Мы счастливы Часть 1

– Рид, – сказал он, и его голос прозвучал чуждо, глухо, даже для него самого.

Она вздрогнула.

– Забудьте про дополнительную дозу, – продолжил он, заставляя себя говорить ровнее. – Сегодня нам предстоит много бумажной работы. Нам нужно начать с самого начала. С автобиографии доктора Ренфру. Нам нужно понять… какая она была. Чтобы правильно закрыть дело.

Он повернулся и зашагал к служебному электромобилю, не оглядываясь на храм искусственной радости, который оставил у него во рту вкус пепла и в душе – холодное, неумолимое пламя решимости.

Он подписал себе смертный приговор. Он это знал. Но впервые за триста восемьдесят четыре дня он почувствовал, что снова живой. Потому что у него снова появилось то, за что можно умереть. Не за иллюзию. За правду.

Пусть даже эта правда должна была похоронить его.

Глава 2: Безмолвная война

Департамент Общественной Гармонии не напоминал полицию в старом, до-Рассветном смысле. Здесь не было решеток, грубых столов для допросов, запаха пота, страха и лжи. Это было больше похоже на престижную клинику или штаб-квартиру процветающей корпорации, специализирующейся на… душевном благополучии.

Фостер провел Риду через главный атриум – пространство, залитое мягким светом, имитирующим солнечный, с живыми (или невероятно реалистичными искусственными) растениями, струящимися водопадами и тихой, акустически выверенной музыкой, которая, как утверждали психотехнологи, стимулировала альфа-ритмы мозга, ответственные за состояние расслабленной готовности. Сотрудники в синей форме перемещались неторопливо, с улыбками, обмениваясь тихими, позитивными репликами. На стенах висели не портреты чиновников, а абстрактные полотна в теплых, оранжево-желтых тонах, призванные вызывать ассоциации с рассветом, теплом, безопасностью.

Рид шла рядом, и ее первоначальная взволнованность от места происшествия постепенно таяла, сменяясь знакомым комфортом. Здесь она была дома. Здесь все было правильно. Она даже вдохнула глубже, наслаждаясь знакомым ароматизированным воздухом – смесью зеленого чая, ванили и чего-то неуловимого, что называли «запахом коллективного успеха».

Фостер же чувствовал себя в этой опереточной идиллии, как сапер на минном поле. Каждая улыбка была потенциальной угрозой, каждый взгляд – оценкой его лояльности. Его собственный кабинет, куда он привел Риду, был его единственным бастионом. Небольшая, лишенная окон комната в глубине здания, рядом с архивами низкого приоритета. Он выторговал ее у Брэдли, ссылаясь на необходимость абсолютной тишины для анализа сложных дел. Начальник, польщенный такой демонстрацией преданности делу, согласился. На самом деле, Фостеру нужна была клетка, где можно было на время снять маску, не опасаясь, что кто-то увидит тень настоящих эмоций на его лице.

Комната была аскетична: стальной стол, терминал, два стула, шкаф для папок. Единственное «украшение» – казенный постер с геометрической абстракцией в тех же оранжевых тонах. Фостер иногда ловил себя на том, что ненавидит эти цвета. Они были цветом лжи, цветом принудительного веселья, цветом химического солнца, которое никогда не садилось.

– Присаживайтесь, констебль, – сказал он, снимая плащ и аккуратно вешая его на крючок. Его движения были выверенными, медленными. Он давал себе время остыть, стряхнуть с себя остатки той леденящей ясности, что охватила его в «Солнечном Луче».

Рид села, положив герметичный пакет с блокнотом на край стола, как будто он был чем-то заразным. Ее лицо выражало ожидание дальнейших инструкций, смешанное с легким недоумением. Для нее расследование, по сути, было закончено. Они посмотрели место, получили объяснение, взяли формальную улику. Что дальше?

Фостер сел напротив, включил терминал. Голубой свет экрана осветил его лицо, делая его черты резче, старше.

– Первое, что нам нужно, – это полная автобиография доктора Ренфру. Не сокращенное досье, а полный профиль из Центрального архива кадров. Запросите, пожалуйста.

Рид кивнула, ее пальцы привычно залетали по сенсорной панели встроенного в стол интерфейса. Ее действия были быстрыми, уверенными. Она была продуктом системы, идеально в нее встроенным.

– Запрошено, сэр. Ожидаемое время ответа – сорок семь минут.

