святой Троицы, сменились более умеренным, но постоянным ощущением благодати и блаженства, и нередко, занимаясь повседневными делами, будь то помощь в церкви, посещение прихожан или учеба в уединенной комнате на чердаке, Том Хирн ощущал текущую сквозь него любовь Господню, чистую и нежную, словно лучи утреннего солнца, проникающие сквозь яркие стекла витражей.

Хирн прожил в доме Мэтью Тейлора уже почти два года и стал почти что членом его семьи, знакомым всем прихожанам церкви Святого Катберта, когда произошли события, поколебавшие, а потом и вовсе разрушившие веру, которую он уже начинал считать великой и несокрушимой. Однажды утром из дома пришло письмо с известием, что его мать и младшая сестра Эстер, которой было всего девять лет, внезапно слегли с лихорадкой и врачи не уверены в их выздоровлении. В тревоге он поспешил на ближайшем дилижансе в Халл, но, прибыв к дому на Блэкфрайаргейт, узнал, что опоздал. Вид их тел, лежавших рядом на невысоких кроватях, словно две надгробные статуи, с ввалившимися глазами и серыми губами, неподвижные и безжизненные, ужаснул его. Почти столь же ужасен был и вид его отца. Обычно крепкий и энергичный, он обмяк в кресле, закрыв лицо руками, и со вздохами и стонами жаловался на жестокость судьбы. Позднее в тот же день брат отвел Тома в сторону и рассказал, что произошло – как быстро и безжалостно налетела болезнь и как врачи, несмотря на все усилия, оказались беспомощны.

– Не понимаю, Том, – сказал Айзек. – Что-то здесь не так. Зачем Господу забирать их так внезапно?

В смятении Хирн не мог ничего сказать, но, снова взглянув на брата, понял по выражению лица и по жалобному и умоляющему взгляду, что вопрос в самом деле его волнует и что Айзек жаждет получить от него ответ.

Весь остаток времени в тот свой приезд, в период до похорон и в долгие дни после, когда друзья и родные в траурных одеждах навещали дом и боль утраты то отступала, то снова накатывала по мере того, как они забывали о своем горе, вспоминали снова и вновь то забывали, то вспоминали, словно ходя в оцепенении по кругу, Том Хирн старался, как умел, играть ту роль, которой ждали от него брат и отец. Он покинул дом, порвав с семейной традицией, и посвятил себя духовной жизни, поэтому теперь, в час беды, несмотря на молодость, они видели в нем естественного утешителя. В моменты, когда горе и смятение становились невыносимыми, именно к нему они обращались за ободрением и мудростью. Преподобный Хорсфилд, пастор церкви Святой Троицы, советовал им не терять веры и не впадать в отчаяние, но его слова, пусть и сказанные из лучших побуждений, оставались всего лишь словами. В то же время Том, как ему не раз говорили, был живым свидетельством того, что даже среди несчастий такая вера возможна.

Хирну было всего двадцать, он еще не принял духовный сан, и нести на своих плечах свалившийся на него груз было нелегко. Но он взял его на себя с готовностью, даже с гордостью, и лишь позднее, вернувшись в Йорк и попытавшись снова вести привычную жизнь в трудах, молитве и учебе, он осознал, что, играя роль, притворялся намного более уверенным, чем был на самом деле, и, пользуясь верой всего лишь как инструментом, настолько истощил ее запас, что уже не мог обрести в ней то утешение, которое давал отцу и брату. Вернувшись в комнату на чердаке, снова открывая книги и читая строки, которые прежде казались такими дорогими, трогательными и бесконечно мудрыми, он, к собственному смятению, видел в них лишь хрупкие построения, призванные скрыть ужасные истины о человеческих страданиях и смерти.

В то же время, когда его вера начала постепенно слабеть и рушиться, пришла новая волна скорби по матери и сестре, намного более сильная, грозя захлестнуть его с головой. Мысль о том, что их невинные жизни растворились во тьме, ошеломила и испугала его, и он не мог найти оправдания ничтожности и бессмысленности такой судьбы. По мере того, как оба этих чувства – сомнения и скорбь – складывались вместе и усиливались, он совсем упал духом и начал погружаться в меланхолию. Столкнувшись с явным и грубым фактом смерти и не имея возможности укрыться за непроницаемым щитом веры, он не видел в собственной жизни ни ценности, ни смысла. Простые радости и удовольствия больше не трогали его, и, хотя Том и продолжал исполнять обычные обязанности, навещая больных и работая с детьми в воскресной школе, все чаще он ощущал себя самозванцем и шарлатаном. Вместо того, чтобы по вечерам ложиться спать или читать книги, он часами бесцельно бродил по городу или лежал в постели, разглядывая тени на потолке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Металлические подставки для поленьев в каминах. – Здесь и далее примеч. перев.