Сытин. Издательская империя

В Москву на книжную закупку офени приезжали в середине сентября. То-есть, как раз тогда, когда 15 летний Ванька Сытин поступил в услужение к купцу Шарапову. Поэтому он познакомился с ними уже в первые дни своей работы на книжном поприще. «Я хорошо помню, как вели торг офени, – писал он в воспоминаниях. – В лавку Шарапова приходили толпой мужики и начинали разговоры со старшим приказчиком.

– Здравствуйте, Василии Никитич! Ну как с товаром? По старой ли цене или по новой? Давайте нам книжек и картинок, а мы вам привезли сушеных грибов и холста домотканого.

Торговля в те времена велась и на деньги и меновая. В обмен на картины и книги офени предлагали произведения деревенского труда: несколько тысяч аршин холста (по гривеннику аршин) и сушеных грибов по 30 копеек фунт.

Торг с офенями был очень длителен. Несколько часов шли предварительные разговоры: почем книги, почем картины, в какой цене пойдут грибы и холст, сколько денег потребуется наличными и сколько будет отпущено в кредит.

Когда условия можно было считать окончательно выработанными, приступали к отбору товаров. Это продолжалось иногда не день, а два и даже три дня.

Мужики садились на лавки в ряд у прилавка, и приказчик опрашивал:

– Сколько тебе? Чего тебе?

Перед покупателями раскладывались картины и книги, и начинались веселые шутки и восклицания:

– Святых поменьше, Бовы, Еруслана и Ивана-царевича побольше, песенников помоднее!

– Что ты все нам из году в год одно и то же продаешь! Давно бы тебе пора помоднее товару печатовать. Лет 20 одно и то же таскаем, деревня давно все перечитала. Надоело все одно и то же… И когда, право, ты нам приготовишь товару посмешнее да полишее.

К вечеру первого дня отбора товара покупателей вели к хозяину на квартиру и угощали ужином и водочкой.

– А что бы, Ванюша, нам попариться? Уж больно хороши у вас в Москве бани.

Я был вожатаем офеней, и на моей обязанности было и угощать их и водить в баню.

На другой день после бани производился расчет.

Мерялся холст, взвешивались грибы, уплачивалась (после больших споров) часть денег, записывались в книгу долги, и офени ехали, наконец, торговать».

К следующему их приезду Ванька уже довольно хорошо разбирался в ассортименте шараповской лавки и активно помогал торговцам, многие за которых были неграмотными, с выбором продукции. Помогал так толково, что подобранный им ассортимент расходился на ура. Офени оценили толкового парнишку и уже спустя год уговорили купца послать с ними парнишку в качестве сопровождающего крупнооптовую партию литературы и картин в Харьков, где у них было устроено нечто вроде опорной базы. Ехали обозом почти семьсот верст поздней осенью, сквозь дожди и снег, по распутице на огромных троечных санях. Командировки такие пришлись юному Ваньке по вкусу. В каждой деревне, на каждом постоялом дворе путников встречали как самых дорогих гостей, щедро угощали, кормили лошадей, давали лучшие места для ночлега.

В день обоз проходил 60–70 километров, поэтому на весь маршрут, покрываемый сегодня за полдня уходило около полутора недель. До того Ваньке никогда не доводилось бывать в богатых украинских землях. Все для него было удивительно в этой части империи, и чистенькие беленые известью хаты, и удивительное, необычное хлебосольство, и румяные, безбородые, почти лысые мужики, и любвеобильные, нарядные, пышные бабы. Веселые офени хорошо знали все села, через которые проезжал книжный обоз и с удовольствием объясняли пацану, в какой избе чем можно попользоваться. И Ванька старался пользоваться всем по полной программе. Смышленый паренек запоминал все и, вернувшись домой, дал хозяину полный отчет о проделанном пути, умолчав, разве что, лишь о некоторых фактах. Которые, по его разумению, могли смутить ум ревностного старообрядца. Итоги поездки порадовали купца и с этой поры малоросские командировки стали для молодого ученика традиционными.