– Отлично. Пока ждем, давайте составим предварительный отчет. Устно. Ваши впечатления от места происшествия, констебль Рид.

Он смотрел на нее, сохраняя нейтральное, внимательное выражение лица. Это был тест.

Рид на секунду задумалась, собирая мысли.

– Место происшествия… чистое, организованное. Обстановка способствовала высокой продуктивности и, следовательно, душевному равновесию. Сама лестница спроектирована с учетом эргономики и безопасности. Версия о несчастном случае… представляется логичной. Доктор Харрис выглядел искренне огорченным. Агент Келлер… обеспечивал необходимый административный контроль. – Она сделала паузу, и в ее глазах промелькнула тень. – Хотя… личный кабинет доктора Ренфру показался мне… чрезмерно стерильным. Даже для наших стандартов. В нем не было… личного следа. Это немного необычно. Даже мы, в Департаменте, иногда держим на столах сувениры с корпоративных мероприятий или сертификаты за участие в марафонах позитива.

Фостер внутренне похвалил ее. Она была наблюдательна. Но ее наблюдения все еще вращались в рамках системы. «Чрезмерно стерильно» – это было максимумом, на что она могла пока решиться.

– Хорошее замечание, – кивнул он. – Отсутствие личного следа может указывать на две вещи: либо доктор Ренфру была образцом самоотречения, либо… что-то личное было удалено. До нашего прихода.

Рид слегка нахмурилась. Эта мысль, судя по всему, не приходила ей в голову.

– Вы думаете, кто-то… привел кабинет в порядок? Но зачем?

– Чтобы не было вопросов, – мягко сказал Фостер. – Иногда чрезмерная чистота – лучшая маскировка. Но это лишь гипотеза. Подождем автобиографию. Может, там найдем ключ к ее личности.

Он отвернулся к терминалу, делая вид, что проверяет почту. Его мозг лихорадочно работал. Он должен был двигать ее медленно, осторожно. Как сапер, обезвреживающий бомбу. Одно неверное движение – и либо она взорвется, доложив о его «нелояльных сомнениях», либо ее сознание, не выдержав когнитивного диссонанса, намертво захлопнется, зарубцуется еще толще слоем веры.

На экране всплыло уведомление. Ответ из архива пришел не через сорок семь минут, а через семь. Слишком быстро. Фостер почувствовал холодок. Система уже реагировала.

Он открыл файл. Стандартная форма. Идеальный жизненный путь гражданина «Нового Рассвета»: рождение в первый год установления режима, родители – инженеры-созидатели, школа с углубленным изучением нейронаук, Академия Наук с отличием… И тут же – первая аномалия. Пропуск. Пять лет между дипломом с отличием и первым официальным трудоустройством в «Солнечный Луч». В графе стояла расплывчатая формулировка: «Период углубленной самостоятельной практики и социальной адаптации в закрытых исследовательских группах по специальному назначению».

– Констебль, взгляните, – он повернул экран к Риде. – Пять лет «практики». Для исследователя ее уровня – необычно долгий срок. Обычно лучших сразу забирают в проекты.

Рид изучила строчку.

– «Специальное назначение»… Возможно, она работала над чем-то… очень важным. Секретным. Это объясняет и строгость, и возможный стресс.

«И возможное знание», – подумал Фостер, но не сказал вслух.

– А дальше смотрите, – он пролистал дальше. – Ее первый проект в «Солнечном Луче» – не базовые версии. Сразу – «Солнечник-3». Ядро. Самое сердце программы. Как будто ее не наняли, а… вернули из того самого «специального назначения» с уже готовыми знаниями.

Теперь и Рид выглядела озадаченной. Пропуски в идеальной биографии были как белые нитки на черном костюме – их было заметно.

– Что это могла быть за группа? – тихо спросила она, больше себя, чем его.

Фостер не ответил. Он уже делал новые запросы. В глубине системы, используя чёрные-пароли, полученные от «Ястреба», его контакта в сети «Плачущих». Запрос на оригинальное свидетельство о рождении. Запрос на полную, неизмененную версию диссертации с историей метаданных.

Ответы пришли почти мгновенно. И они были красноречивы в своем молчании.

Свидетельство о рождении (оригинальный сканерный файл): НЕ НАЙДЕНО. Файл утерян при миграции баз данных в 35 году. Доступна только актуальная цифровая идентификационная запись.

