Непрочное небо

Ида Лабен

Непрочное небо

© И. Лабен, тексты, 2026

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2026

Севастопольские мотивы

Спаси и сохрани

За веру и любовь, за доблесть, честь и совестьСпаси и сохрани, спаси и сохрани!В. СалтановаСпаси и сохрани стальное благородствоСердец, бульваров, стен, музейной тишины,Спокойных крейсеров, проворных миноносцев,Цветенья миндаля в преддверии весны,Отвагу, что века крепчала и не гнулась,И стала как кристалл – прозрачная на свет,Нахимова, его усталую сутулостьПод тяжестью эпох, прозрений, эполет,Блестящую в ветвях округлость Панорамы,Булыжник мостовых и склянок перелив,Незримые уже следы отца и мамы,Прозрачность базилик и серебро олив,Огонь осенних роз и тайны старых улиц,И амфоры в пыли, и дальние огни, —У нынешней черты, когда миры схлестнулись,Спаси и сохрани, спаси и сохрани.

Город

А какого мне счастья, какой мне еще любви,Если вижу твои берега я, закрыв глаза,Если путь мой полынью холмов твоих перевит,Если так и живу я, главного не сказав,Ибо главная суть – изгиб твоих берегов.Горизонт не пуст – сторожит его равелин.Город, в тебя спешу я лестницами вековВ своих снах и яви. Ты, Город, всегда один.Для того и разлука, наверно, с тобой дана,Чтобы лучше видеть с годами, издалека,Как в ночи над руиной собора стоит луна,Светит в море точка сигнального огонька.Да и я понимаю теперь, для чего нужна:Я певец твой, во сне идущий на твой призыв,Я птенец твой певчий, я голос, зурна, струна,Я поющий стебель, отвод от твоей лозы,Я пунктир и память, провал, цезура небытия,Я тоска по дому, я боль надлома, семит, номад,Я пылинка раскопа, былинка полыни – я.И когда я иду вперед, то иду назад.

Лестничное

От тебя наследуя бестелесность,Бухтами разомкнутый окоем,Я зависла в зыбком сплетенье лестниц,В хрупком междумирии голубом.Мой корабль, бесплотно парящий город,Вертоград превыше земных преград,Лестницы – твой рвущийся вверх рангоутНад зияньем призрачных карронад.Ярусы домов – нависанье палуб,Нижняя целует волнам хребты,Подбегая лестницами к причалам,К морю наклоняется с высоты.Кружева перил и полет пролетов,Светотень акаций и миндаля,Сквозняки аркад, гулких скал пустоты,И почти бесплотна внизу земля.Грань могучих вод и притихшей суши,Что дано тому, кто рожден на ней?К соли придышаться да ветер слушать,Шепот парусов, голоса теней.

Изгибы бухт

Изгибы бухт – почти черты лица:Что видел в детстве, помнишь без конца.Привычным стал изысканный недуг —Опять хочу увидеть акведук,Услышать скрип колонки, плеск водыВ тени маслин серебряно-седых,А дальше, обращая время вспять,Овраг внизу увидеть и узнатьВ полыни и репьях, а не стадион,И дом, что неизменен с тех времен.Чугунную ограду – кружева —И лестницу, что все еще жива,И тот чердак, с которого видныВсе крыши Корабельной стороны,И кривенький расшатанный сарай, —И память, перелившись через край,Воспоминаниям утратит счетИ в море бесконечное впадет.

Центральный холм. Зима

Кто не родился здесь, тот не поймет, чем же держитСкудная эта земля, ограненная морем.Светлана ГалсУже черны на Городском холмеШтрихи деревьев – все идет к зиме.А сквозь штрихи белеет Третья школаПятном муки чистейшего помола.Тотлебен – с поседевшей головой:Нежданный снег упал на бронзу с неба.А там, на горизонте, где синело,Уже простилось море с синевой.Твоя зима пройдет без белизны,Ну, разве ненароком снег сорвется,Как в эту ночь, а так сухим колодцемТы простоишь под ветром до весны.По опустевшим улицам холмаПогонит он в тоске стручки и листья.Лишь иногда окрасит их зима,Случайно прикоснувшись белой кистью.Когда внизу поднимет шторм волнуИ захлестнет безлюдье сонных пляжей,И, криком разрезая тишину,Взовьется чаек бдительная стража,Пустынный холм все так же будет спатьПод музыку немого разговора —Сквозь вечность, тишину ее и гладь —Великих адмиралов и Собора.Кто не родился здесь, тот не поймет.А тот, кто выпал из гнезда незрелым,Вернется мыслью. Скоро Новый годОпять.Тотлебен припорошен белым.

