Увертюра к жизни вечной

В нашем роду хранится родовая икона святого Серафима Саровского без нимба. По информации родных, она была принесена в дар самим Н. А. Мотовиловым в дом брата нашего деда, Михаила Тихоновича, тоже морского офицера. Эта икона передаётся по женской линии и находится в Туле.

В дом брата нашего деда, Михаила Наумовича, часто приезжал и останавливался митрополит, будущий патриарх всея Руси Тихон. В 12 лет моя мама вместе со своей двоюродной сестрой, монахиней в миру Верочкой, навещала в Москве, в Донском монастыре, патриарха Тихона, которого они лично знали. Патриарх Тихон передал маме на хранение икону, которую много лет спустя, после смерти мамы, я отвезла в Донской монастырь, где хранятся мощи патриарха Тихона.

В молодости мама вышла замуж за моего папу, Чеверёва Тимофея Петровича, сына управляющего имением отца моего деда, Антона Наумовича Тихонова, дворянина, морского офицера.

Все мамины братья и сестры остались жить в Туле, а моя мама поехала вместе с папой в Москву. Братья моего папы, Григорий Петрович и Семён Петрович, нашли для него работу на заводе МОЖЕРЕЗ (Московском железнодорожном ремонтном заводе). С 8 апреля 1936 года он был переименован в Литейно-механический завод им. Л. М. Когановича. Завод располагался в Люблино Московской области; много позже Люблино вошло в состав Москвы.

Завод выделил для молодой семьи маленькую комнату на втором этаже деревянного дома. В этом же доме родились все мамины дети: моя сестра Таисия и два брата – Вячеслав и Валерий, а также я – в 1945 году. Всего у мамы с папой было четверо детей. Все мы жили в комнате площадью 16 м2, была ещё тёмная комната, где спали мама и папа. Она была разделена печкой, которую зимой топили углём. Центрального отопления не было, все спали в одной комнате.

Кроме того, у нас постоянно останавливались священники, монахи, монахини, странствующие люди; приезжали и подолгу жили мамины родственники, братья и сестры. Мой дядя Миша, брат моей мамы, жил у нас по месяцу. Он часто приезжал к нам в гости. Однажды он приехал, когда мама с папой только что поклеили светлые обои. Через несколько дней они уже были исписаны дядей Мишей: он карандашом делал на обоях какие-то записи. Я возмутилась и сказала маме, что обои новые и на них писать ничего нельзя. На что моя добрая мама ответила: «Если у моего брата потребность писать на обоях, то пусть пишет. Будут деньги – мы, дочка, новые обои поклеим».

Моя мама научила меня снисходительно и с любовью относиться к родным людям. Папа работал один, мама всех кормила и поила, укладывала спать, после всех гостей стирала бельё, кипятила его в баке на печке. Мама никогда не унывала, всегда с улыбкой и радостью всех встречала, готовила обед для нас и гостей. Так шли год за годом.

Папа работал слесарем на заводе и кормил всю семью. Тяжёлый период пришёлся на Великую Отечественную войну. Папа был очень востребованным специалистом, у него была бронь. Он всю войну провёл на заводе: ночью гасил фугаски на крыше завода вместе с другими рабочими, а утром восстанавливал подвижные составы для фронта. Дома бывал крайне редко. Со слов мамы, в один из таких приходов папы домой мама забеременела мною. В результате я и появилась на свет.

Папа получал пайки, мама делила их, а часть продавала на рынке за картошку и овощи для семьи и маленьких детей. За период ВОВ моя мама продала все свои драгоценности, золото, шубы, меха, которые получила в наследство от родителей после замужества, чтобы семья и дети не умерли с голода. У моей мамы ничего не осталось от прежней богатой и обеспеченной жизни – у неё была цель сохранить жизнь детям. Как верующему человеку, ей легко было переносить все тяготы военного времени. Казалось бы, денег и здоровья не должно было хватать, но у моей мамы деньги и здоровье были всегда, и она всех своих детей лечила сама.

Мама меня многому научила. Я следую всю жизнь её советам и не бедствую, никогда не бедствовала сильно. Безусловно, у меня и моей семьи были проблемы, сложные периоды жизни, которые все мы совместно преодолевали.

Далее веду повествование о нашей большой семье. Наша семья большая: у мамы, как я уже написала, было четверо детей. Все мамины дети, в том числе и я, получили высшее образование и трудились на благо нашей страны.

Со стороны моего папы было два брата – Григорий и Семён – и сестра Мария.

