Обратная перемотка

Ибра Арбенс

Обратная перемотка

Глава 1

Возвращение

Я проснулся от звука будильника. Лёжа на кровати с закрытыми глазами, подумал: «Странная мелодия, вроде не менял звонок…». Еле открывая глаза, я нащупал тумбочку у своей, как мне казалось, двуспальной кровати — той самой, в которой вот уже два года спал один после долгого и тяжёлого развода. Но вместо iPhone в руках оказался старый кнопочный телефон, Nokia 3310. Окончательно я проснулся от запаха жареной картошки и голоса матери на кухне, напевающей песню начала двухтысячных годов. Тот ровный писк, что вытащил меня из сна, оборвался раньше, чем я успел понять, откуда он.

— Серёжа! Опоздаешь в школу! — крикнула мать. Её голос. Настоящий. Не запись из мессенджера, которую в последний раз я слушал перед разводом в 2023-м.

Я вскочил, ударившись коленом о железную кровать. В зеркале — 12-летний сопляк в пижаме с Человеком-пауком. Ни морщин, ни шрама от ДТП, ни татуировки «Алиса 09.11.2019». Стены комнаты были обвешены плакатами футболистов, которые я выдергивал из серединной страницы журнала «Мой футбол». Над кроватью висел календарь с Путиным: «Октябрь 2005».

Не успел я осознать, что вернулся на 20 лет назад, как дверь приоткрылась. В комнату зашла мама. Я замер, не веря глазам: она была молода, здорова, в синем вязаном кардигане поверх платья. Я подошёл и крепко обнял её.

Мама замерла от неожиданности. Её руки, пахнущие мылом и жареной картошкой, неловко повисли в воздухе. Я чувствовал под пальцами шершавую ткань её фартука, слышал её живое, спокойное дыхание — то, что я безуспешно пытался вспомнить в 2025-м, глядя на пожелтевшие фотографии.

— Серёженька? Что случилось? — её голос прозвучал обеспокоенно. Она прикоснулась ладонью ко лбу, проверяя, не горячий ли я. — Уроки не выучил? Опять двойку боишься получить?

Я отстранился, смахивая предательскую влагу с глаз. В зеркале напротив я видел наше отражение: она — молодая, с густыми тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Я — маленький, круглолицый, с взъерошенными волосами и пижамой, которая казалась мне такой крутой в пятом классе.

— Да нет, мам... — голос сорвался на хрип. — Просто... приснилось, что тебя нет. Страшно было.

Она мягко улыбнулась, тронула меня по носу:

— Дурачок ты мой. Я тут. Быстро умывайся и завтракать. Картошка остывает! И Валерка уже под окном орёт.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Я услышал, как она включила на кухне маленький телевизор — зашипел и застрекотал звук новостей. Знакомые голоса дикторов, говоривших о чём-то в Ираке. «Всё как было...»

Я ещё стоял, пытаясь осмыслить этот утренний хаос, как дверь снова распахнулась. Вошёл отец. В застиранной майке и тренировочных штанах, пахнущий бензином, свежей осенью и лёгким перегаром. В руке болталась связка ключей от его «шестерки». Его лицо, ещё не изборожденное сеткой лопнувших капилляров от будущих загулов, было усталым, но добрым.

— Ну что, гений юридический? — хрипло усмехнулся он, проходя мимо и трепля меня по вихрам. — Опять мутантов своих смотришь? Или к подвигам готовишься? На «сотках» рыжих громить? — Он кивнул на плакат Человека-паука. — Эх, Серёга… Я в твои годы уже за «Зарю» в футбол гонял, а не в комиксах ковырялся.

— Олег, не забивай сыну голову! — донеслось с кухни. — Пусть лучше уроки повторит! Ирина Львовна вчера звонила, говорит, контрольная по природоведению!

— Да брось ты, Оль, — отец махнул рукой, открывая комод. — Пацану дворовая наука важнее. Главное — чтоб, если уж полез, честно дрался. Как я в Афгане.

