Нобели. Становление нефтяной промышленности в России

Первой гилдьдии минер

Весной 1837 года в Стокгольм для заключения со Швецией договора о дружбе и мирной торговле прибыл российский чиновник, мэр города Або[21] и председатель комиссии по делам торговли и сельского хозяйства Ларс Габриель фон Хартман[22]. Эммануил, уже прекрасно понимавший, что на родине его ничего хорошего в ближайшее время не ждет, поднял все свои еще оставшиеся связи, и добился встречи с посланцем восточного соседа. Тут его, наконец-то, оценили по-достоинству. В отличие от родных военных, этот шведоговорящий русский фин сразу увидел огромный потенциал изобретателя и посоветовал ему перебраться в Россию.

– Здесь вам сложно будет чего-либо добиться, а русский царь ценит энергичных иностранцев, – сказал Хартман.

Россия тогда и правда нуждалась в образованных людях. Несмотря на военную и экономическую мощь, в техническом отношении она сильно недотягивала даже до нищей Швеции, не говоря уж о более развитых европейских государствах. Фон Хартман пригласил Эммануила в Або, обещая оказать ему протекцию, как в Финляндии, так и потом – в Санкт-Петербурге. Нобель долго над предложением не думал и 4-го декабря того же 1837 года подал прошение о выдачи паспорта для выезда из страны. 15-го декабря прошение было удовлетворено, документ на имя «Э. Нобеля, механика» получен и Нобель, распрощавшись с семьей, водным путем отбыл в недалекую, таинственную и многообещавшую Россию.

Сложно было отправляться в неизвестность, оставляя любимую жену с тремя малыми детьми, старшему из которых едва исполнилось 8 лет, на руках, но брать их с собой было бы еще большим безумием. Поэтому супруги договорились, что Эммануил вызовет их в Россию, как только его материальное положение там позволит это сделать без опасений затащить семью из одной нищеты в другую, еще более тяжелую. Пока же он отдал жене практически все имевшиеся у него деньги, на которые Андриетта открыла крошечную молочную лавку. Торговля приносила ей мизерный доход и Людвиг Нобель потом часто вспоминал, как они с Робертом, подобно героине сказки Андерсена, торговали на улице спичками, зарабатывая на лечение постоянно болевшего маленького Альфреда. Альфред же рассказывал: «Моя колыбель была похожа на кровать мертвеца, и в течение долгих лет рядом со мной бодрствовала моя мать, беспокойная, испуганная; так малы были ее шансы сохранить этот мерцающий огонек». Тем не менее, несмотря на нужду, матери удалось выскрести денег на образование детей в весьма неплохой школе и весь период жизни в Швеции они получали вполне достойное образование.

Уже на следующий день по прибытии в Або Эммануил пришел на прием к вытащившему его сюда фон Хартману. Тот сдержал свое слово. Он с радостью встретил у себя гостя, помог снять квартиру в доме семейства Шариин, свел с нужными людьми и даже помог с получением первых архитектурных заказов. Дурная слава осталась на родине, и тут, на новом месте, люди весьма активно набросились на нового заграничного архитектора. Из нескольких, спроектированных и построенных им за год пребывания в Або домов до нас в изначальном виде дошел один. Если будете в Турку, посмотрите, адрес – Nylandsgaten – 8. Это двухэтажное, классическое строение, с ломающей строгость конструкции коринфской колоннадой и покоящимся на ней небольшом балконе.

С помощью фон Хартмана, Нобелю, еще будучи в Або, удалось продать российскому военному министерству несколько своих резиновых конструкций. Но все это было мало для кипучей нобелевской натуры. Небольшой даже по тем временам город с 13 000 человек населения никак не мог в полной мере удовлетворить амбиции потомка Рудбека. Прожив здесь год и познакомившись с тремя важными столичными чиновниками, Эммануил решил двигаться дальше – в Санкт-Петербург. Уверенности в том, что его там, как в Або, встретят с распростертыми объятиями, не было, да и не могло быть, но Нобель верил в свою счастливую российскую звезду. В декабре 1938 года он отправился покорять Питер.