Диссертация доктора Э. Ренфру «Нейрохимические основы эмоциональной регуляции»: Файл удален из общего доступа по решению Комитета по Этике Науки 43.10.23. История изменений недоступна. Последнее обращение к файлу (полная версия): 43.10.20. Пользователь: РЕНФРУ_ЭЛИС_А.

Три дня. Всего три дня между тем, как она в последний раз смотрела свою собственную диссертацию, и тем, как ее стерли из публичного доступа. А через неделю она была мертва.

– Констебль Рид, – голос Фостера был тихим, но в нем послышалась сталь, которую он уже не мог скрыть. – Мне нужна бумажная копия. В физическом архиве Академии Наук должны храниться печатные экземпляры диссертаций до определенного года. Найдите ее. Возьмите официальный запрос от моего имени.

Рид замерла. Ее пальцы, уже готовые лететь по клавишам, застыли в воздухе.

– Сэр… Физические архивы… Они не используются. Протокол предписывает…

– Протокол предписывает нам установить истину, – мягко, но неумолимо перебил он. – А цифровая истина, как мы видим, может оказаться… изменчивой. Иногда бумага надежнее. Это исключительная мера для исключительного случая. Вы же хотите, чтобы наше расследование было безупречным?

Он смотрел ей прямо в глаза, играя на ее желании быть лучшей, быть полезной, выполнить задание на «отлично». И на ее страхе – страхе нарушить процедуру, выбиться из строя.

Борьба на ее лице была мучительной и прекрасной. Он наблюдал, как в чистом, отполированном зеркале ее веры появляются первые трещины. Не от сомнения в системе, а от конфликта двух ее установок: «следовать правилам» и «добиваться результата».

– Я… я попробую, сэр, – наконец выдохнула она, вставая. Ее движения потеряли былую грацию. – Но мне может понадобиться санкция выше…

– Используйте мое имя и ссылку на дело, – сказал Фостер. – И действуйте быстро.

Когда дверь закрылась за ней, Фостер дал волю дрожи, которая трясла его изнутри. Он сжал кулаки, пока кости не заболели. Они стирали ее. Прямо сейчас, пока он тут сидит. Свидетельство о рождении, диссертация… Что дальше? Коллеги? Воспоминания?

Он потянулся к герметичному пакету, но не стал его вскрывать. Вместо этого он вынул из внутреннего кармана пиджака маленькое устройство, похожее на толстую ручку – портативный сканер с подавлением цифровых водяных знаков и функцией анализа давления. Он аккуратно, через пленку, провел им по странице с вдавленными следами. На мини-экране устройства замигали зеленые огоньки, реконструируя текст. Те же слова. «…ампутация…» «…не могу выбросить…» «…ОНИ ЗНАЮТ…»

Он положил сканер, достал осколок фарфора. Рассмотрел его при свете лампы. Да, василек. Ручная роспись. Дореволюционная, до-Рассветная работа. Антиквариат. Сама по себе – уже преступление. Хранение артефактов «Эпохи Мрака» каралось «коррекцией настроения» в усиленном режиме.

Его терминал издал тихий, мелодичный звук, который не был стандартным оповещением. Это был сигнал. Он нажал скрытую комбинацию клавиш, и на экране возникло лицо без улыбки. «Ястреб». Бывший архивариус, чья память так и не поддалась «Солнечнику» до конца, но который заплатил за это постоянными мигренями и жизнью в тени.

– Ты вляпался в историю поглубже, чем думал, Фостер, – сразу начал «Ястреб», его голос был хриплым от старых ожогов дыхательными смесями, которые использовали при подавлении первых бунтов. – Ренфру. Группа «специального назначения» – это был военный проект. «Глубокая Санация». Не путай с тем, что есть сейчас. Это была не химия. Это была хирургия. Электрошок, таргетированное поражение лимбической системы… Они искали способ вырезать память, как опухоль. Физически. В середине 30-х проект свернули. Слишком высокий процент «овощей», слишком много шума. Но не всех участников. Лучших, самых талантливых… их не расформировали. Их «консервировали». А когда понадобился качественный скачок для «Солнечника-3»… их разбудили. Ренфру была среди них. Она знала, с чего все началось. И, похоже, поняла, к чему ведет. «Солнечник-3» – это не просто таблетка, Томас. Это логическое завершение «Глубокой Санации». Не вырезать память скальпелем, а растворить ее химией, сделать процесс необратимым на нейронном уровне. Превратить человека в… в идеально управляемый, радостный овощ. Без прошлого, без боли, без морали. Она это осознала. И либо не выдержала, либо решила что-то сделать. Будь осторожен. За тобой уже следят. Не только Серые Тени. Из самого «Луча». Они не потерпят раскопок.