Он достал из ящика свой старый армейский ремень со звездой — предмет моих детских кошмаров в прошлой жизни. Сейчас он просто щёлкнул пряжкой, затягивая его поверх джинсов.

— А то нынче пацаны все сопливые. Никакого стержня!

Я сглотнул. Он не знает, что его «стержень» переломится под грузом долгов, водки и моей будущей отстраненности.

— Пап, — начал я осторожно, глядя на его руки в масляных разводах. — А ты… не думал работу сменить? Ну, не таксистом… а… диспетчером, например? Или…

Отец нахмурился, закуривая «Приму»:

— Чего? Сынок, ты с луны свалился? На такси я семью кормлю! Кто тебе эти диски покупает? А «Денди»? А кроссы эти твои? — Он ткнул пальцем в мои потрепанные кеды у порога. — Надо не фантазировать, а реально думать! Такси — дело честное. Клиент сел — довез — деньги получил. Всё ясно. А твои диспетчера… — он фыркнул, выпуская кольцо дыма. — Бумажки перебирать. Не мужицкое это.

— Олег, на кухне не кури! — рявкнула мать. — Иди ешь! Серёжа, чего замер? Водички на тебя нет!

Отец притушил окурок о бетонный подоконник (чёрная метка останется маме на неделю забот).

— Ладно, стратег, — он хлопнул меня по плечу. — Не парься. Вырастешь — будешь в белом воротничке щеголять, а не как твой батя — в мазуте. А пока — учись. И смотри… — он наклонился, понизив голос. — Если этот рыжий приставун опять ко Димке привяжется — дай сдачи. По-серьёзному. Чтоб запомнил. Ты ж старший. Защитник. Уяснил?

Я кивнул, чувствуя нелепый прилив гордости. Он верит в меня. Сейчас. Он ещё не разочарован.

— Вот и славно. А теперь марш умываться. И… — он подмигнул. — Маме про бычок — ни гугу. Договорились?

Я подошёл к окну. Отдёрнул занавеску с выцветшими цветами. Двор был как на открытке из детства. Ржавые качели, на которых кто-то забыл мячик. Гаражи, расписанные надписями «Спартак» и «Зенит — чемпион!» (какая наглая ложь 2005 года!). Пацаны кучковались у стены гаража. На асфальте мелом было расчерчено поле для «соток». Валерка, в джинсовой куртке и джинсах-клёш, махал мне руками:

— Серый! Давай выходи! Санька Халка отжал у твоего братюни!

И тут я увидел его. Мой младший брат Димка, щуплый первоклашка в огромном синем рюкзаке, прижался спиной к кирпичной стене. Перед ним, широко расставив ноги в кривых кроссовках, стоял Санька-рыжий. Его кепка «Reebok» была надвинута на самые глаза. В руке он сжимал зеленую фишку с Халком — ту самую, редкую, из чипсов «Лейс».

— Отдай! — пищал Димка, пытаясь вырваться. — Это моя!

— Молчи, сопля! — Санька толкнул его плечом. — Тебе ещё рано с мутантами играть! Или хочешь, как твой братан в прошлый раз?

В прошлой жизни я струсил. Спрятался за углом и смотрел, как рыжий забирает у Димки фишку, а потом ещё и подзатыльник дает. Димка потом неделю не разговаривал со мной. А через 15 лет, когда я приехал к нему в новую квартиру на юбилей, он вдруг сказал за рюмкой коньяка: «Знаешь, а тот Санька... Я потом всегда боялся отстоять себя. Спасибо тебе за науку, брат».

Адреналин ударил в виски. Знание будущего смешалось с яростью 12-летнего пацана, для которого брат — святое. Я не думал о последствиях, о том, что могу всё изменить. Я просто рванул с места.

— Рыжий! Отдай фишку! — мой крик прозвучал хрипло и не по-детски грозно. Я выскочил из подъезда, не застегивая куртку.

Санька обернулся, ухмыльнулся, увидев меня:

— О, адвокат припёрся! Будешь защищать? — Он зажал фишку в кулаке и выставил его вперёд. — Попробуй отнять, маменькин сынок!