Херсонесский мост

Помнишь, там был Херсонесский мост —Холод сквозных перил?Прошлое тянет за мною хвостПамяти, лет, могил.Тяжестью тянет, и неспроста,Гонит к родным местам.Нет, я не помню того моста.Он меня помнит сам.Хоть я тогда и не родилась,В сутолоке временЕсть между нами тайная связь —Не отпускает он.Стынет под взглядом печальных звездВ вечности ледянойТот довоенный разбитый мост,Мост между мной – и мной.

Братское

Лежащее по ту сторонунезамерзающих вод,где сосны – тихие, черные —и пирамидальный сводчасовни вдали над пустошьюотовсюду видныи суетой не глушатсявыдохи той войны.Потрепанные надгробия,кириллицыны рубцы.Тут все чины и сословия —смиренные храбрецы.Курган с забытыми тайнами —их вечный несданный фронт —глазами бойниц печальнымисмотрит на горизонт.В бою стояли как братья —так и сошли в Аиднепобежденной ратьюпод россыпь крестов и плит.

Пятый бастион

Серый камень в каплях кровяных —Льется, льется дикий виноград:Как подтеки крови, у стеныКрасные трилистники висят.Осени багровая канваПамять обрамляет, а вдали,К горизонту, видимы едва,В ярком море тают корабли.Серый камень, кружево оград, —Вяжет память терпкий узелок.Льется кровью дикий виноград,Словно мякоть времени и сок,Капая, сгущаются в настой,В вековой венозно-темный сплавАлых революций, бурых войн.Кап-кап-кап, – стучит везде, – кап-кап!С этим звуком свыкся бастион,Проницая ночью, как в ответИздает земля железный стонТам, где проступил багровый след.Но из века в век, из года в годСлед кровит – стереть его нельзя!Дикий виноград ползет, ползетВдаль – кровоточащая лоза.

Пилигрим

Мои мечты и чувства в сотый разИдут к тебе дорогой пилигрима…У. Шекспир, пер. с англ. С. Я. МаршакаМой календарь еще не перелистан —Сон мне не зря обещал,Что возвращусь я на Графскую пристань,Старый дощатый причал.Портик сквозит колоннадой граненой,Бьется о сваи вода.По неизвестным вселенским законамДух мой приписан сюдаИ возвратится тропой пилигримовТысячи, тысячи раз!Млечный прожектор, бессменный Нахимов,Город, где я родилась,Площадь, а рядом шумит неустанно,Горе смывая, прибой,Листья резные теряя, платаныШепчутся между собой,Тени фонарные движутся ломко,И, пробираясь по ним,Плечи ссутулив под ветхой котомкой,Молча бредет пилигрим.

Вальс Матросского бульвара

Светлане Галс

Свечки бледных кувшинок текут по стеклуВодяному в овале старинном —Там, где гипсовый мальчик склонился к веслуИ блестит под луной серебрином.В лоне летнего сна цепенеет бульвар,И прохожий готов потерятьсяОт иудина дерева розовых чар,От мерцающей пены акаций.Ностальгии и тайны прозрачная смесьТут отвешена щедро по-царски.Это вотчина снов. Ты бываешь ли здесь,В этом призрачном месте, Казарский?Твой безудержный бриг возвратился, уставОт боев, но увенчан победой,И прорехи зияли в его парусах,Протекая потоками света.А на мне навсегда отпечатался следПоражений в пути. Я не воин.И домой возвращаюсь, увы, без побед,С длинным перечнем ран и пробоин.Все петляет дорога, виток за витком,И когда добреду, непонятно.Ждет бульвар. Истекает луна молоком,Оставляя прозрачные пятна.

