Сытин. Издательская империя

Буквально за полтора месяца до намеченного открытия, 1 марта 1881 года в 2 часа 25 минут пополудни народоволец Игнатий Гриневицкий[29] бросил бомбу прямо под ноги возвращавшемуся с «чая» у великой княгини Екатерины Михайловны[30] императору Александру II[31]. Спустя час царь «Освободитель» от полученных ранений скончался в Зимнем дворце. Конечно, ни о каких народных гуляниях, торжествах и массовых мероприятиях после такого теракта не могло быть и речи. Страна погрузилась в траур, в подготовку к смене власти, к новой коронации, и открытие было перенесено еще на год.

20 мая 1882 года в час дня на Ходынском поле состоялась торжественная молебен по случаю начала долгожданной выставки. Служил ее глава столичного духовенства митрополит Макарий. На открытии присутствовал сам император Александр III[32], сопровождал которого столичный генерал-губернатор князь Владимир Долгоруков[33]. Такого съезда производителей, такой ярмарки всероссийского тщеславия империя в своей истории еще не видела. На территории более 30 гектаров были выстроены большое центральное здание, два примыкающих к нему больших павильона, девять «главных», или, как их еще называли «казенных» павильонов, 36 частных павильонов, железнодорожный вокзал, концертный зал на 2150 мест, ресторан, трактир, павильон администрации и экспертов, пожарное депо и другие вспомогательные постройки. Среди этих прочих был один, проникнуть в который было особенно трудно. На плане он значился, как здание для «отдохновения высочайших особ», коими были приехавшие посетить мероприятие представители императорской фамилии. Грандиозное центральное здание состояло из восьми расположенных звездообразно и соединенных двумя коническими галереями, трехнефных павильонов. Известная петербургская фирма «Сименс и Гальске», возглавлял которую брат основателя компании «Сименс» Вернера Сименса, купец первой гильдии Карл Сименс[34], построили на территории первую в России электрическую железную дорогу. Площадь только трех главных зданий превышала 55 тысяч квадратных метров. На выставку приехали предприниматели со всех, даже самых отдаленных частей страны. 5813 участников представляли 6852 партии экспонатов. Вся экспозиция была разделена на 14 тематических отделов и 121 группу. В самостоятельный отдел впервые были выделены кустари, представившие более 1000 экспонатов. В отделе изобразительного искусства было выставлено около тысячи произведений известнейших российских художников, среди которых были Антакольский, Брюллов, Васнецов, Верещагин, Ге, Иванов, Крамской, Куинджи, Репин, Поленов, Прянишников, Савицкий и многие другие. В рамках культурной программы симфонический оркестр под управлением Антона Рубинштейна[35] дал на сцене концертного зала целую серию великолепных концертов. Проведение выставки освещалось специальными изданиями – еженедельным журналом «Колокольчик» и ежедневной газетой «Всероссийская выставка». Владимир Стасов[36] посвятил ей обширнейший очерк, в котором писал: «На выставку нынче ходит сам народ – мужики, бабы, солдаты, фабричные – массами, и притом почти всегда на целый день, с узелками и провизией, с детьми, даже грудными. Мне это напомнило то, что я, бывало, прежде видел на больших выставках в Париже и Лондоне и чего не воображал увидеть у нас на своем веку. …своими архитектурными формами, сооружениями, размерами и всеми приспособлениями для ее обозрения и для удобства публики она (выставка, – В. Ч.) совершенно приблизилась ко всем бывшим всемирным выставкам и почти ни в чем им не уступала. Обширностью своего плана и всех своих построек, грандиозностью некоторых частей она вполне выражала собой государство, собравшее здесь плоды своих трудов с огромных пространств двух частей света». Особенно он восхищался архитектурой центрального павильона: «Эти ряды выгибающихся кругом стеклянных зданий, в красках и золоте, с лужайками, куртинами цветов и вьющимися дорожками, с красивыми терракотовыми фонтанами, высоко бьющими в нескольких местах садика, с изящною деревянною беседкою на наклонных врозь копьях, в самой середине садика – все это необыкновенно изящно, светло, радостно…». Не обошли вниманием выставку и западные СМИ. Почти все уважаемые издания прислали на нее своих корреспондентов и поместили ее обширнейшие обзоры и посвященные ей репортажи. Парижская «Revue de Deux Mondes» писала: «Выставка 1882 года составляет истинное торжество для промышленной России; она служит выражением громадного прогресса во всех отраслях человеческого труда за последние двадцать лет», а энциклопедия Брокгауза назвала московскую выставку одним из важнейших, наравне со Всемирными выставками, мировым смотром.