Я не стал разговаривать. Я помнил его манеру драться — размашистые удары, неустойчивая стойка. Я, 32-летний, знал слабые места. Но тело было 12-летним, неуклюжим. Я рванулся вперёд, пытаясь захватить его руку с фишкой. Мы сцепились, спотыкаясь, и с грохотом рухнули в лужу с маслянистой пленкой. Земляной запах, холодная грязь за шиворот. Санька орал что-то невнятное, пытаясь влепить мне по лицу. Я изо всех сил бил его кулаком по рёбрам, целясь туда, где знал — больнее всего. Где-то кричал Валерка: «Держи его, Серый!». Димка плакал.

В кармане моих джинсов что-то жёстко впилось в бедро. Золотая фишка «Человек-паук». Моя самая ценная добыча, выменянная у Валерки на три диска с играми. «Если я проиграю её сегодня Саньке, как в том прошлом... Через 20 лет я куплю такую же на Avito за 15 тысяч, чтобы подарить Алисе. А она скажет: «Пап, это же кусок пластика!» и попросит деньги на Roblox».

Мысль обожгла. Я собрал все силы и перекатился, придавив Саньку. Вырвал из его пальцев зеленую фишку с Халком. Она была липкой от пота.

— На, Димка! — я швырнул фишку брату. — Беги домой! Быстро!

Санька, фыркая от злости и грязи, поднялся:

— Ты... ты мне за это ответишь, Серый! — Он вытер разбитую губу. — Твоего золотого паука себе заберу!

Он плюнул в мою сторону и, бормоча ругательства, поплёлся прочь, подгоняемый насмешками Валерки. Я поднялся, отряхиваясь. Колено горело от удара о камень, рукав куртки был порван. Но в груди бушевало странное чувство — смесь стыда за детскую драку и дикой, первобытной радости. Я защитил брата. Сейчас. Я изменил хоть что-то.

Димка смотрел на меня с обожанием, сжимая в кулачке спасённого «Халка».

— Серёга... ты... как Бэтмен!

Я хрипло рассмеялся, поправляя рюкзак. Бэтмен. Да. Бэтмен, который знает, что его родители умрут в тёмном переулке, но всё равно пытается спасти город. Или сломать себе шею. Пока неясно.

— Пошли, герой, — я тронул его за плечо. — В школу опоздаем. И... маме про драку — ни слова. Договорились?

Он кивнул, сияя.

Мы уже вышли со двора, как сзади раздался окрик:

— Эй, вояки! Стоять!

Отец стоял на ступеньках подъезда, натягивая свою потёртую синюю куртку таксиста. Его взгляд скользнул по моей порванной куртке (я безуспешно пытался прикрыть дыру рукавом), задержался на рассеченной губе, потом перешёл на Димку, сжимавшего фишку «Халка» как святыню.

— Объяснение будет? — спросил он ровно, но в интонации чувствовалась сталь.

— Пап, Серёга Саньку… — начал было Димка, но я резко дёрнул его за руку.

— Ничего особого. Споткнулись. Оба.

Отец медленно спустился по ступенькам. Подошёл вплотную. Его глаза, обычно с хитринкой, сейчас были серьёзными.

— «Споткнулись»? — Он покачал головой. — В лужу лицом, говоришь? И куртка сама порвалась? — Он взял меня за подбородок, аккуратно повернул лицо к свету. — Фингал знатный лепится. Санька рыжий «споткнулся» на твою рожу?

Я молчал, уставившись на свои кроссовки. Димка замер.

— Я же говорил: если уж лезть — то бить первым и бить так, чтоб отпрыгнул, — отец выдохнул струю пара в холодный воздух. — Но раз уж полез… — Он неожиданно ткнул меня кулаком в плечо — не больно, а с одобрением. — …значит, повод был. За брата, говоришь? — Он кивнул на Димку.

— Да, пап, — выдохнул я.

— Значит, все правильно. Мужик должен семью крыть. — Он потрепал меня по непослушным вихрам. — Только в следующий раз — бей точнее. Чтоб у него фингал был, а не у тебя. А куртку… — он вздохнул, — …маме не показывай. Скажем, зацепился за гвоздь. Договорились?

