Сказ про то, как Баблуха добро несла

Первым делом объявилась в помощниках некая девица Жанна, которая сразу смекнула, какую пользу может поиметь от Светкиного христолюбивого предприятия. Да что тут гадать – ведь деньги и посылки шли теперь Светке караванами, в том числе и от лохов заграничных, кои пребывали в священной уверенности, что их еврики, доллары и тугрики идут на помощь скопинским старичкам, а не в блогерские широкие карманы. Нашлись, конечно, подлюки женского пола, хейтеры на диванах, которые стали написывать в комментариях, что Светка и Жанка просто удачливые ворюшки, которые напали на золотую жилу и имеют всех доброхотов, как фраеров последних. Да и в самом Скопине кое-кто шептал, что народ русский и нерусский просто дурак, раз кормит двух шалашовок и прохиндеек, когда место их законное в тюремной самодеятельности, а не у дармового корыта. Обыватели навешали обеим блогерицам обидные клички, которые вскорости прицепились к ним, словно блохи к бродячей шавке: стала Светка прозываться Баблухой, а Жанку перекрестили в Жабу, отчего у обеих новопосвящённых по первости случилось словесное и физическое недержание, а на людях матерщина и угрозы всех клеветниц определить в каталажку. Но хейтеров это только раззадорило, и скоро до Баблухи и Жабы дошёл слух, как их честят в родном городе. Было это совсем уж обидно, ведь прозывал их кое-кто из местных Коблой и её Шоблой.

Особенно от срамных слухов ярилась Баблуха, которая в обиде могла и зашибить какого-нибудь оскорбителя. Зная этот её изъян, Жаба всегда пребывала в состоянии повышенной готовности, потому что была в сто крат хитрее и подлее Баблухи.

Земля слухом полнилась, и дело богоугодное расширялось, подогреваемое восторгами целой армии Баблухиных обожателей и щедрыми донатами от простофиль. Баблуха окончательно уверовала в дерзкую свою звезду и сияла от гордости, аки мятный пряник средь ситников. Уже не хотела она быть столбовою дворянкой, а желала слыть царицею морскою. Но для такого коленкору должна была возгореться на Баблухином канале особо яркая звезда – такая звездища, от которой секта свидетелей Баблухи исходила бы на кипяток от восторга.

***

Пока суть да дело, Баблуха привычно рассекала по Рязанщине, ища очередных чудил для своего цирка. Попадались пока сплошь какие-то блеклые снетки да краснопёрки, а настоящая золотая рыбка пряталась до поры до времени под корягой. Не было ей резону объявлять себя, не приценившись полностью к Баблухиным дурацким талантам.

Отыскала Баблуха в самом Скопине чудилу редкую, но уж больно ленивую и склонную к фантазиям. Прозывалась чудила Любою и жила с матерью в зачуханном домишке, окружённом из-за редкого безделия хозяек зарослями выше человеческого роста. Такая дикость и бесхитростность в вопросах быта особенно приглянулись Баблухе. Она сообразила, что в этом бунгало рады будут любому подаянию, а снимать здесь есть что, потому как Баблухины обожатели страсть как любят подобных персонажей.

«Быть добру!» - проорала Баблуха по привычке зычно, не дав никому в избе опомниться и приготовиться к обороне.

- Как живёшь, Люба, и чего тебе больше всего хочется? – вопросила она Любку участливо.

- Ой, да так сразу и не скажу, - раздумчиво протянула врушка, напустив на себя жеманного флёру. – Да много чего надо. Вот хотя бы окна новые поставить и котёл заменить. Дом зимой выхолаживается из-за сквозняков, так что приходится нам в одежде спать, - продолжала она напирать на гостью и при этом чесалась обеими руками так яростно, как будто никогда в последние двадцать с лишком лет своей фантастической жизни бани не имела.

Баблуха обалдела от такого напора, но виду не подала.

- Котёл, значит, электрический у вас? – спросила она наугад.