Город, построенный на землях, отвоеванных русским царем у его страны менее чем полтора столетия назад, произвел на архитектора Нобеля тяжелое впечатление. Он прекрасно понимал, что тут, где каждый дом построен если не Франческо Растрелли[23], то либо Карло Росси[24], либо Джакомо Кваренги[25], ему как архитектору пробиться будет сложно, но он на это и не рассчитывал. В его колоде были другие козыри, которые он собирался выложить на русский стол.

Россия была, не в пример Швеции, большой державой и ей было что терять. Поэтому, потребность в тех же минах, по словам все того же фон Хартмана, у нее была самая, что ни на есть, насущная. Да и резиновые ранцы вполне могли пригодиться.

Обустроившись в столице российской империи, Эммануэль уже через несколько дней отправился на прием к одному из близких знакомых своего финского покровителя. Там шведского изобретателя представили двум солидным господам: командиру саперного батальона русской армии генерал-адъютанту Карлу Андреевичу Шильдеру[26] и недавно приглашенному из Кенигсберга в Санкт-Петербург, но уже успевшему прославить российскую науку постройкой первого электродвигателя[27] и изобретением гальванопластики[28], профессору Борису Семеновичу (на самом деле – Морицу Герману фон) Якоби, о котором мы уже рассказывали в самом начале. Те как раз обсуждали тему защиты Кронштадтской гавани. Якоби предлагал перекрыть ее цепью плавающих пороховых бомб, которые можно было бы, в случае необходимости, подорвать с помощью электрического разряда по подводному проводу. Проект был бы хорош, если бы не одно «но»: в те далекие времена еще не было нормальной изоляции и провести подходящий провод, по которому можно было подавать разряд для подрыва, под водой на несколько сотен метров так, чтобы его нигде не «пробило» и не закоротило, было почти нереально. Якоби к тому времени провел уже десятки опытов, пытаясь заизолировать медные электрические провода самыми разнообразными материалами, от бумаги и просмоленной ткани, до стеклянных трубок, но все они для подводных проводок не подходили, а до изобретения Вернером фон Сименсом гуттаперчевой изоляции было еще несколько лет.

Карл Андреевич предлагал другую концепцию. Он вынашивал проект защиты гавани подводными лодками с «минными таранами», как тогда называли шестовые мины. О самой лодке, построенной на Александровском литейном заводе еще в 1834 году, Шильдер особо не распространялся. Генерал свято хранил в тайне технические секреты, и об ее устройстве мало что знали даже те, кто участвовал в испытаниях. До нас дошли лишь чертежи первого ее варианта. Водоизмещение лодки было 16 тонн, длина – 6 метров, высота – 1,8, экипаж состоял из 13 человек, четверо из которых были гребцами, вместо гребного винта у нее были весла, работавшие по принципу гусиных лап, а погружаться она могла на глубину до 12 метров. Зато генерал охотно говорил о ее вооружении – насаженных на шесты минах, которыми его лодка должна была поражать вражеские корабли. В сущности, это был проект даже не столько подводной лодки, сколько первой боевой торпеды. Забегая вперед, скажем, что дальше испытаний дело так и не пошло: проект оказался по тем временам слишком затратным, а скорость лодки, приводимой в движение мускульной силой гребцов, и ее маневренность были слишком малы, чтобы угнаться за кораблями противника, поэтому в 1845 году проект был свернут. Впрочем, об этих недостатках генерал знал уже тогда, и это было главный минус его предложения. Но другого выхода он пока не видел.

Эммануилу как раз эта ситуация не представлялась тупиковой. Недолго думая, он выложил новым знакомым проект своей автономной подводной мины. Якоби признал идею вполне здравой и осуществимой, а Шильдер попросил изобретателя продемонстрировать ему мину в действии. Срок для проведения демонстрации был поставлен предельно конкретно: так скоро, насколько это возможно.