Ярмарки краски

Нижегородские командировки

Но главным его делом в шараповской лавке стали подготовка и проведение на должном уровне нижегородской ярмарочной торговли. Поскольку мальчишка хорошо знал ярмарку, хозяин уже в конце первого года работы послал его в помощь своим приказчикам. Однако хваткий паренек довольно быстро вырвался вперед и уже через несколько лет сам возглавил торговлю в Нижнем. Ярмарка длилась полтора месяца, с середины июля и до начала сентября. Первоначально она не приносила особенно большого дохода. Оборот составлял 4–5 тысяч рублей. Но, поскольку оборот всего книжного бизнеса Шарапова не сильно превышал 20 тысяч рублей в год, доход от ярмарки составлял не маленький процент в общей смете. И Шарапов уделял ей немалое внимание.

Подготовка к выезду начиналась еще в самом начале лета. Иван лично руководил сборами. Прекрасно знавший вкусы ярмарочных покупателей, он лично подбирал ассортимент, паковал тюки с книгами, готовил литографии, снаряжал обозы. Сытин все чаще сам становился к литографической машине, печатая для предстоящей торговли тысячные тиражи лубочных картин. Раскрашивать их отвозили на Никольскую улицу, где этим занимались жившие там бабы и детишки.

– Батюшка, – жаловался Сытин хозяину, – отец родной, да что ж это, глядите – на «Схоронении кота» в тысяче листов кота зеленкой выкрасили, а мышей – синькой, лишь хвост и морда – желтком. Кто ж у нас такое купит?

– Что ж делать, Иван, – степенно отвечал ему хозяин, – коль у них краски только такие и есть. Но, ничего, и так пойдет. Главно дело – ярко все получается. Такой листок за версту видно. На стенку повесить – загляденье. А сделай серого кота – так его не увидит никто и не возьмет.

На второй неделе июля Иван грузил телеги товаром, брал с собой несколько помощников и отправлялся в торговый центр империи – Нижний Новгород.

Возможность торговли, то есть, мирного обмена желаемыми продуктами, всегда было одним из показателей высокой тепени организации разумного существа. Охотиться или выкапывать полезные корешки умеют многие животные, муравьи выращивают тлей и доят их, многие птицы собирают и «коллекционируют» разные красивые предметы. Но вот обменивать излишки на то, чего не хватает научился только человек разумный разумный мы с вами. Значит, таковая способность является как раз одним из свидетельств этого самого разума разума. А лучшее место для торговли это, безусловно, ярмарка, – специальная площадь, куда свозятся предлагаемые к продаже товары. Самой древней в истории человечества ярмаркой принято считать торговую площадь древнефиникийского города Тир. Через этот, расположенный на побережье Средиземного моря, город некогда проходили торговые пути из Египта в Месопотамию и далее в Грецию, Рим и прочая. И именно на его торговой площади, египетские и месопотамские предприниматели раскладывали и расхваливали свою продукцию. Здесь же заключались договоры о прямых поставках, покупке технологий, здесь товаропроизводители и простые коммерсанты знакомились, беседовали, обменивались новостями и обсуждали пути возможного сотрудничества. Первое письменное упоминание о таких торгово-выставочных мероприятиях относится к 558 году до нашей эры.

В России начало ярмарочному бизнесу было положено в XIII веке. Тогда крупнейшим для русских купцов торговым центром было расположенное неподалеку от Казани Арское поле, на котором они встречались с иностранными коллегами. Однако в 1524 году татары, видимо не сумев договориться с продавцами о цене, прибегли к силовому методу захвата товара, проще говоря – ограбили наших коммерсантов. Царь Василий Иоаннович решил воспользоваться инцидентом и, запретив купцам ездить в Казань, перенес выгодную торговую площадку на российскую территорию – в пограничный с Казанью город Васильсурск. Однако обстановка в городе была весьма неспокойной, и в 1641 году уже царь Михаил Федорович перенес ярмарку вглубь страны, к расположенной рядом с Нижним Новгородом обители святого Макария.

Предпринимателей того времени сложно назвать просто «купцами». Скорее для них можно подобрать другое имя, происходящее от французского слова «aventure» – «приключение». Авантюристы. Искатели приключений. На свою голову и на свой карман. В древнерусских летописях не особо различаются понятия «купец» и «разбойник». Нормальный разбойник (не беспредельщик) в те далекие времена, когда право сильного было в большом почете, не прочь был поторговать, а сильный купец с хорошей дружиной, при удачном раскладе – пограбить. Но, по возможности, без душегубства. Не случайно еще по Игоревому договору с греками (X век нашей эры) последние вытребовали себе право не пускать русских купцов в свои города до тех пор, пока их «мирная» торговая миссия не будет подтверждена особыми княжескими бумагами. Видимо, настрадались, впуская.