— Договорились! — облегчённо выдохнул я.

— А тебе, Димон, — отец повернулся к брату, — не ябедничай. И фишку эту… береги. Редкая? Молодец, что не струсил. Но в следующий раз — стой с братом рядом, а не реви в кустах. Мужики — плечом к плечу. Ясно?

— Ясно, пап, — кивнул Димка, крепче сжимая «Халка».

— Ладно, соколы, валите. А то в школу опоздаете. — Отец повернулся к своей «шестерке», заляпанной грязью. — И смотрите… чтоб больше сегодня потасовок не было! — крикнул он нам вдогонку. — Одной на день хватит! Вечером расспрошу!

Мы побежали. Я оглянулся. Отец копошился в багажнике, доставая ведро и замызганную тряпку. Он будет мыть машину. Потом весь день колесить по городу. Вечером придет усталый. Выпьет свои сто грамм с соленым огурцом. Посмотрит футбол. И не узнает, что этот день — первый в его новой жизни. Жизни, где сын попытается всё изменить.

Я шагал, и каждый камешек под ногами, каждый крик вороны на проводе, каждый запах осеннего Люберецкого утра — выхлоп, опавшие листья, чей-то «Доширак» из открытого окна — казался невероятно ярким, настоящим. Я был здесь. В 2005-м. С разбитой губой, порванной курткой, золотым пауком в кармане и страшным, прекрасным знанием будущего в голове.

Главное теперь — не споткнуться на этом мокром асфальте и не просрать... простите, не упустить шанс. Второй. Или третий? Я уже сбился со счета.

Глава 2

Школьная пыль

Мы с Димкой вбежали в школу за минуту до звонка. На входе, за деревянным барьером, сидела тётя Люба — охранник в застиранной форме с вечным вязанием в руках. Рядом с ней стояли двое дежурных из старших классов, с красными повязками на рукавах.

— Стой, пацан! — один из них, долговязый, с прыщавым лицом, преградил мне дорогу. — А где сменка?

— В рюкзаке, — буркнул я.

— Ну-ка покажи. Живо.

Я вздохнул, стянул рюкзак, вытащил сменные кеды — потрёпанные, со стёртой подошвой. Дежурный покрутил их в руках, фыркнул:

— Фу, воняют. Ладно, проходи. Но в следующий раз чтоб чистые были, понял?

— Угу, — я пихнул кеды обратно и потопал дальше.

Валерка зашёл следом, подмигнул:

— Ты б им сказал, что эти кеды ещё твой дед в Афгане носил. Добавили бы уважения.

— Заткнись, — я невольно улыбнулся.

Раздевалка встретила длинным рядом деревянных вешалок на ржавых крючках. Над ними — табличка «Сменная обувь — обязательно». Кто-то повесил свою форму на два крючка, кто-то бросил на скамейку. Пахло мокрой шерстью, старой кожей и чьими-то носками. Я скинул порванную куртку, повесил на свободный крючок. Рюкзак поставил на скамейку. Достал сменку — те самые кеды. Переобулся. Уличные ботинки сунул под скамейку, как все.

Валерка рядом возился со своей курткой, никак не мог попасть воротником на крючок.

— Ты сегодня вообще выспался? — спросил он. — Синяк под глазом, сменка воняет, на дежурных огрызаешься. С тобой всё нормально?

— Нормально, — я поправил воротник. — Просто… устал.

— Спать надо раньше, а не в игры резаться до ночи.

Я промолчал. Как ему объяснить, что я не играл, а переживал заново всю свою жизнь? Как рассказать, что я помню этот день дважды?

— Пошли, — позвал я. — А то училка душу вынет.

Мы вышли из раздевалки и двинулись к лестнице на второй этаж. Коридор гудел, как улей. Младшие бегали с портфелями, старшие стояли кучками. Кто-то жевал бутерброды, кто-то листал журнал «Молоток». Я шёл и вдруг остановился.