Межсезонье

Полувздох, полусвет межсезонья…С. ГалсО, мне бы туда, в межсезонье,В провал облетевших аллей!Пройтись бы голодной ладоньюПо ржавым крестам якорей.Увидеть с бульвара, где пусто —Один под зонтом пешеход, —Как вниз по мощеному спускуПромокший троллейбус ползет,Как в лужу с усталой софорыСтручки, рассыпаясь, летят,Как тускло мерцают БомборыОкошками кривеньких хат.О, мне бы на стылую площадь —Я помню как будто вчера,Как ветер платаны полощет,Как горько гудят катера,Как, воплям суденышек вторя,Вздыхает от их кутерьмыИ ждет нелюдимое мореСвоей одинокой зимы.

Миндаль

В этом марте опять без меня на бульваре миндаль расцвел.Сладко пахнет – и пчелы гудят в вышине, наполняя слух.Узловатой неверной тенью зацепился на склоне ствол.Под обрывом изгиб шоссе повторяет извивы бухт.Лепестки заметают редут, налетая, как поздний снег.Где тропинка, петляя, вилась, склон зарос молодой травой.В эполетах зеленой бронзы Тотлебен смотрит поверхСуеты современности. Долу клонится ствол кривой.А стемнеет под вечер – когда канут в море следы зари —В амальгаме агатовой вод и небес огни задрожат.Лабиринтами узких улиц обозначатся фонари,Тьму разгонят в провалах лестниц и пустотах ночных аркад.Глажу выгнутый ствол, улыбаясь гудящей юной пчеле.Ты укроешь меня светотенью, наклонишься, храня мой сонВ каменистой, сухой и чистой, бесконечно родной земле,Там, где память, ярость и боль затихают под говор волн.

Херсонес. Колокол

Невидим колокол ночной.Доносят редкие ударыПорывы ветра за стеной.И, просыпаясь от кошмара,Я каждый раз хочу найтиГраницу между сном и явью,Но мне ее не перейти,Не потеряв на переправеЧего-то, что древней меняИ остается под завесой,Чего уже не помню я,Но знают камни Херсонеса —Тот ноздреватый известняк,В нем время вымыло пустоты,Как и во мне. Неровен шаг,И тщетна памяти забота,Но этот колокол в ночи —Как одинокий голос моря:Он никогда не замолчит,Туману вторя, шторму вторя,Взывая к пенной сединеПолынных круч, к молчащим скалам.Зовет меня – ведь я пропала.В глухой ночи звонит по мне.

Катер

Как ветер играет, смеясь,Сатиновым платьем!Слепящая пенная вязь,Одышливый катер.Учкуевка там, в стороне,Жарой воспаленной,И солнце играет в волне —Зеленой, зеленой!Подросток, черна и худа,И кисть виноградаВ руке зелена, как вода,Вкусна, как прохлада.Мотора усталого гул,Подружки в обнимку,И розовость мыса Лукулл —Туманной картинкой,И палуба – крепкая твердь,И бездны не видно,И так далека еще смерть —И так безобидна!

Лабораторное шоссе

В марте 1944 года фашистскими оккупантами было разгромлено севастопольское подполье.

Памяти В. Д. Ревякина и членов его подпольной организации

Лабораторное шоссе скользит меж гор в извивах балки.По склонам домики, просев, глядят таинственно и жалко.Моя печальная земля, ступенек ноздреватый камень.Пылятся в дымке тополя, светясь белеными стволами.Пестрят сквозь пряди дерезы косые ветхие калитки.Предощущение грозы – тут времени границы зыбки:Еще зловещий ток войны течет в земле и будит раны,Плоть Корабельной стороны в крови Малахова кургана.Кривые улочки Бомбор – камней стоглавая аскеза.С героем погибает хор под скрежет ржавого железа.Смотри, покуда хватит сил, – везде оставленные знаки.Здесь под конвоем уходил в ту ночь туманную Ревякин.Смотри, он перешел порог, – он знал уже, что без возврата.Пора – свое взыскует Рок, заплечный кредитор солдата.Калитка скрипнула вдали – прокрались тени вдоль сарая.Еще кого-то увели, еще кого-то… Тьма сыраяМазнула мокрым по лицу и на губах осталась солью.Кончался март, и шло к концу по мертвым улицам подполье.