Нелишне вспомнить, что и героический Садко был именно новгородским купцом, и путешественник Афанасий Никитин состоял в купеческом сословии. Последний, если кто не знает, был весьма лихим человеком, и его исторический вояж «за три моря» (Дербеньское, Индейское и Черное) в Индию начинался со сражения с татарами и полной потери груза: «Поехали есмя мимо Хазтарахан, а месяць светит, и царь нас видел, и татарове к нам кликали: «Качма, не бегайте!». А мы того не слыхали ничего, а бежали есмя парусом. По нашим грехом царь послал за нами всю свою орду. Ини нас постигли на Богуне и учали нас стреляти. И у нас застрелили человека, а у них дву татаринов застрелили. И судно наше меншее стало на езу, и они нас взяли да того часу разграбили, а моя была мелкая рухлядь вся в меншем судне. А в болшом судне есмя дошли до моря, ино стало на усть Волги на мели… И тут судно наше болшее пограбили и четыре головы взяли рускые, а нас отпустили голыми головами за море, а вверх нас не пропустили вести деля». Чем вам не экшен? Натуральный боевик.

Для того, чтобы поднять престиж нового Торгово-Выставочного центра уже царь Алексей Михайлович в 1648 году разрешил купцам пять дней торговать на ярмарке беспошлинно. Прием сработал и к 1666 году в Новгород съезжались уже не только русские, но и зарубежные негоцианты и промышленники. А в 1816 году, после переноса ярмарки на новую, более просторную площадку и родилась знаменитая Нижегородская ярмарка, с которой начинался подъем многих российских купцов XIX века.

Подросток Ванька Сытин фактически перевернул всю структуру ярмарочной шараповской торговли. В отличии от других приказчиков, он не старался всеми силами сбыть «лежалый товар». Хотя возможности для этого были. Торговлю посещали масса неграмотных мужиков, искавших книжку для детей или для грамотного соседа. Такому можно было всучить все, что хочешь, без всякого опасения. Однако молодой Сытин, возможно совершенно неосознанно, избрал для себя другую торговую политику. Он умело подбирал клиенту именно то, что ему было нужно. И тот, оценив работу юного приказчика, через несколько дней вновь возвращался в лавку. В результате, хотя Ванька и не «сбыл» неходовые брошюры и картинки, на что так надеялся Шарапов, зато по ходовым перевыполнил план достаточно существенно. Чем в очередной раз вызвал к себе с его стороны почет и уважение. И еще – прибавку к жалованию.

И опять, как когда-то в детстве, которое было так давно, несколько лет назад, Ванька весь год с нетерпением ждал наступления лета и отъезда в Нижний. Тамошний бизнес он уже считал почти своим и вел его с азартом, стараясь увеличить продажи всеми способами. И прибыли, которые капали от его усилий в хозяйский карман, он воспринимал, как прибыли свои, которыми он пока просто не имеет возможности воспользоваться, но которые непременно сделают его, сына волостного писаря, сельского паренька Ваньку Сытина счастливым, богатым и очень уважаемым человеком.

Тысяча к Одному

Многоуровневый маркетинг по Сытину

Но, как он ни старался, ярмарочный книжный бизнес фантастических доходов по прежнему не приносил. Благодаря своей энергии и привлечению постоянных покупателей Ивану удалось поднять доход в полтора раза, но дальше дело не шло. Он словно уперся в стенку, экономический барьер, порог дохода. Можно было подумать, что дело действительно дошло до своего максимума и дальше подняться просто не может. Так же, как не может человек, живущий в пятиэтажном доме, подняться выше пятого этажа.

– Да ты не межуйся, Иван, – успокаивал любимца Шарапов. – Книжка – не ярмарочный товар. Это ж не меха, не мед, не пенька, не холст. Тут умственность, а ее много не укупают, хоть мало бы донесть. Ты ж и так на много торгуешь. Крупные партии крупные купцы покупают, а крупных купцов на книжки ты не найдешь.

– Так можно ж большую партию не одному крупному купцу продать, а сотне мелких, – смело возражал Ванька.