Связь прервалась так же внезапно, как и началась.

Фостер откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Картина складывалась в чудовищный пазл. Военные эксперименты над сознанием. Ученые-заложники. И новый препарат, который должен был тихо, массово и навсегда завершить эту работу. Доктор Ренфру не была неуравновешенной женщиной. Она была совестью, проснувшейся в самом сердце машины по производству забвения. И ее за это убили.

Он открыл глаза и снова взглянул на автобиографию на экране. Пробежался глазами по графе «Ближайшие родствененты». Родители – умерли в результате эпидемии гриппа в 32-м (стандартная формулировка для жертв репрессий первых лет). Братьев, сестер – нет.

Но что-то щелкнуло в его памяти. Когда он впервые открыл файл, на долю секунды, прежде чем система полностью его подгрузила, он мельком увидел другую запись. Сбой в кеше. Старую версию. Он быстро открыл текстовый редактор и начал набирать по памяти, пока образ не стерся:

«… Сестра: Клара Ренфру. Статус: Выбыла. Адрес на момент выбытия: Сектор 7, Жилой Квартал «Гармония»…»

Сектор 7. Квартал «Гармония». Это был не просто адрес. Это было поле первых испытаний. Там, пятнадцать лет назад, в воду центрального водопровода добавили первые, опытные партии «Солнечника-1». Под видом «витаминной добавки для повышения общественного тонуса». Там провели первый массовый эксперимент. Большинство жителей стали образцовыми, улыбчивыми гражданами. Некоторые… исчезли. Их объявили «добровольно переехавшими в сельскохозяйственные коммуны» или «умершими от внезапного синдрома иммунодефицита».

Сестра. Клара. Возможно, та самая «живая» фотография, которую Ренфру «не могла выбросить».

Дверь открылась. Рид вернулась. Но не одна. За ней, как тень, следовал Агент Келлер. На лице Риды была странная смесь смущения, растерянности и какого-то нового, жесткого оттенка – может быть, первой настоящей тревоги. В ее руках была не папка с диссертацией, а тонкий, официальный конверт.

– Инспектор Фостер, – голос Келлера был сладким, как сироп от кашля, но в нем слышалось лезвие. – Констебль Рид проявила похвальную инициативу, обратившись в архив. К сожалению, нам пришлось ее немного разочаровать. Бумажный архив диссертаций по нейронаукам за указанный период был утилизирован. Вчера. В рамках плановой ротации носителей. Совпадение, конечно. – Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, давая Фостеру понять, что его ход предугадали и парировали. -Однако, в ходе проверки личного дела доктора Ренфру, в разделе, посвященном досугу и психологической разгрузке, мы нашли кое-что, что, возможно, прольет свет на ее эмоциональное состояние в последние дни.

Келлер взял конверт из слегка дрожащих рук Риды и положил его на стол перед Фостером.

– Она была записана в кружок лечебной керамики при нашем же Департаменте. Занятия глиной рекомендованы для снятия профессионального стресса. Вот плод ее труда.

Фостер открыл конверт. Внутри была цветная фотография высокого разрешения. На ней – чашка. Целая. Тонкого, почти прозрачного фарфора с росписью в виде синих васильков. Та самая. А под фотографией лежала официальная справка, заверенная печатью Департамента Досуга и Релаксации:

«Изделие признано несоответствующим эстетическим и идеологическим стандартам полезности (провоцирует неконтролируемые сентиментальные ассоциации с устаревшими формами быта). Утилизировано по настоятельной просьбе изготовителя. 43.10.23».

За день до ее смерти. Она «настоятельно просила» уничтожить то, что «не могла выбросить».

– Видите? – улыбка Келлера стала шире, почти отеческой. – Никаких тайн, инспектор. Лишь трагедия чувствительной натуры, разрывающейся между долгом и слабостью. Она уничтожила предмет своей слабости, но чувство вины, видимо, оказалось сильнее. Неосторожность на лестнице… в таком состоянии духа это почти закономерно. Дело можно считать исчерпанным. Вы проделали отличную работу, докопавшись до корня ее душевного смятения. Это ценный вклад в наше понимание психологии высокоответственного труда.