Морская осень

Ты видела в окно волну,Вдыхая соль морского ветра.Ты слышала, как рваным метромОн ввысь возносит глубину.И, близость чувствуя с водойСквозь доски старого настила,Ты летней ночью со звездойО тайнах моря говорила.Но что-то пряталось в кустах,В полынной памяти оглохшей,И древний непонятный страхНалег на плечи тяжкой ношей.Что это – тяжесть или боль?Или фантом самообмана?Но море добавляло сольВ незаживающую рану.Ведь никогда не передатьВ бесплодном поиске просодий,Как мучает морская гладь,В какие тьмы она уводит.Ты не угонишься за ней,Увязнешь в снах веков слоистых —О них кричат глаза камней,Источенных волной и мшистых.И выметет тебя, как лист,С аллеи слов морская осень,Она тебя сомнет и скосит —И снова берег пуст и чист.И чайка вскрикнет по тебе,На рыбный промысел взлетая,И растворится, тая, таяВ сплошной слепящей синеве…

Старая маслина

Светлане Галс

Та сухая маслина когда-то жила,Серебристой шуршала листвой.Ведь для памяти время прозрачней стекла —Мы с тобой ее помним живой.Оголенная ветка скребет парапет —Это голос безмолвной души.Через версты пространства и изгородь летОн тоской и надеждой прошит.Темный плющ милосердно укрыл наготу,Спрятал раны иссохшей коры.Льются с клумб и аллей в обновленном цветуАроматы весенней поры.Но всё так же, клонясь параллельно земле,К морю тянутся руки ствола,Как засохшей маслиной оставленный след:Шелестела, любила, жила.

Оливы

Пойдем со мной, пойдем со мнойТуда, куда сама не знаю,Там по камням стекает знойИ пьет его вода морская.Там силуэтами оливЗакат простеган над обрывомИ, море зноем напоив,Он красит пятнами оливы.С полынью споря сединой,Они и горечью похожи, —Прижмемся мы к стволам спиной,Тепло их впитывая кожей.Пусть шелестят свой нарратив,Признав во мне свою сестру иПрипав к плечам моим, оливНочных серебряные струи.

Инкерман

Мой странный сон – замерзший Инкерман.Нет никого, и жжет сухая стужа,И всюду стынут зеркальцами лужи.От ветра сунь в негреющий карманНегнущиеся пальцы. В цвет золы —Ландшафт величественный и увечный:Глазницы келий смотрят из скалы,И оплетает их сквозную вечностьПетля норд-оста, ледяной крупойШвыряющегося, гоня с дороги,Пока обледенелою тропойМеня несут, оскальзываясь, ноги.Чем ближе к дому, тем быстрее шаг;Куда спешить тому, кто обездолен?Ему – лишь ветер, рельсы и овраг,Пещерный монастырь, провалы штолен.В глазницах этих призраки живут,Да кто еще бы выжил в этот холод,И сосланные, умирая тут,В бреду домой спешили в Вечный Город.И мной овладевает мерзлый бред,Повсюду лишь пещеры и провалы,Мне не дойти домой, и моря нет,А есть порывы ледяного шквалаИ сизый проблеск гаснущего дня,Колеблющийся занавес метели.Одышливый иззябший товарнякПолзет, протяжно воя, из туннеля.Но путь к себе утрачен – сквозь буранНе различить заснеженные вехи.Не узнавая, смотрит ИнкерманСквозь каменные стылые прорехи.