– Можно-то можно, да нельзя. Где ж ты их возьмешь сотню книжных? Мелкие, они к нам в сентябре приезжают, они по ярмаркам не ездют, им это не к чему. Ты, Вань, своим Нижним офеньскую торговля все-равно не перебьешь.

В то, что хороший капитал можно поднять на книжках не верил почти никто из Ванькиных знакомых. Даже когда у него уже была своя литография, многие из старых знакомых, чувствуя сытинский предпринимательский потенциал, во время дружеской попойки частенько хлопали его по плечу и на полном серьезе спрашивали:

– Когда ж ты, Ванька, займешься настоящим делом? И как тебе не надоест с таким дерьмом возиться? Всю жизнь человек чужим умом торгует, из всякой головы черпает и продает.

На что Сытин скромно отвечал:

– Кто к чему приставлен, братцы… Вот вы говори те – дерьмо, а сами ко мне в лавку за дерьмом посылаете. Значит – интересно.

Сам Ванька хорошо понимал, что книжный бизнес неминуемо должен в ближайшее время пойти в гору. Грамотных людей в империи становилось все больше, то там, то сям возникали общества и комитеты внедрения грамотности, в самых глухих деревнях строились школы, на заводах прогрессивные капиталисты платили повышенное жалование рабочим, обучавшимся в рабочих школах. Во второй половине 1870-х годов правительство постановило обучать грамоте призванных в армию новобранцев. Кроме того, развитие промышленности влекло за собой лавинообразный рост бумагооборота. Бухгалтериям, архивам, секретариатам и прочим конторам требовались бланки, кассовые и конторские книги, каталоги, прайсы, пустографки, ордера, журналы. Весь этот задел пока еще можно было оседлать, ибо крупных издательских компаний в России просто не было. Их еще предстояло создать.

Но построить дело не имея под ногами фундамента невозможно, Сытин это знал точно. Поэтому он пока копил деньги, подлаживался под хозяина и готовил почву для будущего дела.

Действительно, как и говорил Шарапов, купцов, даже мелких, интересовавшихся книгами на нижегородской ярмарке было мало. Но без них развивать дальше ярмарочную книжную торговлю было просто невозможно. Вот тогда Ванька и понял, что то чего нет он может создать сам. А может и не понял, а сделал именно на каком-то наитии. В результате у него получилось нечто подобное тому, что сейчас мы называем «многоуровневым маркетингом» или «торговой пирамидой». Уже в конце своей жизни Сытин рассказывал, как ему удалось за несколько лет поднять ярмарочную выручку в двадцать раз, с пяти до ста тысяч рублей:

«Вот идет мужик типа некрасовского Власа, в сермяге, крестится на выставленные духовные картины и ужасается вслух на чертей.

– Что, старец, ужас, знать, берет? – говорю ему.

– Да, детко, боязно умирать, если таким вот в лапы попадешь.

– А ты что делаешь? – спрашиваю.

– Я водолив на барже. Дела здесь мало, сидим всю ярмарку на одном месте, отливаем воду из баржи.

– Хочешь, я выучу тебя торговать божественными картинами?

– Ну поучи, милый! Да только как ты выучишь: я неграмотный, до старости дожил – и к торговле не привычен.

– Пойдем в лавку, я подберу тебе картин на полтину серебра, будешь купец: продашь своим водоливам и барыш получишь.

Так мы сговорились начать торговлю с дядей Яковом. Прошла неделя, В следующее воскресенье он весело влетает в лавку, жмет руку.

– Спасибо, молодец, утешил ты меня, старика: ведь я как бы и Богу послужил и себе прибыль сделал. Ребятенки мои все раскупили. Давай теперь на весь рубль.

Так дядя Яков за ярмарку приходил раз пять, все увеличивая покупку, и дошел до 5 рублей. Картины продавал все своим же водоливам на большом караване барок. В конце ярмарки дядя Яков пришел уже с товарищем – Леонтием, николаевским солдатом, человеком грамотным. Друзья решили купить товару на зиму, чтобы торговать в деревне. Яков отобрал на 15 рублей, Леонтий – на 8. Подбор надо было сделать умело, Пришлось изменить и самый характер товара. Все было сделано по дружбе.