На подготовку к опасной презентации Эммануилу Нобелю потребовалось несколько дней. Специально для проведения испытаний, Шильдер выделил дальнюю часть своего имения, расположенного на реке Петровка недалеко от Выборга. Из предоставленных ему материалов, Нобель быстро снарядил несколько действующих экземпляров своего «устройства для подводного взрыва» и поставил их на якорях в паре десятков метров от берега реки. В качестве «неприятельского судна» была использована старая рыбацкая лодка, управляли которой четыре матроса. Эммануил чрезвычайно беспокоился за то, чтобы они не пострадали при проведении испытаний, ибо за убийство российского военнослужащего, даже при таких «смягчающих» обстоятельствах он вполне мог угодить в тюрьму. Поэтому изобретатель лично несколько раз проинструктировал, как мог, экипаж о порядке действий при выполнении поставленной боевой задачи: подорвать лодку и не подорваться самим. К счастью, русские моряки поняли шведа правильно. Они направили лодку прямо на одну из установленных мин, а за несколько секунд до столкновения легли лицом вниз на корме и закрыли головы руками. Прыгать в воду Нобель категорически запретил, дабы избежать тяжелой контузии: взрывная волна в воде была значительно сильнее воздушной. Все прошло как нельзя лучше. Едва лодка коснулась торчавшего из мины кончика активатора, раздался взрыв, в воздух поднялся средних размеров столб воды смешанный со щепками, в которые превратился нос судна. Оставшаяся ее часть быстро погрузилась в воду, а моряки, одетые в надувные рюкзаки Нобеля, выбрались на берег целые и почти невредимые. Во всяком случае, данных о том, что кто-то пострадал во время испытаний, у нас нет.

Постановка мин Нобеля под Кронштадтом, акварель Э. Нобеля

Хотя сам Нобель сначала с ужасом подумал, что пострадавший все-таки есть, и этот пострадавший – генерал Шильдер. Потом Эммануил рассказывал сыновьям, что когда мина взорвалась, начальник инженерного корпуса дико закричал, бросился на Нобеля, сдавил его в объятиях так, что у него чуть не треснули ребра, несколько раз поцеловал, после чего пустился в пляс. Эммануил, конечно, тоже был рад успешному исходу испытания, но на такую бурную реакцию никак не рассчитывал. Поэтому он не на шутку испугался, подумав, что пятидесятичетырехлетний военный повредился рассудком и теперь ему придется ответить за это перед строгим русским императором Николаем I. Но все оказалось значительно проще и интереснее. Успокоившись, обычно невозмутимый генерал объяснил иностранцу причину своей столь бурной реакции. Оказалось, что царь уже давно и во все более категоричной форме требовал от него разработки средств защиты российских гаваней на случай военных действий, однако ни его подводная лодка, ни гальванические мины Якоби не могли удовлетворить монарших требований, и теперь все генеральские надежды обернулись на молодого шведа.

Нобель наивно ждал, что Шильдер сразу бросится к царю на прием и уже через месяц, в крайнем случае – через пару месяцев, российское правительство купит у него патент на подводную «пиротехническую мину», как назвали в России его «устройство для взрыва» в отличие от «гальванической мины» профессора Якоби. Не тут-то было. Не совсем понятно почему, но дальше испытаний в имении дело не пошло. Что-то изменилось при дворе, и генерал так и не стал хлопотать за «иностранного господина Нобеля».

В октябре 1839 года по личному указу Николая I был создан специальный «Комитет о подводных опытах», в число «главных предметов» которого входило «Усовершенствование… подводных мин, исследование силы действия их на тела, плавающие и погруженные». В его состав вошли и Шильдер и Якоби, а руководил комитетом генерал-инспектор по Инженерной части Великий князь Михаил Павлович. Тут Эммануилу повезло, ибо адъютантом у Великого князя состоял его близкий знакомый, почти приятель, будущий генерал-адъютант, а тогда еще полковник Николай Александрович Огарев[29]. Известный писатель Мельников-Печерский[30], не раз сталкивавший с Огаревым по службе, так его описывал: «Огарев – старого закала человек; он добрый приятный господин, но с ним надобно держать себя осторожно: играй как с медведем, все ничего, все ничего, а как вдруг озлится, да ни с того, ни с сего и тяпнет». Как именно держал себя с полковником Нобель точно неизвестно. Наверное хорошо, потому, что уже в конце того же 1839 года Огарев передал Михаилу Павловичу от шведского изобретателя «письмо с тремя чертежами… о новом способе воспламенения мин под водой», секрет которого он, изобретатель, готов продать российскому правительству.