Максимова дача

Память хочет назад.В синеве ястребиной, в стрекотанье цикадПтичий взгляд озирает равнинуБезмятежно и остро, а полдень, истаяв, не хочетВозвращаться, и листья с кустов,Тех, где рдеет кизил,Все опали, истлели, и пруд зацветает зеленойРяской, и тишина непомерна.В прямоугольном бассейне сияет вода бирюзой,Забыв, что когда-то давноТрава была темной от крови, стекавшей по стенамзамшелым,Выстрелы распугали всех птиц,Только кукушка, как и сегодня,Монотонно твердила, в терновнике прячась,Свой неверный ответ на извечный вопрос обреченных:Сколько мне жить?

Обезьянья баллада

В огромных скругленных окнахуже золотился вечер,закатом над бухтой соткани зыбью морской подсвечен.Жара теряла на трапахтягучие капли сока,и с ветром соленый запахвливался в проемы окон.На улочках перевитыхдремала древняя память,был город ею пропитаннасквозь ночными часами.А там, где в тиши рассветнойс причала слышались склянки, —в окошке стояла клеткас тропической обезьянкой.И мимо толпы прохожихпо тающему асфальтубрели на жаре, – но все жеее обезьянье сальтопритягивало их взгляды,смешком освежая лица,к запущенному фасаду,к окну, где она томится.И вроде бы отвечалаона не в лад и глумливона смех внезапным оскалом,но были глаза-оливы,как память ее, печальны:корабль и боцман угрюмый;кормушка, вода, дневальный;темно в закоулке трюма.И качка, и воздух с солью,недели мерного плеска,и долгие дни неволи,и клетка, и занавеска.Продели тонкие ручкисквозь прорези кофты желтой,и смотрит с тоской горючейв окно, как чужие толпысмеются, проходят мимо,торопятся вдаль, к причалу,и дальше, жарой томимы, —на пляж, под дикие скалы.Там равнодушное море —ему никого не жалко —в кудрявой пене прибояперемывает гальку.И только луна, немножкожалея, стелет сияньемпо морю свою дорожкутуда, в края обезьяньи.

Башня Ветров

Ветер гоняет клочья туманаПереплетая их в гулких пустотахОсень в воротахРваные листья старых платановДиким напоромВетер взметает до кровли собораКружатся листья в небе без счетаС ветром в пустоты аркад залетаяВ них пропадаяВечно пустаяСтарая башня – старая рана

Лодочник

Факультет исчезнувших вещейВремени, сбежавшего с откоса:Лодочник в брезентовом плащеВ сизом ореоле папиросы.Осень в зыбком воздухе дрожитИ переливается, как будтоСторожат, мерцая, миражиАкварельный сон Стрелецкой бухты.Спит в воде заброшенный понтон.Здесь – ни корабля, ни пешехода.Только тишина фантомный звонЛьет в раскрытые ладони лодок.

Малахов курган

Малахов курган – в миндале,Сплошном бело-розовом флере.В прозрачных просветах аллейЗакат окунается в море,Готовятся спать кораблиНа ложе воды акварельной,И склянок звенит перелив,Вплетаясь в гудок с Корабельной.Курган проступает горбомНад городом, памятью детской.Где Доковой балки разлом —Там время, прикрытое дверцей,И солнце колдует в траве —Весна начинается рано;Моя батарея Жерве —Там бабушкин дом под курганом.Лишь море там, море и степь —Великой истории лоно.Там памяти крепкая цепь,Сверкая, сбегает по склону.И мне ли учиться писатьО чем-то другом – не об этом?Все детство мое – паруса,Скульптуры в своих эполетах,Чугунными ядрами – крест,Зеленая бронза шинелейИ траурно вставшие с местМолчащие черные ели.Как им не врываться в стихи —Стихией уму неподвластнойРуки мастерицы-тоски,Рисующей болью и маслом?Она не уснет никогда,Глаза не опустит оленьи,Как будто в других городахНет жизни и нет утоленья!Февраль. На окне вензеляНочного мороза. Но памятьРисует цветы миндаляИ дышит его лепестками.