Подготовка к этому важному мероприятию отняло у Ивана Сытина немало сил и средств. Первым делом ему удалось, через городского голову Москвы и председателя выставочного комитета Николая Алексеева[37], выбить для своего стенда весьма хорошее место, прямо на стыке механического и художественного отделов. Иван Дмитриевич представлял два экспоната – отпечатанные в его литографии многоцветные картины и «первую печатную машину, изготовленную в России». Еще до начала выставки ему удалось завести знакомство с заведующим художественным отделом академиком исторической живописи Михаилом Боткиным[38]. Академик долго рассматривал сытинские выставочные лубки, похвалил их и посоветовал молодому предпринимателю поэкспериментировать и выпустить в лубках произведения старых и прославленных мастеров кисти.

Когда в день открытия император Александр пожелал лично обозреть экспозицию, по художественному отделу его водил, разумеется, академик Боткин. Вместе с царем выставку осматривали императрица Мария Федоровна[39], два сына – Николай[40] и Георгий[41] и князь Черногорский[42]. После экскурсии по отделу Боткин подвел членов царской фамилии к сытинскому стенду и лично представил императору, как самого издателя, так и его, предназначенную для крестьян, продукцию. Царь любил крестьян, считал их основной поддерживающей силой монархии, и красочные лубки Сытина пришлись ему по вкусу. Царице же больше понравились отпечатанные в сытинской литографии детские книжки. Заметив это, Боткин сам, не спрашивая издателя, который и не особенно возражал, отобрал для императрицы целую стопку книг в подарок. Что называется, «в ассортименте». Далее гости проследовали в печатный отдел, в самом начале которого вовсю трудился второй экспонат Сытина – печатная машина. Как-то так совпало, что именно в этот момент на ней печатались портреты членов царской семьи и князя Черногорского. Портреты эти, отпечатанные на бумаге самого высокого качества, в количестве нескольких десятков экземпляров были тут же, прямо с лотка подарены почетным посетителям.

В результате, сытинские лубки были признаны образцовыми и он, по результатам выставки, продолжавшейся до конца сентября, получил бронзовую медаль на Станиславской ленте. Для него эта награда была наивысшей из возможных. Дело в том, что представителям крестьянского сословия по закону ни золотых, ни серебряных наград давать было не положено.

Именно так. Это может показаться странным, но к тому времени довольно успешный уже предприниматель и домовладелец Иван Дмитриевич Сытин все еще числился крестьянином. В те времена это не было редкостью. Крестьянам тогда вовсе не возбранялось заниматься мелкой предпринимательской деятельностью, а налоги при этом они платили минимальные. Для того же, чтобы записаться в купцы самой мелкой, третей гильдии надо было объявить капитал от 8 тысяч до 20 тысяч рублей, с которых потом надо было выплачивать весьма существенную пошлину. В то же время крестьянин, заплатив всего 400 рублей, мог получить свидетельство на право торговли купца третьей гильдии, «но без личных преимуществ и всех тех прав, коии из оных проистекают». То есть, такой крестьянин не имел права владеть кораблями, заниматься банковской и страховой деятельностью, ездить в карете и именоваться, как купцы «Ваше степенство», дети его не освобождались от воинской повинности, а сам он в случае повинности мог подвергнуться телесному наказанию. Без всего этого молодой издатель пока обойтись мог и поэтому, в целях экономии, до поры оставался крестьянином с торговым свидетельством. По такому свидетельству, называвшемуся «свидетельством 1-го рода» он мог иметь в своем городе или селе фабрику, до трех лавок и выполнять работы на сумму до 20 тысяч рублей. Если этого не хватало, можно было за 1100 рублей купить свидетельство 2-го рода на право торговли купца 2-й гильдии, или за 2600 рублей свидетельство 1-го рода, дававшего торговые права купца высшей, первой гильдии. В последнем случае ему дозволялось производить работ на сумму свыше 50 тысяч рублей, иметь неограниченное число лавок и даже торговать с заграницей.