Дедушек с маминой и папиной линии я не застала. Бабушку Марию встречала не один раз, когда с родителями приезжала к ней в гости в Подмосковье.

Братья моего папы, Григорий и Семён, жили в Люблино, и мы часто ходили к ним в гости. Дружили с их детьми – нашими двоюродными братьями и сестрами.

Мамину бабушку, Прасковью, я видела несколько раз в Туле, когда была совсем маленькой. Помню, что она была высокая, статная и, как мне тогда казалось, грозная.

Дедушка, Антон Наумович, умер в 1938 году от простуды и воспаления почек. Он выполнил свою миссию – подготовил завод к Великой Отечественной войне.

Жизнь как моя биография длиною в целую жизнь

Детство

Я родилась 22 июня 1945 года в г. Люблино Московской области, который вошёл затем в состав Москвы. Год моего рождения был очень сложный, тяжёлый, послевоенный. Продуктов питания не хватало. Благодаря приказу И. В. Сталина всем родившимся детям было предоставлено дополнительное питание. На детской кухне выдавали творог, кефир, молоко, растительное и сливочное масло. Большая помощь была для семей с маленькими детьми, в том числе и для нашей семьи, в которой было трое детей и я – новорождённая. В нашей семье я была четвёртым ребёнком.

Вместе с родителями жили моя старшая сестра Чеверёва Таисия Тимофеевна (1930 г.р.), мой старший братЧеверёв Вячеслав Тимофеевич (1933 г.р.), мой средний брат Чеверёв Валерий Тимофеевич (1937 г.р.) и я, родившаяся на свет Божий в 1945 г.р.

Вместе с родителями мы жили в деревянном доме без удобств, в маленькой комнате 16кв. м, где за печкой стояла родительская кровать. Газа не было, отапливались печкой, которую заправляли углём. На печке мама варила еду для нашей большой семьи. Воду таскали вёдрами из колонки на улице – в ЮОметрах от дома – и поднимали вёдра на второй этаж к себе домой. Кухня была общей с нашей замечательной соседкой Михейчик Александрой Ивановной – все мы её звали тётя Шура. Она работала в центре Москвы в детском саду кастеляншей и там практически жила, приезжая домой только на выходные дни.

Игрушек у меня практически не было: был плюшевый медведь с пуговицей вместо глаза и ободранная лошадь на колесиках. Никаких погремушек у меня никогда в раннем детстве не было.

Я очень рано начала говорить, ходить. С шести лет посещала детскую библиотеку в Клубе имени 3-го Интернационала, где заведующей была подруга моей старшей сестры Таисии. Там же я научилась читать. Читала запоем всё, что только можно было взять в библиотеке. Мне давали книги даже из читального зала.

Во дворе с ребятами играли в лапту, в классики на земле, в догонялки, в скакалки. Во дворе была большая детская команда послевоенных детей, в которой я всегда была командиром. Все дети были намного старше меня, подчинялись мне беспрекословно. Я до сих пор не могу понять, как 12-13-летние подростки подчинялись 6-летней малявке?

Без разрешения родителей я как вожак водила команду из 5–6 человек на старое Люблинское кладбище, на месте которого сейчас находится Психиатрическая больница № 13. Любимым занятием у всех нас было собирать неразорвавшиеся патроны и тайком приносить их в дом. Я складывала патроны в чугун, чтобы их набралось побольше, а затем планировали их совместно взрывать. Случайно моя мама обнаружила этот склад патронов, провела расследование, выяснила, где мы их взяли, обошла всех родителей детей. Все патроны изъяли, и наши родители отнесли их в Военный комиссариат.

В шесть лет я поспорила с подростками, что лизну в мороз ручку двери на улице. В итоге мой язык прилип к ручке, я заплакала. Мои дворовые друзья позвали мою маму, и моя мама отливала мой язык от ручки тёплой водой. В итоге я до сих пор не переношу острой пищи – у меня начинает жечь язык.

Родной брат моей мамы, дядя Витя, часто приезжал к нам в гости со своей женой тётей Аней и двумя детьми – Владиславом и Светланой, как правило, на две недели. В один из своих приездов со службы они привезли с собой мешок воблы, которую должны были забрать с собой в Тулу. Мама спрятала мешок в чулан и заперла его на ключ. Запах распространялся от воблы на весь коридор с лестницей на второй этаж. Я подсмотрела, куда мама повесила ключ. Каждый день я открывала ключом чулан, брала из мешка одну воблу, уносила воблу на улицу, чистила её и делилась со всей командой – попросту воровала её. Когда они собрались уезжать, мешок воблы уменьшился в размерах. Я так и не призналась в воровстве ни перед гостями, ни перед мамой. Много лет спустя я искренне исповедовалась в церкви перед Богом за этот грех.