Он говорил, глядя на Фостера, но каждое слово было адресовано Риде. Это был мастер-класс по контролю над реальностью. Они не просто убили Ренфру и стерли ее следы. Они подарили ему красивое, психологически достоверное объяснение. Упаковали правду в красивую коробку с бантиком из официальных бумаг и предложили принять с благодарностью. Любое дальнейшее сопротивление теперь выглядело бы не как рвение сыщика, а как упрямство, как нелояльность.

Рид смотрела то на Келлера, то на Фостера. В ее глазах боролись облегчение (все имеет логичное, пусть и грустное, объяснение!) и то самое семя сомнения, которое Фостер пытался посеять. Но теперь это сомнение было направлено не в сторону системы, а, возможно, в его сторону. Зачем он заставлял ее бегать по архивам, если все и так ясно? Зачем усложнять?

Фостер медленно поднял взгляд. Он встретился глазами с Келлером. И улыбнулся. Той же самой, вымученной, служебной улыбкой, которую он отрабатывал перед зеркалом.

– Совершенно с вами согласен, агент. Картина теперь абсолютно ясна. Благодарю за помощь в прояснении мотивов. Это сэкономит нам много времени. Констебль Рид, – он повернулся к ней, – подготовьте, пожалуйста, окончательное заключение о несчастном случае на основе этих данных. Я его подпишу.

Келлер кивнул, удовлетворенный. Миссия выполнена. Бунтующая совесть ученого была похоронена под грудой бюрократических бумаг. Он бросил последний, оценивающий взгляд на Фостера, как бы проверяя, нет ли в его покорности фальши. Затем кивнул Риде и вышел, бесшумно закрыв дверь.

В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Рид не двигалась.

– Сэр… – начала она, и в ее голосе звучала неподдельная, юношеская растерянность. – Все это… так быстро. И так… печально.

– Такова жизнь, констебль, – сказал Фостер, не глядя на нее, снова уткнувшись в экран, как будто уже переключился на другие дела. – Иногда система работает с пугающей эффективностью. Подготовьте заключение. И, пожалуйста, примите вашу стандартную дозу. Вы выглядите взволнованной. Эмоциональный дисбаланс может повлиять на качество отчетов.

Он чувствовал ее взгляд на себе, жгучий и вопрошающий. Чувствовал, как в ее аккуратно выстроенном мире рухнула не стена, но просел фундамент. Не потому, что он что-то доказал. А потому, что система сама показала ей свою безжалостную, алогичную скорость. Она задала вопрос – и получила ответ еще до того, как вопрос был полностью сформулирован. Это пугало.

– Да, сэр, – наконец прошептала она и вышла, походка ее была уже не такой упругой.

Когда дверь закрылась, Фостер разжал кулак, который держал под столом. В его ладони, вдавленный в кожу до боли, лежал осколок с синим васильком. Они уничтожили чашку. Они уничтожили диссертацию. Они уничтожили свидетельство о рождении. Они уничтожили сестру в архивах.

Но они не знали об этом осколке. И они не знали, что он прочел в ее блокноте. И они не знали, что он помнил адрес: Сектор 7, Квартал «Гармония».

Они думали, что выиграли. Что загнали его в угол, предложив красивое отступление.

Они ошибались. Они лишь показали ему истинное лицо врага. И дали ему цель.

Он подпишет их дурацкое заключение. Пусть думают, что он сдался. Это даст ему время. Одно дыхание. Один шанс.

Он спрятал осколок в потайной отсек своего портмоне, рядом со старыми, настоящими монетами до-Рассветной эпохи. Затем открыл ящик стола, где лежала стандартная упаковка «Солнечника» с его именем. Он взял одну таблетку, положил на язык, сделал глоток воды из бювета. Для протокола. Камеры в коридоре, возможно, фиксировали, когда Рид вышла. Он должен был соблюсти ритуал.

Таблетка была горькой. Как пепел. Как правда.

Расследование только началось. И теперь оно уходило в тень. В прошлое. В Сектор 7.

Туда, где, возможно, еще жива была сестра. И где наверняка жила память. Самая опасная вещь в «Новом Рассвете».