До 1882 года всего этого Ивану вполне хватало. Но история с не присвоением ему выставочного «золота», на которое он уверенно шел, и ради которого так старался, его откровенно расстроила. Издатель понял, что имидж в бизнесе часто не менее важен, чем успех или чутье и уже в скором времени записался купечество. После этого ему на различных выставках, как отечественных, так и зарубежных предприниматель получил более 20 медалей, большей частью золотых. Однако, как он потом вспоминал: «первая, бронзовая, «крестьянская» медаль долго сидела в моей памяти, была для меня дороже всех золотых».

Часть третья

Дело хозяйское

Обретение самостоятельности, учреждение товарищества, авторский пул

Стремительно обучавшаяся грамоте Россия поглощала печатную продукцию во все больших количествах. Сытинские машины работали круглосуточно, но все равно не могли удовлетворить растущий спрос огромной державы. Дело требовало срочного и капитального расширения. Это понимали все, и сытинские сотрудники, и его патрон, купец Шарапов, и, конечно, сам Иван Дмитриевич. Дело было за малым – за инвестициями. Главным инвестором у Сытина был, разумеется, Шарапов. Но, несмотря на понимание проблемы, он совсем не стремился вкладываться в развитие типографии. Осторожный купец предпочитал действовать по-старинке, пусть тихо, но зато верно и безопасно. И то сказать: сейчас спрос есть, а что как он через полгода пропадет? Начитается Россия, или конкуренты ценами перебьют покупателя, или государство вообще запретит книжки для крестьян печатать. А что, такое тоже было возможно. Что тогда делать? Спроса нет, а машины уже закуплены, склады построены, деньги вложены… Тогда придется просто смириться с тем, что вложены они в яму, которую сами компаньоны вырыли, и которую сами засыплют. Такой поворот Шарапова никак не устраивал. Зато Сытин видел далеко и понимал, что опасности нет почти никакой, а деньги просто утекают сквозь растопыренные пальцы. Несколько раз он просил у Петра Николаевича денег на расширение дела, и все время получал осторожный отказ. Но вода камень точит, и, наконец, старый купец сдался молодому. В конце 1882 года, как раз после завершения выставки он понял, что вопрос можно и нужно решить раз и навсегда, кардинально. В ответ на очередную просьбу он согласился дать своему ученику 5 тысяч рублей кредита, но сам окончательно вышел из дела. Отныне, оставаясь Сытину в бытовом плане добрым другом, благодетелем и фактически вторым отцом, в плане деловом он отходил на роль простого покупателя и заказчика, правда, одного из основных.

Получив полную свободу и независимость, Сытин сразу ею воспользовался. Уже в том же 1882 году в Московской купеческой управе был зарегистрирован торговый дом «И. Д. Сытин и Ко». А 1 января 1883 года на Старой площади, у Ильинских ворот, рядом с лавкой Шарапова открылась новая книжная лавка, хозяином которой был молодой купец. В сравнении с шараповской была она крохотной – примерно 7 метров в длину и около 4 в ширину. Лавка даже не отапливалась и зимними ночами в ней замерзали чернила. Однако днем они оттаивали, так как помещение быстро прогревалось массой покупателей. К тому времени, по рассказам сытинских подчиненных, их патрон обслуживал сеть, состоявшую из примерно двух тысяч офеней. Привлекал он их не только высоким качеством и цветастостью книжек, но и низкой ценой. В то время как продавались они в деревнях по 2–3 копейки за листовку, Сытин просил даже не рубль, а всего 95 копеек за партию в сто экземпляров.

Однако открытие собственной торговли было только началом свободного плаванья. Покупка новых машин и расширение помещений требовали средств значительно больших, чем 5 тысяч шараповских рублей. Тут уже одному справиться было сложно, надо было привлекать к делу товарищей. И уже через месяц после открытия магазина 33-летний купец заключил с Д. А. Воропаевым, В. Л. Нечаевым и И. И. Соколовым договор об открытии Товарищества на вере под маркой его торгового дома «И. Д. Сытин и Ко» с уставным капиталом 75 тысяч рублей. Крепче всего он был связан с последним из пайщиков: Иван Иванович Соколов был не только шурином, то есть родным братом жены, но и зятем, мужем одной из двух сестер Ивана Дмитриевича. Сытин, к началу 1880-х годов, не только привез из Галича в Москву обеих своих сестер, но и выдал их замуж, снабдив приличным приданным.