- Да нет же, газовый. Мы газом обогреваемся, - поморщилась Любка страдальчески, но форс продолжала держать. – Только сейчас у нас газа нет… и электричества тоже.

- Почему нет?

- Долг у нас по газу небольшой, вот и отключили всё, - сообщила страдалица, вертя головой и вращая лупатыми очами, которые двигались у неё по своим орбитам в разные стороны, вопреки законам физического бытия.

- Вот оно как бывает! – попыталась Баблуха объяснить самой себе нестыковки в Любкином быте, замызганном до черноты. – Так может быть, холодно-то у вас не из-за сквозняков, а потому что газа нет?

- Может быть, - согласилась Любка неохотно.

- Да и темновато у вас, как я посмотрю. Вот отмыть бы здесь всё, вплоть до потолков, тогда не так мрачно было бы, - попробовала Баблуха намекнуть Любке на уборку.

Тут Любка особенно яростно завращала глазищами. От внезапного осознания надвигающейся угрозы у неё случились непроизвольный кашель и подёргивания обеих ног.

- Да как здесь мыть-то я буду? – ответила она с вызовом. – У нас воды в доме нет.

- В доме нет, а во дворе?

- И во дворе тоже ни колодца, ни колонки. Я в конец улицы хожу за водой. А много ли её нанесёшь в вёдрах из такой дали?

- Так воду-то почему нельзя во двор провести?

- А кто его знает почему, - ответила Любка уже с явным раздражением. – Нельзя, и всё тут. Я не знаю!

- Да-а, - протянула Баблуха с печалью, про себя радуясь ожидаемым щедрым сборам на Любкин обиход, - тут работы невпроворот. Но ничего, поможем! Подписчики, думаю, откликнутся на такую вашу беду. Надо помочь обязательно. Быть добру!

- Быть добру! – подтвердила Любка, но теперь уже с удовольствием.

«Да куда ты денешься теперь от меня, - читалось в Любкиных мышиных глазёнках, сжатых до упору от хитрости. – Ишь нашла бесплатный театр. Будешь теперь ты у меня на побегушках!»

Невдомёк было Баблухе, на какие такие доходы вообще проживает этакая бездельница со своей растерянной маманей. Любаня каждый раз выдавала новую версию своей несуществующей рабочей биографии, и каждый раз дело заканчивалось жалобами на то, что им обеим еле-еле на хлеб хватает, не говоря уже о других продуктах, без которых человеку сложно обойтись. Маманя однажды, по простоте душевной, поведала Баблухе, что половина её горемычной пенсии уходит на погашение кредитов, которые повесили на неё какие-то добрые люди, и платить ей ещё долго. Любка зло зыркнула на маманю, которая так простодушно раскрыла одну из главных семейных тайн, но смирилась с неизбежным и врать про тайные свои заработки временно перестала.

Однако вскоре мамка опять дала маху и проболталась про большее зло из Любкиной биографии: оказалось, что дщерь её непутёвая сама дважды мать, но детей у неё забрали по суду из-за тунеядства и склонности к весёлой жизни.

Баблуха, однако, новостью этой не была шокирована и продолжила донимать тунеядку расспросами о личной жизни: «Люба, а муж к тебе скоро приедет?»

Любка и не вспомнила, что в прошлый Баблухин приезд наврала ей о муже, который почему-то живёт вдали от неё сразу в двух столицах империи, и выдала как по-писаному, глазом не моргнув: «Учится он сейчас, но скоро приедет».

Так она и не явила супруга волнующейся Баблухиной подписоте, зато вопрос этот, хотя и повис в воздухе, всё же подогревал интерес к Любе. А она уже держала нос по ветру, поняв всё про Баблухиных почитателей, и каждый раз сочиняла новые истории про мужей, друзей, любовников и собутыльников, которые иногда забредали к ней на огонёк, но от камеры Баблухи неизменно увёртывались, не желая обнаруживать себя.

Интерес к личной Любкиной жизни постепенно сошёл на нет и вскоре перетёк к вопросам сугубо бытовым, решение которых по-настоящему её волновало, потому что мама её, несчастная Мария, умерла, оставив Любку одну в скорбной жизни.