Баллада о затопленных кораблях

Они еще пахли смолой, сосной,Медлительной влагой таежных рек.Потом их прогрел черноморский зной,Просоленный парус взвивался наверх,И мимо бесплотных ночных огней,Дрожащих, омытых печалью, шли,И бился волной опустевший рейд,Вслепую ища свои корабли.А в пристань врастал каменистый спуск,Кривились стволы в миндальном цвету,И ветер их гнул, а берег был пуст,И сваи держали его пустоту.Но в миг возвращения, ткнувшись бортомВ расщелину бухты, как в добрую мать,И в спячку впадая, не знали о том,Что здесь, а не в море, им умирать.Слободки, калитки, колодцы, мостки,Рыбацкие лодки-скорлупки в ряд.И курят в убогих дворах рыбаки,И тенью наброшен на них виноград.В извилинах улиц без фонарей,В расселинах балок – домишки вкривь,И тощие руки усталых рейТянулись туда, паруса спустив.В домишках проснутся, зажгут огни,Начнут, суетясь, доставать из печи…Вернулись, вернулись! Считали дниДо новой разлуки в сырой ночи.Здесь жизнью звучала родная верфь,Им матерью зыбкой была волна,А смерть… лишь вдали им грозила смерть,Холодное ложе морского дна.Кто знал, каково разлучаться – так!К погрузке камни! – Сдержать печаль.Рубить отверстия! – Близок враг…Покинуть судно! – Прощай, прощай!Они умирали, закрыв собойХолмы и овраги, бухту и верфь,И длился их странный бескровный бой,И бился в обшивке бесплотный нерв.Ветер срывался и замирал.Да и к чему, если все решено?И молча смотрел в бинокль адмирал:Они, кренясь, уходили на дно.

Равелин

Волны, одни волны кругом…А. ГринОдиночество равелина. Стоны ветра, сырые камни.Слишком много видели стены – то-то призраки битвы давней,Отделяясь от стен ночами, омывают над морем лица.Он в веках – одинокий стоик. И, сощурив свои бойницы,Он стоит и смотрит на город, на игру светотени в кронах,На тягучие сны бульваров, дерезу на пустынных склонах,На сквозящие тайны лестниц, в зелень спрятанные небрежно,Суету площадей и улиц, дискотеки на побережье…Он стоит – и смотрит бесстрастно, как снуют катера на рейде,Как огни фонарей и окон окунаются в море сетьюИ качаются с тихим плеском опрокинутым отраженьем,В темноте купальщиков поздних освещая быстрые тени.И еще он видит напротив, на стене бульвара опорнойСлед обстрела. Стена рябая, словно в оспинах серо-черных,Рядом с морем в солнечных брызгах, катерами с их круговертьюПриоткрытый портал Аида осеняет прохладой смерти.Но и город смотрит на море – и в проемах жаждущих оконВидит, как он врос в эти камни на посту своем одиноком,Как его осаждают волны и по стенам бегают блики.Только ветер да мерный рокот, озабоченных чаек крикиОтдаются в безмолвных сводах отголоском чьих-то рыданий.А ночами светит на башне неподвижный огонь в тумане.Волны, волны кругом и всюду, нескончаемо их движенье…Прибывая, бьется о вечность, лишь себя разбивая, время.

Кредо навырост

Отстаивайте же Севастополь!

Предсмертные слова адмирала КорниловаСтой, хоть метется и сыплетсяНаискось мерзлой крупой,Вьется кругами бессмыслица, —Стой, где стоишь ты, и пой,Тем и справляясь со страхами —Брошенным в зиму скворцом —Стой на кургане МалаховомК певчему морю лицом.Слышишь – сквозь шумное марево —Моря размеренный зов?Внутренний город отстаивай,Музыку древних часов.

Твои берега во мне

Мне нужно было, как честь, беречьТвои берега во мнеИ волн твоих слушать вечную речь.Но вот же – в судьбе оказалась течь,Пробоина в утлом дне.И что утекло – не вернуть назад,Не мне воевать с судьбой.И бьюсь я, и длюсь, и вьюсь наугад,Как стелется вдоль стены виноград,А сердце мое – с тобой.