Евдокия и Иван Сытины с детьми – Николаем, Василием, Владимиром и Марией, 1880-е годы

Формула товарищества на вере означала, что образующие его пайщики делятся на две группы – полных товарищей и вкладчиков-коммандитистов. Первые управляли деятельностью компании и отвечали за нее всем своим имуществом. Вторые особого влияния на политику и деятельность фирмы не имели, зато и отвечали по ее делам только своими паями. Нетрудно понять, что у нового товарищества полный товарищ был один – Иван Дмитриевич Сытин, а вкладчиков было трое. И все они, несмотря на свою чисто финансовую ограниченную ответственность, тем не менее, старались по возможности усилить влияние на стабильно растущее предприятие. Иван, по их мнению, был слишком молод, горяч, и своей горячестью мог поставить их вложенные капиталы в рискованное положение. И Иван вынужден был прислушиваться к настойчивым экономическим советом «сотоварищей», а иногда, по необходимости, и следовать им. Особенно, когда в одном совете объединялись все три вкладчика. В таких случаях административного ресурса Сытина явно не хватало для того, чтобы победить паевый ресурс противно-совладельческой стороны. Для того чтобы справиться с такой ситуацией Иван Дмитриевич продал своему товариществу принадлежавшие ему лично книжную лавку и типографию за 36 тысяч рублей. На эти деньги он выкупил 48 процентов паев и стал председателем Правления товарищества. Отныне, чужие советы ему были не указ.

Договор товарищества был заключен сроком на шесть лет, после чего его можно было пересмотреть и пролонгировать, либо просто разделить дело в соответствии с размерами паев и разбежаться.

Получив в работу новый немалый капитал, Сытин быстро поднял дело на новую высоту. Упускать время было не в его характере, и полученной возможностью он сразу воспользовался сполна. Он приобрел еще одну литографскую машину, затем добавил еще две типографских, после чего получил возможность печатать в своей уже теперь типографии почти полноценные книжки. Почти полноценные потому, что для полного комплекта ему пока не хватало машины переплетной, но без нее в деле крестьянской печати можно было пока обойтись.

Теперь надо было озаботиться об ассортименте.

А с ним было худо. Хорошие авторы требовали больших гонораров. Их книжки можно было продавать никак не дешевле 30–40 копеек, а такая цена для основного сытинского потребителя, крестьянина, – была совершенно неподъемной и немыслимой. Поэтому в печать шли сочинения бульварных авторов.

Это была интереснейшая группа людей. Сам Сытин писал о них так: «Недоучившиеся семинаристы, убоявшиеся бездны книжной премудрости, и всякого рода изгнанники учебных заведений, запьянцовские чиновники, нетрезвые иереи и вообще неудачники всех видов, потерявшие профессию, утратившие репутацию и похоронившие надежду». За свои произведения, умещавшиеся в стандартные 36-страничные маленькие книжицы, они получали от 3 до 5 рублей, и произведение при этом продавалось издателю в полную и вечную собственность. Правда были и среди них авторы с «крутыми» заработками. Известный на Никольском рынке литератор Миша Евстигнеев получал за книжку от 5 до 10 рублей. Это был настоящий столп бульварной литературы писавший все, от повестей и романов, до самоучителей танцев и сонников. Однако писал он в основном для книготорговца Александра Манухина, одного из самых главных бульварных издателей. Миша начал печататься еще в конце 1860-х годов. Основным его коньком была ироническая проза, веселые сказки, повести рассказы. Судить о содержании его книг можно уже по названиям: «Дюжина сердитых свах», «Дочь сатаны», «Не жениться горе, а жениться вдвое», «Чудеса между мужчиной и женщиной (до брака и после брака): Житейск. попурри», «Царевна-преступница», «Золотые досуги: Альбом-малютка для малых малюток». У офеней Миша пользовался чрезвычайной популярностью, среднеоптовая цена его книжек вдвое превышала среднерыночную планку. Коробейники брали его труды по 1,5–2,5 рубля за сотню, а некоторые его книги даже оптом шли по неслыханно высокой для Никольского рынка цене – 5, 10, а то и 20 копеек за штуку. Всего до нас дошло более 50 книг Миши, и каждая из них переиздавалась в течение многих лет ежегодно не менее чем пяти десятитысячным тиражом. Это был, безусловно, талантливый автор, дружбу с которым водил даже Антон Чехов. В одном из своих писем, в самом конце 1883 года Антон Павлович писал своему другу Николаю Лейкину[43]: «Пристаю к Мише Евстигнееву, чтоб он написал свою автобиографию. Хочу у него купить ее. Редкое «житие»! Пристаю уже год и думаю, что он сдастся». По началу Сытину такой мастер был не по карману.