Каждый раз, получая из рук Баблухи заветный пакет с харчами из «Пятёрочки», Любка не скрывала радости и принималась расчёсываться с утроенной яростью, так что гостей её, особенно Жабу, оторопь брала и заставляла держаться подальше в виду возможных заразных причин такого поведения. Жаба вскорости заявила твёрдо Баблухе, что ноги её больше не будет в Любкиной халабуде, поскольку она не желает лечиться от чесотки и других возможных прелестей и тем позориться перед врачами и общественностью. Баблуха же смирилась с неизбежным и заключила в уме, что можно Любку понять и не укорять в неблагодарности: ведь такую артистку больших и малых театров где ещё она сыщет?

***

Полку Баблухиных актёров обоего пола прибывало, но она желала большего; да, донаты росли, но росли, будь они неладны, и расходы на божьи эти души, которых приходилось нюхать и осязать практически бесплатно. Положение осложнялось тем обстоятельством, что коварная Жаба отказывалась посещать особенно вонючих актёров, блюдя своё телесное и душевное здоровье.

Срочно нужно было найти помощников, которые за здорово живёшь вынуждены будут таскать пакеты с провизией и мало-помалу участвовать в съёмках.

Отыскала она двух помощников, пребывавших по недоразумению в мужском звании. Один, по имени Владимир, проживал в лесу и вёл существование грязное и полудикое, отчего сразу понравился Баблухе. Он к тому же был с гонором и многое о себе понимал, потому сочинял кое-какие невнятные стишки о бренности и неприкаянности мира. Но одного он так и не понял, - на кой чёрт припёрлась к нему эта громкая баба мужицкого складу и что она ждёт от него? А баба и не горела желанием все карты открытыми держать перед обросшим пиитом. Послушала она стишки Вовкины и, чтобы заинтриговать подписоту, приклеила к нему звание поэта; для пущей же важности нашла у Вовки психическое расстройство и прописала ему, как психиатр с большим стажем, тяжёлую депрессию, от которой спасение он увидит только в общении с ней. Вовка же, от роду страдавший одной только ленью, а также презрением к быту и семье, согласился на сотрудничество и даже принимал от Баблухи провизию и подарки, чем подорвал у многих зрительниц веру в его тяжкие душевные страдания. И то сказать: будет ли человек, страдающий безмерно, сниматься в дешёвых сериалах и позориться на весь свет?

Второго кандидата в помощники и искать не пришлось. Вспомнила Баблуха, что имеется у неё в знакомцах одинокий инвалид, который рад будет любой известности и возможности ходить по гостям на правах соискателя божьей благодати. Звали его Алексей, и был он человек скромный и тихий, хотя и имел несколько незначительных недостатков, заключавшихся в неизменном хорошем аппетите и склонности оставаться на ночлег в чужих домах. Так то грехи невеликие, как рассудила Баблуха, и была в этом отчасти права.

Надо было и его как-то поинтереснее представить своей скудоумной секте, - потому однажды брякнула Баблуха, что Лёшка-то не просто инвалид, а божий человек.

«Я не одна пришла к вам, а с Алексеем Божьим Человеком!» - орала Баблуха, возникая на крыльце перед домом какой-нибудь бедной старушки или дедка, которые по бесправному своему положению не смели спросить благодетельницу, почему же и зачем этот рослый молодец вдруг очутился в святых угодниках. Ведь настоящий-то Алексий, человек Божий, как про него повествуют духовные писания, жил нищим и сирым и питался подаянием, не раскрывая ни перед кем знатного своего происхождения. Но Баблухе, равно как и её безмозглой секте, знать про это было ни к чему, поэтому новоявленный божий человек ел и пил за троих всегда и повсеместно, а иногда, хватив лишку, даже поучал хозяев жизни.