Улица Розы Люксембург

Восьмое марта… Роза Люксембург!Жила на улице одноименнойКогда-то мама над заросшим склономОврага. Улыбался демиург,Дорисовав кармином черепицуГорячих крыш, лазурью наугад —Беленые заборы, где струитсяОбильной тенью буйный виноград,Смешеньем красок – лужу у колодца,Слепящую струю, – в ней бьется солнце.И улицу простер без мостовых, —Лишь выбоины, рытвины и камни,Бликуют окна, как объятья, ставниРаскинув, – и по ставням скачет блик!Дорисовав, залил он тишинойГустейшей, оглушительной и гулкойДома, дворы, горбатые проулки,Картину Корабельной сторонойНазвал, нанес последние мазки,Не подписал и выставил в Пространстве,Искусствоведам не оставив шанса,Но Времени шепнул: беги, беги!

Улица Яна Гамарника

Улица Яна Гамарника,Пыль каменистого склона.Птицы поют из кустарника —Им отвечает с балконаЩебет ручных попугайчиковУ старика капитана.О, как сияет заманчивоНебо сквозь кроны платанов!Давнее, давнее, скрытое,Спрятано скаредной памятью,Лето в ухабах и рытвинахВ даль немощеную тянется,Стуком телеги старьевщикаВ музыку утра вплетается,В жемчуге моря полощутсяСмутные лодки под парусом,Сколько их, сколько их, сколько их!Призрачных и одинаковых.Там, за горою Рудольфовой, —Степь размалевана маками,И мелкоцветьем усыпана,И разнотравьем надушена,В травах цикады со скрипками —Слушай их, слушай их, слушай их!Где ни бродила бы, странница,В бездне сухого колодцаПамяти это останется,Но никогда не вернетсяПыльный тот склон на ГамарникаИ светотень на балконе,Утренний трепет кустарника.Помни их, помни их, помни.

Балетный класс

Тут станок от входа и до угла,И рояль в углу всегда в тоске.А по стенам – зоркие зеркала. —«За рукой следим! Батман пике!»За окошком дело идет к дождю,Ветер гонит листья выше крыш. —«Поворот и снова! Батман тандю!Держим спину!» Раз, и два, и – прыж-ком взметая с пола, как палый лист,Наискось несет тебя жетеПод тоску рояля, под стон и свистВетровой в продрогшей темноте.Ты гонима ритмом, как ветром – он,Ты как лист – и там, и тут балет.Всюду, всюду, школьница, свист и стон.«Раз, и два, и три», – покоя нет!Там, где глохнет вальс, где уже темно,Где железный трап, миндаль, обрыв,Море, встряхивая сединой,Отмеряет неизменный ритм.И, вздыхая, движет хребтами волн,Вовлекая дождь в свою игру,И стекает вниз каменистый склон,Шелестя кустами на ветру.Стихнет ветер – тьма тишиной звенит.Слышишь – бьется жилка на виске.Этот мир живой – его держит ритм.И – «К станку, начнем! Батман пике!»

Осенний сонет

У мамы на руках все видится другимИ в сумерках плывет тревожаще и странно.Таинственен, далек и еле различимЗа бухтой темный горб Малахова кургана.Поодаль листья жгут – и горьковатый дымДрожит и стелется, закрыв стрелу плавкранаИ ветку миндаля. Обнявшись, мы молчим.Пускает корни в нас осенняя нирвана.Еще не знаю я того, что это – Крым,Лишь воздухом дышу соленым и сырым,Смотрю, как катерки проходят караваном.Мне рано понимать. В единстве первозданномСтихия этих мест с младенчеством моим,И рано уезжать, и расставаться рано.

Синий плащ

А. С. Л.

Синий плащ, и поднят воротник.Дождь на Корабельной стороне.Оставляю дома горку книгИ бреду в дожде и тишине.Я Рабочей улицей иду.Вехи детства. Мокрые глаза.Я сижу в Папанинском саду,И дождинка блещет, как слеза.Здесь меня носили на руках.Вот обрыв, где дереза растет.Снова сквозь прогалину в кустахВидно, как уходит теплоход.Той, меня носившей, больше нет.Издали ко мне крадется мгла.Я была в отъезде много летИ совсем другой сюда пришла.Синий плащ. И поднят воротник.Темный двор. Горящее окно.Мой неиссякающий родник —Счастья или горя, все равно.