Время было тяжёлое, всем хотелось кушать, особенно детям. Какую бы конфету от мамы я ни получала, я всегда её делила между своими дворовыми друзьями и часто сама оставалась без сладости. Мы все дружили, любили друг друга и были на улице с утра и до позднего вечера.

Летом всей командой вместе с соседкой тётей Марусей и её сыном, моим другом Кружаловым Михаилом, проводили время на Люблинском пруду, купались. Два раза я там тонула, меня вытаскивали полумёртвую какие-то взрослые люди и откачивали на траве. Маме я ничего не говорила, боялась, что мама перестанет меня пускать на пруд. Так протекало моё детство во дворе нашего двухэтажного коммунального дома.

С самого раннего детства я мечтала стать врачом и регулярно перьевой ручкой своей сестры Таисии делала уколы моей игрушке – Мишке, один глаз которого заменяла пуговица. Мне очень хотелось вернуть ему зрение.

У моей подруги Риты Мамоновой мама работала кондуктором автобуса, и мы часто с ней проводили время в автобусе вместе с её работающей мамой. Совершали маршруты по центру Москвы, любовались улицами, домами, прохожими из окон автобуса.

Любимым занятием детворы, и меня в том числе, были походы в сквер Клуба им. 3-го Интернационала, где мы всей командой садились на бугор и смотрели на проезжающие мимо нас паровозы, поезда и товарные составы. Я в свои 6 лет смотрела и мечтала, что когда-нибудь я также буду ехать в поезде куда-нибудь.

Очень любила в детстве залезать по лестнице летом на чердак своего дома и там в одиночестве мечтать о своём, сидя на полу.

С раннего возраста помогала своей маме: ходила в «Белый магазин» за хлебом и молоком, носила 5-литровые вёдра из колонки к нам в дом на второй этаж. Подумать страшно: по 10 литров воды в обеих руках – я такая маленькая – носила по два раза в день.

Наш дом стоял в низине, и двор каждую весну заливало водой. С огромным удовольствием мы, ребята, бегали по лужам.

В нашем Люблинском пруду под мостом ловили головастиков и клали в стеклянные банки с водой из пруда, смотрели несколько дней за ними, а затем отпускали там же на волю.

Мой брат Слава первым в Люблино сделал проигрыватель, громофон, рупор и устраивал танцы молодёжи в нашем дворе. Собиралась молодёжь со всей округи, и мы, дети, наблюдали за взрослыми и слушали замечательные песни, вальсы, фокстроты, танго, под которые танцевала вся молодёжь. С этого времени я и полюбила музыку.

В тёплые дни мы играли в домино за столом во дворе нашего дома.

Много времени я проводила летом вместе с мамой в г. Туле у своей любимой тёти Наташи, её мужа дяди Миши – в её маленьком доме на ул. Малый Тупик. Вместе со своей любимой двоюродной сестрой Руфиной мы гуляли в парке, в саду около дома, играли, спали на сеновале в сарае. Это были одни из самых счастливых моментов в моей жизни. Я с огромной благодарностью вспоминаю свою тётю Наташу, её мужа дядю Мишу и наш отдых у них.

Взрослые их дети вылетели из гнезда, с ними жила только моя сестра Руфина, затем, много лет спустя, появился у них ещё один сын – Владимир, мой любимый двоюродный брат, с которым мы дружили, любили его и в настоящее время поддерживаем до сих пор очень тёплые отношения. Остальные их дети – Лев, Геннадий, Альберт и Руфина – ушли в мир иной.

Мне долгое время очень не хватало моей любимой сестры Руфины, которая приезжала к нам в гости домой в Москву, подолгу жила на нашей даче в Подмосковье. Она была очень близким для меня человеком.

Я поддерживала связи с моими двоюродными братьями и сестрами со стороны мамы: с Эльвирой, Алевтиной, Валерием, Владимиром, Альбертом, Светланой, Владиславом, Татьяной, Еленой – дочерью Руфины – и всеми остальными членами нашего рода. Царство Небесное всем ушедшим и здравия всем живущим желаю!