А через пять лет дядя Яков и Леонтий обучили торговать картинами и книгами более 100 человек. Торговали по всему Орловскому уезду, Вятской губернии. Торговля шла вразнос и вразвоз. Скоро они стали хорошими покупателями на ярмарке. Кроме того, они убедили торговать картинами и книгами и других торговцев в Вятке, Слободском, Котельвиче, Яранске и Кукарке. Дядя Яков пользовался у своих учеников особым почетом и уважением. В ярмарку приезжали уж целой компанией. По обычаю им прежде всего предлагалось угощение. Купцы рассаживались за огромным столом, начинался пир. В разгар веселой беседы дядя Яков кричал:

– Иван Дмитриевич, понимаешь ли ты, кто теперь дядюшка Яков? Угадай! Ребятенки, – обращался он к остальным, – кто у вас дядя Яков?

И весь хор в несколько десятков голосов кричал:

– Дядюшка Яков – барин.

– Иван Дмитриевич, вот кто твой дядюшка Яков: барин».

И дядюшка Яков – далеко не единственный агент, подготовленный молодым приказчиком Сытиным. Конечно, точных данных у нас нет, но считается, что за время своего нижегородского книжного наместничества, которое продолжалось более десятилетия, Сытин обзавелся сетью из примерно 6 тысяч агентов. Несколько сотен из них общались напрямую с Иваном. Закупались они сразу на несколько человек, обычно – соседей по селу. Конечно, заказы были не такими крупными, как у настоящих офеней, но их множество покрывало все с лихвой. Сытинская сеть покрывала почти всю центральноевропейскую часть России. Для многих постоянных клиентов Сытин заранее готовил торговый комплект, примерно зная, что ему понадобится. Слухи о человеке, обучающем и помогающем в не пыльном способе заработка быстро распространились среди местной бедноты. К Сытину приходили люди, никогда раньше не бравшие в руки книжек, почти или совершено неграмотные, и для каждого он подбирал легко продаваемый комплект. В основу ложились картинки, для торговли которыми не требовалось знание азбуки ни покупателем, ни продавцом. Далее шли картонные образа наиболее популярных в требуемой местности святых, обязательные бестселлеры про Бову и Еруслана и дешевые, по 2–3 копейки 16-страничные брошюрки с обязательной красивой картинкой на обложке. Название было обязательно коротким и страшным: «Ужасный колдун», «Мертвец», «Жуткая ночь», «Кровавый перстень», а 16-страничный объем диктовался чисто техническими условиями. Типографские машины делали оттиск на большом листе, который потом разрезался напополам по вертикали и горизонтали. Полученные полоски пол центру, сгибались и получалась самая дешевая в производстве книжка в 16 страниц. Еще одним важным условием было отсутствие на книжке указаний о цене. Это позволяло торговцу назначать ее исходя из платежеспособности покупателя и из текущих обстоятельств. Из-за того, что делалась она из одного листа сами издатели и торговцы между собой называли такие брошюрки «листовками». Даже для начинающих торговцев Сытин уже делал довольно существенную скидку, размер которой вполне мог доходить до 30 процентов от стоимости комплекта. Часть товара почти всегда давалась в кредит. Пока Сытин собирал комплект перспективного агента поили чаем.

Результатом стало то, что за десять лет доходы от ярмарочного бизнеса выросли в 20 раз и достигли 100 тысяч рублей за полтора месяца. Постепенно Иван стал у Шарапова отвечать не только за Нижегородскую, но и за все прочие ярмарочные книжные торги. И на каждой ярмарке он неизменно строил свою книготорговую сеть. Сытинская книжная пирамида дала возможность многим вчерашним крестьянам стать состоятельными торговцами. А кому-то даже открыла дорогу к по-настоящему значительным капиталам. Об одном из них Сытин вспоминал с особенным удовольствием: «В маленькую лавочку на ярмарке в селе Холуе Владимирской губернии пришел как-то ко мне деревенский оборвыш.

– Что тебе?

– Да товарцу бы.

– Кто ты?

– Я сирота, подпасок. Три года пас скотину. Вот скопил 5 рублей. Ребята наши торгуют книжками и картинами. Вот и я хочу попробовать… Поучи, сделай милость. Дай товарцу на 4 рубля, а рублик оставлю на харчи. Да поверь рублика на 3, с легкой руки, Христа ради. Уплачу, будь покоен.

– Грамоте знаешь?

– Нет, неграмотный.