Глава 3: Эхо первого греха

Путь в Сектор 7 был похож на путешествие во времени, только время текло не вперед, а вниз, в густую, заболоченную трясину прошлого, которую так старательно пытались осушить.

Фостер ехал на служебном электромобиле – бесшумном, гладком, как скользящая по масляной поверхности капля. Рид сидела рядом, молчаливая и напряженная. С тех пор как они покинули сияющий атриум Департамента, она не проронила ни слова. Ее лицо было обращено к окну, но взгляд скользил по улицам, не задерживаясь, будто она боялась увидеть что-то, что не сможет забыть. Она приняла свою дозу – Фостер видел, как ее пальцы дрожали, когда она доставала блистер из нагрудного кармана, и как ее тело постепенно расслабилось, а дыхание стало ровнее. Но что-то было надломлено. Сияние потускнело, сменившись каким-то внутренним, настороженным свечением, как у животного, учуявшего дым.

Фостер же наблюдал за трансформацией города через лобовое стекло. Сначала знакомый парадный фасад: широкие проспекты, сверкающие небоскребы, парки с идеально подстриженными газонами, где граждане занимались «солнечной гимнастикой» под бодрые команды из динамиков. Потом проспекты сузились, превратились в бульвары. Фасады стали скромнее, но все еще чистыми, выкрашенными в пастельные тона. Рекламные экраны показывали те же улыбающиеся лица, но с меньшей частотой. Музыка «Фона» стала тише, но приобрела более настойчивый, почти гипнотический ритм, как будто компенсируя ослабевающую визуальную симуляцию.

Затем они пересекли невидимую, но ощутимую границу – Кольцевую Транспортную Артерию. За ней начинались Сектора. Не районы, а именно Сектора – пронумерованные, классифицированные по «уровню исторической оптимизации». Седьмой был одним из старейших.

И здесь город сбросил маску.

Сначала исчезли пастельные тона. Их сменила серая, неопределенная краска, покрывающая кирпичные стены довоенных домов. Потом исчезли рекламные экраны, остались только репродукторы, прибитые к стенам, их пластик потрескался от времени. Они все еще вещали, но звук был хриплым, прерывистым, как голос умирающего. Музыка «Фона» здесь почти не пробивалась сквозь шум – реальный шум работающих где-то вдалеке вентиляционных шахт, скрип старых конструкций, приглушенные голоса из-за закрытых окон.

Воздух тоже изменился. Сладковатый химический аромат центра сменился сложной, тяжелой гаммой запахов. Запах старой пыли и сырости, проникающей из-под земли. Запах дешевого синтетического топлива от редких, дымящих грузовичков. Запах перегоревшего масла из мастерских. И под всем этим – все тот же, но теперь едкий, как прогорклый мед, запах «Солнечника». Здесь его не распыляли в атмосферу. Здесь его выдыхали. Он пропитал стены, одежду, самих людей. Это был запах отчаяния, замаскированного под покорность.

Дома здесь были не высотными кристаллами, а скученными, почерневшими от времени и грязи кирпичными коробками с заколоченными окнами нижних этажей. Улицы сузились до переулков, асфальт потрескался, обнажив булыжники старых, до-Рассветных мостовых. Кое-где зияли провалы, огороженные ржавой лентой. Фонари горели тускло и не все, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

Но самое страшное были не дома. Это были люди.

Здесь не было тех ярких, энергичных, улыбающихся граждан центра. Люди на улицах Сектора 7 двигались медленно, словно сквозь густую жидкость. Их одежда была тусклой, поношенной, часто не по размеру. Они не смотрели по сторонам, их взгляды были устремлены в землю или в никуда. И улыбки… О, эти улыбки! Они были главным кошмаром.

Это не были улыбки радости или даже ее имитации. Это были гримасы. Механические, застывшие спазмы лицевых мышц, не имевшие ничего общего с эмоцией. Уголки губ подергивались, обнажая зубы, но глаза оставались пустыми, мертвыми, как у рыб на льду. Некоторые улыбались непрерывно, даже когда кашляли или спотыкались. Другие делали это с запозданием, увидев служебный автомобиль, и тогда их улыбка была похожа на вспышку панического страха. Это была не идеология. Это был рефлекс. Глубоко вбитый, выдолбленный годами химии и страха рефлекс. Улыбайся, и тебя, возможно, оставят в покое. Улыбайся, даже если внутри пустота, даже если болит, даже если ты забыл, зачем ты это делаешь.