В детском возрасте я очень хотела петь. Записалась в клуб в хоровую студию. На первом же прослушивании руководитель студии мне сказал, что у меня нет музыкального слуха, но если я хочу петь, то могу стоять в хоре и только раскрывать рот беззвучно, звуков не произносить. Так я промучилась три месяца и покинула хор.

После этого записалась в секцию игры на домбре, но и там не заладилось. Преподаватель отдал на свой страх и риск мне домбру и сказал, чтобы я бренчала на ней дома. Как надоест мне это занятие, так принести её обратно в клуб. Через месяц моё музыкальное образование закончилось, и я стала в шесть лет мечтать о школе и учёбе в ней.

Однако моя любовь к пению и музыке не пропала, и я с самого раннего детства слушала по радио арии из опер и выступления оркестров и музыкантов с огромным удовольствием и даже подпевала не в такт певцам.

В детстве я была очень подвижным ребёнком, страх повреждений и смерти у меня полностью отсутствовал. Я лазила по деревьям, ходила по железнодорожным путям.

В 12 лет мой двоюродный брат Валерий из г. Тулы уговорил меня ехать с ним на товарном поезде до Тулы и не говорить маме об этом. Я с лёгкостью согласилась на это путешествие. На Курском вокзале мы сели на товарный поезд, который идёт до Курска. Когда стали подъезжать к Туле, поезд начал сбавлять ход, и мой брат сказал мне, чтобы я прыгнула под откос с него, иначе поеду до Курска. Не задумываясь, я прыгнула с идущего поезда, за мной прыгнул с него мой брат. Прошёл сильный дождь, и я приземлилась на мокрую землю – была вся в грязи.

Мы прибыли в Тулу в 18:00. Мой брат отвёз меня к моей тёте Наташе. И вы можете представить её лицо, когда она увидела меня всю в грязи и без мамы! Валера ей ничего не рассказал и сразу же отправился – сбежал – к своим родителям, которые жили в Туле.

Тётя Наташа побежала на телеграф, отбила телеграмму моей маме, что я у неё, а меня уже родители начали разыскивать по друзьям и соседям. На следующий день мама приехала из Москвы в Тулу и забрала меня домой. Разумеется, моего двоюродного брата Валеру отругали за такое путешествие – могла произойти нештатная ситуация во время прыжка с идущего на скорости поезда.

Был ещё один курьёзный случай. Мы с Руфиной и нашим двоюродным братом Владиславом гуляли по ВДНХ. Он нас, шестилетних девочек, бросил без денег и возможности вернуться домой. Голодные, мы не знали, что нам делать, как добраться до дома. И вдруг моя двоюродная сестра Руфина увидела на земле пять рублей. Это были очень большие деньги! Мы на них и перекусили, и легко добрались до дома.

Дома всё рассказали маме. Владику мама сделала внушение, но не ругала его. Моя мама вообще никогда и никого не ругала.

Школа

В неполных семь лет я мечтала пойти в школу, но у моей мамы не было денег даже на простую, самую дешёвую форму для школы, которая была обязательной для всех детей.

Тогда я попросила соседку с первого этажа нашего деревянного дома, тётю Марусю, чтобы она записала меня в первый класс. Тётя Маруся с удовольствием это сделала. Мою маму поставили перед фактом, что я записана в первый класс.

Тётя Маруся дала маме деньги в долг – на самую простую форму из сатина и на два фартука: белый и чёрный, тоже из сатина. Я бесконечно благодарна тёте Марусе за возможность пойти в первый класс и своим родителям за то, что они согласились с моим выбором – походом в школу, в первый класс.

Моя мама родила меня в 39 лет и выглядела на фоне молодых родителей бабушкой. Дети спрашивали меня, как зовут мою бабушку. Я отвечала им, что это моя мама, а они не верили мне.

С этого первого класса началась моя учебная жизнь. Я мчалась в школу на парусах, как говорят. Училась отлично, успевала на пятёрки по всем предметам. Была в начальной школе круглой отличницей.

В начальной школе я много помогала своей маме. Мой брат Валерий поступил в ремесленное училище. Всем учащимся выдавали шинели. Мой брат не хотел ходить в шинели с золотыми пуговицами и каждый день после занятий бритвой отрезал их и клал на блюдце. Поздно вечером мама каждый день снова пришивала на шинель пуговицы, а я ей их поочерёдно подавала. Так продолжалось несколько лет, пока мой брат не окончил ремесленное училище и не пошёл работать на завод. Моя мама ни разу не сделала ему замечания за пуговицы, а молча, с молитвой, пришивала их изо дня в день.