Но он нашел ему достойную замену. Уже в 1883 году Иван Сытин выпустил в свет первую книжку Валентина Волгина. Повести его были не такими смешными, как у Миши, зато жуть какими страшными. Изданные в 1884 и в 1886 годах «Ночь у сатаны» и «Чародей и рыцарь» стали настоящими бестселлерами и принесли издателю немалую прибыль. Волгин редко утруждал себя придумыванием сюжета и обычно просто переписывал произведения других писателей, делая их пострашнее, потрагичнее, пожалостливее и подоступнее для народа. Сегодняшний читатель без труда узнаете в волгинской «Утопленнице» (1887 год) пушкинского «Станционного смотрителя», а в «Турецком пленнике» (1886) и «Мертвеце без гроба» (1887) – «Кавказского пленника». Так же он запросто укладывал в стиль народной легенды исторические повести, и тогда на свет появлялись «За Богом молитва, а за царем служба не пропадут» (1883) и «Роковая тайна, или Отец и сын» (1886), или криминальные истории, «Убийство на реке Шексне» (1884), «Страшная ночь» (1886).

Переписыванием мастеров тогда грешили многие рыночные писатели. Хотя сказать «грешили» в данном случае будет неправильно, ибо грехом тогда такое действие не считалось. Каждый зарабатывал свой хлеб, как мог, и если маститые авторы трудились для аристократии, подавая свои произведения на их языке, то те, кто поменьше честно переделывали их вы более «народную» форму. В результате «Князь Серебряный» Алексея Толстого превращался в «Князя Золотого», «Ночь перед рождеством» Гоголя в «Кузнеца и черта», его же «Тарас Бульба» – в «Приключения казацкого атамана Урвана», «Разбойников Тараса Черномора» или просто в Тараса Черномора», «Вий» – в «Три ночи у гроба» или в «Страшную красавицу», лермонтовская «Песнь о купце Калашникове» обращался в свою противоположность – «Боярина Малюту Скуратова», а «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма в «Страшную месть беглого каторжника». Тот же Миша Евстигнеев бывало, говорил:

– Вот Гоголь повесть написал, да только у него нескладно вышло, надо перефасонить.

И перефасонивал замечательно: менял название, что-то убирал, что-то добавлял, переносил действие в более понятные места, убирал непонятные слова и выражения.

Издатели обычно брали книги в печать практически их не читая, определяя будущий успех издания по объему и броскому названию. Да и некогда им было читать: принятый к печати материал почти сразу шел в набор. А поскольку покупатели пользовались теми же критериями, ошибались печатники редко. Тем не менее, ошибки, как и в любом другом деле встречались.

Об одной из таких ошибок, совершенных начинающим еще Сытиным, потом вспоминала вся Москва. Сам герой писал о ней так: «Однажды в самом начале моей самостоятельной торговли за два дня до рождества ко мне в лавку зашел молодой человек, или, точнее сказать, мальчик лет 14–15. На дворе было холодно, а молодой человек был одет не по сезону: длинный, с чужого плеча сюртук, осенняя шляпа с широчайшими полями и на ногах валяные боты.

– Что прикажете, молодой человек? – спрашиваю я.

– Вот не купите ли у меня рукопись?

Озябшей, синей от холода рукой он протянул мне эту рукопись. Я взял, развернул… «Страшная ночь, иди Ужасный колдун»…

– Что ж, – говорю, – молодой человек, заглавие для нас подходящее… А сколько вы хотите за ваше произведение?