Слева, за стеклянными дверями, была столовая. Пустая. До длинной перемены ещё пара часов. Но запах… запах витал по всему первому этажу. Тяжёлый, липкий, въевшийся в стены за десятилетия. Я замер. Запах киселя. Жареной рыбы. Дешёвого хлеба. Компота с сухофруктами. Котлет, которые пахли больше бумагой, чем мясом. Ещё хлорка — полы мыли с утра. И сладкая вонь повидла из пирожков, что продавали в буфете. В нос ударило прошлое.

Я стоял, как парализованный, и смотрел на пустые столы, на алюминиевые подносы, сложенные стопками, на плакат «Наше питание — залог здоровья» с улыбающимся поварёнком. И вдруг всё нахлынуло. Вот я в 2005-м, первый раз в столовой, боюсь уронить поднос. Вот в 2007-м — меняю пирожок на «сотку» у Валерки. Вот в 2009-м — сижу с Катей, она ест пюре и смеётся. А вот в 2011-м — последний обед, выпускной, никто не знает, что мы больше никогда не соберёмся. Глаза защипало. Я моргнул.

— Серый! — голос Валерки вырвал меня из видений. — Ты чё встал? Давай быстрее, звонок сейчас!

Я оглянулся. Он уже стоял на полпути к лестнице, возле таблички «2 этаж». Его лицо было настороженным.

— Да иду, — крикнул я и рванул за ним.

Мы влетели в кабинет под строгий взгляд классной руководительницы. Она поджала губы, но промолчала — первая четверть, можно простить. Я сел за свою парту у окна. Валерка плюхнулся рядом.

Класс как класс. Парты с вырезанными сердцами. Доска, исписанная мелом. Портрет Путина над доской. За окном — серая хрущёвка. Ирина Львовна начала урок. Голос её, как и двадцать лет назад, убаюкивал. Она говорила о правилах поведения, о новых предметах, о том, что мы уже большие и должны вести себя ответственно. Я её почти не слушал. Я смотрел в окно и думал о том, как быстро всё меняется. И о том, что я — единственный, кто это понимает.

Звонок прозвенел, и класс взорвался. Все повскакивали, загалдели. Я остался сидеть.

— Ну что, в столовку? — Валерка держал в руке смятую пятёрку. — Говорят, пирожки с картошкой завезли.

— Не хочу, — ответил я.

— Ты, Чижик, точно заболел. Ладно, я сам.

Он убежал. Класс опустел.

Я поднял голову и увидел её. Она сидела на подоконнике у окна, болтая ногами. Катя. Из 6 «Б». Девочка с большими карими глазами и вечными бантами. Та самая, которую я любил в другой жизни. Которая умрёт в 2012-м. Я встал, подошёл ближе. Сердце колотилось где-то в горле.

— Привет, — сказала она. — Ты сегодня… ну, подрался. За брата, да?

— Да, — я сунул руки в карманы. Фишка с Пауком холодила пальцы. — А ты откуда знаешь?

— Весь двор гудит. Чижик победил Саньку Рыжего. — Она улыбнулась. — Ты теперь звезда. Страшная, правда. С фингалом.

— А ты красивая, — вырвалось у меня. Сам не понял, как. Это было не «я из будущего», не план, не попытка что-то изменить. Просто… нахлынуло.

Она покраснела, отвернулась к окну.

— Дурак, — прошептала. — Нельзя так просто… девочкам.

— Извини, — я сделал шаг назад. — Я не хотел…

— Ладно, — она спрыгнула с подоконника, поправила юбку. — Ты на физру пойдёшь? А то у нас с вашим классом совмещённый урок.

— Пойду, куда денусь.

— Тогда… до встречи.

Она улыбнулась и убежала, оставив после себя запах мандаринов. Я стоял и смотрел ей вслед. В груди саднило, как от старой раны, которая вдруг открылась.

Уроки кончились. Я шёл домой медленно, один. Валерка ускакал вперёд, Димка тоже куда-то пропал. По дороге зашёл в ларёк, купил жвачку «Love is…» и вкладыш со Спайдерменом. Спрятал в карман, к золотой фишке. Двор встретил тишиной. Солнце уже садилось, окрашивая хрущёвки в розовый цвет.