Такая бродячая жизнь Лёшеньке даже была по вкусу, поскольку не имел он ни семьи, ни друзей и во всём со временем стал полагаться на Баблуху. А та в ответ на его безотказность тоже не лютовала и даже выбила ему комнатёнку в общежитии на окраине Скопина.

Жили рядком, пели ладком и брали из посылок, присылаемых горемыкам рязанским, что хотели, потому как божьи люди только пред богом ответ иметь должны, а прочие им не указ.

***

В глухомани, меж озёрных низин, коими богата Приокщина рязанская, доживала свой горький век старушка Анна Андреевна вместе с сыном Славой - бобылём сорока с лишним лет.

Мужик он был добрый и рукодельный, да к тому же имел наружность приятную – светел был ликом и до невозможности синеок, как и матушка его. Но имел, к несчастью, одну особенность, от которой сам страдал безмерно и мать изводил. И мог бы Слава жить безбедно, промышляя пасечным делом и плетением разных корзин да сундуков, в чём был искусен, да вот беда – пил он горькую и махнул на жизнь свою обеими руками.

А уж как страдала от этой напасти Анна Андреевна, про то и сказать невозможно без слёз. Ведь она кровинушку свою, Славу, любила отчаянно, как только может мать сына любить.

На беду свою приветила Анна Баблуху, а та и рада была влезть в чужой дом со своим добром поганым.

- Ой, беда у меня, беда страшная! Как сына уберечь от напасти, не ведаю. Уж все слёзы свои я выплакала, да только толку нет! – пожаловалась она Баблухе, тоскуя от одной мысли о будущности сына. – Помоги хоть ты мне, Светлана Николаевна, спаси Славу!

- Об этом не печальтесь, Анна Андреевна, - заверила старушку обрадованная Баблуха. – Помогу, обязательно помогу!

О том не напрасно толкует народ, что верить всякому, кто обещает горы золотые и жизнь богатую, - всё равно что себе самому могилу копать. Да только человек на краю, пусть даже самый умный, за соломинку хватается.

Повадилась Баблуха в дом этот таскаться со своим дурацким указом, по углам камерой шарить да учить хозяев уму-разуму. Славу на камеру поучала, что надо мать уважать и вести жизнь трезвую, а сама на дне пакета с просрочкой магазинной прятала поллитровку для него, - чтобы, значит, соглашался он на съёмки и лишнего не высказывал.

Эти бомбы от Баблухиных щедрот приносили свои плоды: Слава был почти всегда весел и улыбался, встречая Баблуху, иной раз даже и шутил про то и сё ей на потеху.

Баблуха же в гостях свой умишко особо не утруждала, потому что утруждать было нечего, и с порога спрашивала хозяев всегда об одном и том же:

- А кошка где ваша, Анна Андреевна? На улице?

- Так нет у меня кошки, - удивлялась хозяйка, - никогда и не было. Не держу я.

- Печь-то топила уже? А Славик где? Не пьёт? Не обижает вас?

- Нет, трезвый Слава мой. По хозяйству сейчас занят.

- Это хорошо, что не пьёт. Вы ведь знаете, как я пьянство и безделье не люблю.

Слава, заслышав громогласную Баблухину речь, прибегал в дом, усаживался на лавку и дожидался бомбы из пакета.

Начинался спектакль на публику, и куры у мониторов или с телефонами в руках млели от Баблухиных сентенций о вреде пьянства и пользе семейной жизни, а Слава только улыбался, удивляясь тому, как ловко Баблушка врать умеет – талант-то семейный воровской, выходит, не пропьёшь!

Пыталась Баблуха женить Славу – то ли от нечего делать, то ли на себя, красавицу писаную, намекала – сразу и не разберёшь.

- Удивляюсь я, что ты всё один да один, - сказала она однажды. – Ты разве жену не хочешь?

- Я эрзя, меня любить нельзя, - ответил жених шутливо.

- Какой такой эрзя? Разве мы все не русские? – удивилась Баблуха.

- Кто русский, а кто и нерусский. Мы, рязанские, исконные эрзя, ты разве не знаешь? Рязань и есть эрзя, народ у Оки налёживал боки. Про то всякий у нас знает.