– Давайте 15 целковых…

– Не дороговато ли будет…

– Уж сделайте милость, – говорит, – дайте 15… Вы видите, я в нужде, праздники подошли…

– Да вы кто такой, чем заниматься изволите?

– Да ничем еще… Меня только недавно из училища исключили…

– Что так? Набедокурили, значит, в училище.

– Нет, ничего особенного не было, а просто я под партой разные шутливые штучки на учителей писал, вот и выключили… А теперь вот повесть написал… Только вы уже сделайте одолжение, 15 рублей положите за нее… Мне очень нужно…

– Ну что ж, – говорю, – молодой человек, пусть будет по-вашему… Пишите на обратной стороне расписку, что я, нижеподписавшийся, продал И. Д. Сытину в вечное владение настоящую рукопись мою «Страшная ночь, или Ужасный колдун»…

Взял он перо, а рука от холода и писать не может. Уж он дул, дул в свои синие кулаки, а потом еле-еле нацарапал расписку и внизу подписал: «Власий Дорошевич»…

Заплатил я деньги, 15 рублей, и жалко мне стало этого молодого человека. Весь синий, озяб, дрожит (лавка моя не отапливалась) и все в кулаки дует.

– Вы, – говорю, – молодой человек, в случае чего наведывайтесь ко мне в лавку… Может быть, у меня и работишка какая-нибудь найдется.

Расстались мы друзьями, я отдал в набор «Ужасного колдуна».

Но через некоторое время прибегает ко мне встревоженный корректор (человек с образованием, из семинаристов) и говорит:

– Иван Дмитриевич, как бы чего не вышло с вашим «Ужасным колдуном».

– А что такое?

– Да ведь это, – говорит, – повесть Гоголя… Непременно отвечать будете…»

Как видите, в воспоминаниях Сытин говорит, что в таком виде повесть он печатать не стал. А в Москве говорили, что напечатал. И один из сытинских авторов и приятелей Александр Пругавин[44] вспоминал, как сам Сытин ему рассказывал, что, не зная еще о плагиате, отпечатал «Ужасного колдуна» в 30 тысяч экземплярах. Книжка разошлась так хорошо, что он тут же заложил в печать еще 60 тысяч экземпляров. И только тогда метранпаж узнал в нем «Страшную месть» Гоголя.

Думаете, после этого издатель прекратил все отношения с наглым Власием? Отнюдь. Опять же, в воспоминаниях он продолжает:

«– Ах ты, незадача какая… Что ж теперь нам делать?

– А больше ничего, – говорит (корректор), – как переделать эту повесть.

Как на счастье, вскоре пришел и мой молодой человек, и мы мирно и даже благодушно покончили наше недоразумение.

– Ежели хотите, Иван Дмитриевич, я все могу переделать.

– Нет, – говорю, – все-то не надо, лучше Гоголя не напишете, а страниц десять переделайте по-новому, чтоб скандалу не было».

Позже недоучившийся гимназист принес в типографию Сытина еще не одну чужую рукопись. Уже когда Власий стал одним из самых известных российских фельетонистов, Сытин жаловался писателю Иерониму Ясинскому[45]: «Меня Дорошевич как малограмотного не раз надувал и, так сказать, обучал. Принесет что-нибудь из Пушкина, за свое выдаст, я и издам. За «Тараса Бульбу» еще заплатил ему двадцать пять, за дешевкой гнался, по правде сказать, и показалось интересным. Пришел квартальный в лавочку, я и похвастай: вот какой писатель выискался, далеко, говорю, пойдет, а он взял рукопись, прочитал, да и говорит: «В арестантское отделение угодит». За то, говорит, что это Гоголя, а это Пушкина. Пришлось одно издание совсем уничтожить, а другое разобрать в типографии. Ну, а рукописи на память оставил. Дорошевич теперь знаменитостью сделался. Только я, как читаю его фельетон, все думается: откуда он это слямзил?» Позже дочь Дорошевича в своих мемуарах утверждала, что отец ее устраивал такие «подставы» вовсе не с целью нажиться, а только желая подшутить над глупым издателем.

Фамилию Дорошевич вы запомните. Мы к ней еще вернемся. И не раз.

Картины и картинки

Великие мастера, обучающие пособия и детская литература