Я зашёл в квартиру, повесил куртку на вешалку. Мама была на кухне — пахло борщом. Отец сидел у телевизора, смотрел новости.

— Ну как школа? — спросила мама, не оборачиваясь.

— Нормально.

— Рубашку сними, я постираю.

Я ушёл в свою комнату. Снял форму, переоделся в домашнее. Вкладыш и жвачку положил в коробку из-под «Денди» — туда, где хранились остальные сокровища. А золотого Паука оставил при себе.

За ужином говорили о пустяках. Отец рассказал, как один клиент пытался расплатиться с ним «левыми» деньгами. Димка хвастался, что в школе его посадили с красивой девочкой. Мама вздыхала, что картошка в этом году дорогая. Я почти не участвовал в разговоре. Клевал ложкой борщ, смотрел в тарелку и думал. О Кате. О том, что знаю её будущее. О том, что не знаю, как его изменить.

— Сынок, ты чего такой кислый? — спросил отец, накладывая себе хлеба.

— Устал, пап. Можно я спать пойду?

— Иди. Завтра новый день.

Я убрал посуду, почистил зубы и лёг в кровать. За окном темнело. Где-то лаяла собака, орали пьяные голоса. Я лежал, смотрел в потолок и пытался понять, что произошло за этот день. Слишком много всего. Школа, Катя, столовая с её запахами, дежурные, вешалки, Ирина Львовна. И это странное чувство — когда ты знаешь всё, но не можешь ничего объяснить. Я достал из-под подушки золотую фишку. Паук блестел в лунном свете.

— Что мне делать? — прошептал я в пустоту.

Фишка молчала. Я положил её обратно, закрыл глаза. Мир поплыл, закружился. В голове мелькали обрывки: утренняя драка, запах жареной картошки, мамины руки, смех Кати, грубый голос отца. Всё смешалось в один тяжёлый, липкий ком. И вдруг — тишина.

Я открыл глаза. Потолок был серый, натяжной. Люстра из ИКЕА. За окном — высотки, утренний туман. Взрослая квартира. Пустая. Двуспальная кровать, где я сплю один уже два года. Я сел, потёр лицо. Сердце колотилось где-то в горле.

— Это был… сон? — прошептал я.

Потянулся к тумбочке за телефоном. iPhone, чёрный, в потёртом чехле. Экран горел: «10 сентября 2025, среда». Я перевёл дыхание. Несколько секунд смотрел на дату, пытаясь прийти в себя. И вдруг рука нащупала что-то под подушкой. Я вытащил. Золотая фишка «Человек-паук». С поцарапанным ободком. Выцветшая, но всё ещё блестящая.

— Этого не может быть, — прошептал я.

Фишка лежала на ладони, тёплая, осязаемая. Та самая, которую я выменял у Валерки в 2005-м. Которая была в кармане во время драки. Я вскочил с кровати, подошёл к зеркалу, висящему на двери шкафа. Из зеркала смотрел мужчина за тридцать. Уставшие глаза, седина на висках, складка у губ. Знакомое лицо.

Я поднял левую руку и посмотрел на запястье. Татуировка «Алиса 09.11.2019» исчезла. Кожа была чистой. Ни букв, ни цифр. Как будто дочери никогда не существовало.

У меня перехватило дыхание. Я провёл пальцем по тому месту, где ещё вчера — или во сне? — чёрными чернилами было написано имя.

— Алиса… — прошептал я.

Тишина. Я бросился к комоду, выдвинул верхний ящик. Среди старых чеков и визиток лежала коробка из-под «Денди». Та самая, из детства. Я открыл её. Внутри: старый вкладыш со Спайдерменом, жвачка «Love is…» с засохшей начинкой, несколько фишек с «Тачками». И маленький платок с вышитым мишкой.

Платок Кати. Я поднёс его к лицу. Запах мандаринов почти выветрился, но что-то осталось. Что-то, что щипало нос и глаза.