- А я вот и не знала, - призналась Баблуха, искренне удивлённая. – Кто такие эти эрзя, впервые про них слышу.

- Эрзя зовутся не зря. Мы древнее русских-то будем, и вера у нас своя.

- Вера у нас одна – православная! – возопила Баблуха в праведном гневе. – Вера во Христа, и Христос наш спаситель!

- Чего ты надрываешься-то так? Хочешь во Христа своего верить - верь, кто тебе мешает? Мне ни Христос, ни кто иной жить не мешают, да и бог с ними, - заключил Слава.

Баблуха от возмущения все слова праведные забыла и только вращала пустыми глазёнками без всякого смысла, а Слава курил самокрутку и потешался. На что ему жениться, ему и одному неплохо. Попадётся в жёны такая дура, да не дай бог, - ведь с последнего умишка съедешь, а никто и не поможет в той беде, потому как во всякой домушке свои погремушки и кому какое дело до тебя.

Минули две зимы и два лета, и Анна Андреевна занедужила от житейских тревог, отчего вскоре умерла. Слава тосковал по матери сильно – очень он её любил. Он утратил единственную в жизни своей неприкаянной привязанность и совсем сник, а потому привычно потянулся к горькой подружке.

А что Баблуха? Она смалодушничала по своему обыкновению, бросив Славу на растерзание демонам. Что ей было делать в опустевшем холодном доме, кого снимать там? Ведь знала она прекрасно, - добрые люди донесли - что Слава от отчаяния запил и вот-вот вслед за мамой на небеса отправится. От таких передряг Баблуха пряталась и выжидала конца, не говоря ничего своей пастве. Тратиться на чужое горе охотников нет, а ей и подавно этого не хотелось.

Однажды сам Слава позвонил ей, но с какой просьбой, про то никому не было ведомо, хотя нетрудно догадаться. Баблуха нехотя приехала, прихватив с собой на всякий тяжёлый случай подмогу – подружку Любу, которая дома своего не имела и жила у неё из милости и за помощь по хозяйству. Люба не смела отказаться, хотя и трусила отчаянно, зная по опыту, до чего могут дойти в беспамятстве и страдании пьющие мужики.

Последние то были съёмки в жизни Славы. Он ждал чекушки и доброго участия, а Баблуха по быдляцкой своей привычке стала шарить камерой по дому, ржать во весь голос, словно жеребец, и учить тверёзой жизни. Быстро выкатилась она восвояси, дав понять хозяину, что христианская её миссия окончена и кина больше не будет, потому как электричество кончилось.

Слава вскоре после съёмок воссоединился с мамой, и Баблуха больше не вспоминала о нём. Как и когда упокоилась его душа, никто не ведает, и только из сухой полицейской сводки кто-то узнал, что житель одного рязанского поселения найден бездыханным в своём доме.

Бойтесь змеиной Баблухиной доброты, синеокие мужи рязанские, ибо когда не нужны станете, она поможет упасть, а подняться вы уж не сможете!

***

После этого случая Баблуха зареклась связываться с мужичьём, которое ещё в физической силе пребывает и вполне может дать оскорбительный отпор. Зачем рисковать, хватит ей и бабок немощных, которые еле ползают. Таких нашла она с добрую дюжину в селениях близ Скопина и только успевала бегать от одного вдовьего стола к другому, и всякая опекаемая встречала её и Жабу с улыбкой и угощениями немудрёными, а то и с рюмочкой.

«Одинокие пенсы – оно, конечно, лучше всего продаётся, но и семейных, на которых куры слетаются смотреть, обходить мне не след», - размышляла Баблуха, уязвленная последним смертным случаем.

Давно она присматривалась к семейной паре, проживавшей в деревеньке на отшибе. Они жили так, словно их ещё в перестройку со всех счетов списали, - но в сих рязанских пасторалях это обычное дело. Живут же как-то старички, а как живут, про то только дух святой ведает, а властям знать ни к чему.