Он стал вынимать деньги (они висели у него на кресте), распахнул сермягу – весь голый: вместо рубашки клочья висят.

Вот какой кредитоспособный купец!» Дружбу с начинающим «купцом» Иван Дмитриевич пронес через всю жизнь. Звали оборвыша Федькой. Это на первых порах. Уже через несколько лет его называли уважительно Федором Яковлевичем, чуть позже к имени-отчеству добавилось вежливое обращение «Ваше степенство», применявшееся по отношению к купцам. В 1888 году купца второй гильдии Федора Яковлевича Рощина избрали гласным городской думы города Яранска[10]. А в 1911 году в яранскую городскую управу пришло распоряжение: «… государь император по всеподданейшему докладу министра внутренних дел в 20-й день ноября 1911 года всемилостивейше соизволил на присвоение яранскому купцу II-й гильдии Федору Яковлевичу Рощину звания почетного гражданина города Яранска». К тому времени бывший подпасок обладал уже полумиллионным состоянием. За труды он был награжден пятью правительственными медалями и орденом святой Анны. На его деньги недалеко от деревни Куженер[11] был отстроен Куженерско-Николаевский женский монастырь. Похоронили его на кладбище при обители, а одна из улиц Куженера до сих пор носит его имя.

Выпускные

Женитьба, своя литография

Деловые успехи юного приказчика привели к тому, что уже к началу 1870-х годов Шарапов поднял его жалование до 25 рублей в месяц. Это уже само по себе было больше, чем зарабатывал его отец, так еще он был практически освобожден от каких бы то ни было накладных расходов. Жил Иван в доме хозяина, в антресоли. Только не подумайте, что он лежа обитал в крохотном ящике под потолком, в России еще в начале прошлого века антресолями называлось вполне полноценное помещение в самой верхней части здания, практически под крышей, с очень-очень низким потолком. В антресоли мужчина среднего роста, став на цыпочки вполне мог достать макушкой потолка, Однако, для проживания она вполне подходила и считалась даже лучшим помещением, чем полуподвальные коморки дворника и прочей прислуги. Столовался Ванька также вместе с хозяином, так что на продукты ему тоже тратиться не приходилось. Шарапов дарил Ивану и кафтаны, и рубахи, и штаны и даже шубы со своего купеческого плеча. Если Ваньке надо было купить себе какую-нибудь мелочь или он просто шел с друзьями посидеть в трактире ему дозволялось брать без возврата и отчета небольшие суммы денег из кассы.

Вместе с хозяином Ванька вполне регулярно посещал богослужения в Успенском соборе Кремля, а трижды в неделю приходил сюда и раньше Шарапова, для того, чтобы перед утренней в соборной избе послушать молодого но уж очень речистого и занимательного юриста Федора Плевако[12].Даже в старости вспоминал он сказанные здесь Федором Никифоровичем замечательные слова: «Самые счастливые минуты в жизни мы проводили здесь, в этом великом святом и древнем соборе… Перечувствуйте это, и все остальное покажется вам суетой сует». Иногда, уже после службы, он, интеллектуал и почти аристократ, соглашался посидеть с Ванькой в трактире, выпить пару чая и рассказать что-то интересное. Ванька таким отношением к себе очень гордился и дорожил.

С годами Ванька и действительно стал настоящим членом шараповской семьи. Он строго подчинялся всем внутридомовым распорядкам, хозяин же волновался за него, как за родного сына. Сытин, рассказывая о жизни у Шарапова, часто вспоминал, как однажды, после воскресных посиделок с манухинскими приказчиками, он пришел домой в одиннадцатом часу вечера. В доме Шарапова был заведен строгий порядок: в 21–00 – ужин, 22–00 – отбой. Поэтому, возвращаясь, Иван был уверен, что Петр Николаевич вместе со всеми домашними уже спит и ему надо будет только как можно тише пробраться восвояси. Однако ворота ему открыл не кто-нибудь из работников, а сам Шарапов. Он был полностью одет, с фонарем в руке. На лице его самыми яркими красками была написана тревога за куда-то запропастившегося мальчишку, которая и не позволяла ему спокойно отойти ко сну. Осветив Ванькино лицо, он не стал ругаться, а только укоризненно покачал головой:

– Ты где это пропадал до полуночи? Как тебе не стыдно тревожить меня, старика? Где твоя совесть?