Телефон завибрировал. Я глянул на экран. «Напомнить: годовщина. Катя. 2012–2025». Я замер. Годовщина? Её смерти? Я открыл заметки. Последняя запись была датирована вчерашним днём: «Прошло 13 лет. Я всё ещё не знаю, можно ли было её спасти. Алиса спрашивает про бабушку. Не знаю, что ответить. Мамы нет, Кати нет, а я остался один. С ребёнком, которого вижу по выходным, и то не всегда».

Алиса была. А теперь татуировка исчезла. Что это значит? Что я её потерял? Или что она никогда не родится, если я продолжу менять прошлое?

Я сжал фишку в кулаке, прижал платок к губам.

— Я всё равно попробую, — сказал я пустой квартире. — Спасу маму. Спасу Катю. А Алиса… Алиса родится в любом случае. Должна родиться.

Я не знал, кому это говорю. Себе? Богу? Пустоте? Фишка молчала. Я лёг обратно на кровать, положил фишку на грудь, платок — на тумбочку. Закрыл глаза.

— Завтра… — прошептал я. — Завтра я проснусь в 2005-м. И сделаю всё иначе.

Или не проснусь. Или проснусь здесь. Я не знал. Я провалился в сон, сжимая в кулаке золотого паука.

Глава 3

Брат

Я проснулся от того, что кто-то настойчиво долбил в дверь. Стук был лёгким, даже каким-то неуверенным — будто человек снаружи сам не знал, хочет ли, чтобы ему открыли. Я открыл глаза. Потолок — серый, натяжной. Люстра из ИКЕА. Сквозь щель в шторах пробивался уже довольно яркий свет — было часов десять, не меньше. Слева — тумбочка с iPhone в потёртом чехле. Справа — окно, за которым серело московское утро, но середина сентября уже набрала свою силу, и день обещал быть солнечным.

Я не вернулся.

Всю ночь, проваливаясь в сон, я шептал: «Завтра я проснусь в 2005-м». Я так хотел в это верить, что даже сам себя обманул. Но реальность оказалась жестокой. Я всё ещё был здесь. В этой квартире. В этой жизни.

Сердце пропустило удар. Я сел на кровати, сжимая в кулаке золотую фишку «Человек-паук». Она была тёплой, будто живой. Будто сама выбирала, где ей оказаться. Платок Кати лежал на тумбочке там, где я его оставил. Запах мандаринов почти выветрился, но что-то осталось — тонкая, почти неосязаемая память.

Стук повторился. Тише, но настойчивее.

— Серёга… ты там? — Голос был хриплым, чуть виноватым, но в нём чувствовалась теплота. Я узнал его не сразу. Димка. Брат.

Я вскочил, натянул первые попавшиеся штаны, прошлёпал босиком по коридору. Щёлкнул замком. Дверь распахнулась, и на пороге стоял он.

Димка. Мой младший брат. Тот, кого я защищал в 2005-м от Саньки. Тот, чью фишку «Халка» я отбил. В моей памяти он остался щуплым первоклашкой в огромном синем рюкзаке. А сейчас… сейчас передо мной стоял мужчина под тридцать. Высокий, плечистый, с короткой стрижкой и лёгкой щетиной. На вид — старше меня, хотя я знал, что он младше. В руках — два бумажных пакета с продуктами. Из одного торчал батон, из другого — зелень.

— Ты чего не открывал? — спросил он, заходя без приглашения, как к себе домой. — Я звонил тебе раз десять. Трубку не берёшь. Мама переживает.

Он прошёл на кухню, поставил пакеты на стол. Достал хлеб, молоко, яйца, какую-то зелень, пачку творога. Движения были уверенными, привычными. Как будто он делал это каждый день.

Я смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В прошлой жизни — в той, до возвращения в 2005-й — мы с Димкой почти не общались. Разъехались, каждый жил своей жизнью. Он звонил раз в месяц, я отвечал через раз. Встречались на Новый год и на дни рождения, сидели за одним столом, говорили о погоде, о политике, о ценах на бензин. Ни о чём важном. Никогда. А потом мама заболела, и стало ещё хуже — каждый справлялся со своим горем в одиночку, не умея попросить помощи.