Генерал-инспектор работой Нобеля заинтересовался, и ему было поручено подготовить расширенную презентацию проекта. Эммануил подошел к делу со всей основательностью, понимая, что от исхода зависит вся его дальнейшая жизнь и жизнь его семьи. Изобретатель лично рисовал акварелью презентационный альбом, чертил схемы, создавал дизайн-макеты, писал обоснования и, конечно, клепал мины для демонстрации в маленькой, арендованной им при поддержке группы шведско-финских предпринимателей, питерской механической мастерской. На подготовку ушел почти год. 12 октября 1840 года на реке Охта, во время испытания, на котором кроме Великого князя присутствовал «Комитет о подводных опытах» в полном составе, мина Нобеля в щепки разнесла спущенный на нее по течению деревянный плот. Результаты испытания были признаны успешными, в заключении, данном комитетом, было сказано, что «Посредством способа, предложенного г. Нобелем… подводная мина может быть воспламенена… без участия людей, одним только столкновением с плавучим телом». Сразу после посвященного удачному взрыву банкета, представители комитета приступили к переговорам с изобретателем.

И вот тут Нобель, что называется, дал маху. Возможно он слишком долго чувствовал себя нищим, может переоценивал щедрость богатого русского царя, может просто, как в анекдоте, очень деньги были нужны, но Нобель выдвинул совершенно неподъемные для начинающего изобретателя требования: 25 тысяч рублей сразу за передачу секрета «аппарата» (так называл Нобель самую секретную часть мины – взрыватель) и по 25 рублей в сутки содержания на период, в течение которого он наладит производство мин в стране. На 25 000 рублей тогда можно было купить несколько деревень или довольно приличное имение, а по 25 рублей в сутки получали министры. Прекрасный изобретатель, Эммануил был не просто посредственным, но можно сказать, слабым предпринимателем и совсем никаким дипломатом. Назначив один раз условие, он уже от него не отступал несмотря ни на какие доводы. В конце концов, представителям комитета надоело спорить с упрямым шведом, не желавшем уступать ни копейки, и они рекомендовали генерал-инспектору отказаться от приобретения устройства Нобеля, как от неоправданно дорогого. Кроме непомерных претензий на вознаграждение ими были названы еще две причины: Нобель не знал русского языка и вместе с ним надо было содержать за отдельные деньги еще и переводчика, а кроме того, аналогичный нобелевскому способ зажигания мин можно было разработать и собственноручно, силами членов комитета, тем более, что похожие предложения уже были. Для моральной и материальной компенсации изобретателю, подготовившему дорогую презентацию, предлагалось выдать 1000 рублей серебром единовременно. Великий князь так и поступил.

Но Нобеля этот поворот конечно не устроил и в начале 1841 года он, через того же Огарева, вновь обратился к князю с просьбой рассмотреть проект новой, усовершенствованной «пиротехнической мины». На эту просьбу генерал-инспектор не ответил вообще никак. Эммануил собрал все что мог и в декабре того же года предложил Его Сиятельству на рассмотрение целый пакет изобретений: усовершенствованную пиротехническую подводную мину, способ делать заграждение из пиротехнических подводных мин безопасным для прохода своих кораблей (минный перемет), движущуюся по воде мину и способ площадного применения подземных (саперных) мин. Не вдаваясь в подробности скажем только, что при помощи «минного перемета» подводные мины опускались к самому дну, делая проход в заминированную гавань безопасным, а «движущиеся по воде мины» были, как легко догадаться из названия, предтечами современных торпед. Надо сказать, что к этому времени комитету так и не удалось придумать ничего подобного нобелевскому «аппарату» и Великий князь порекомендовал подчиненным присмотреться к предложению повнимательнее. Складывалась весьма интересная ситуация: или комитет «присматривается» к изобретению, или его закрывают ввиду бесперспективности и охлаждения к нему руководства страны.

В комитете решили «присмотреться получше». Изобретателю выделили деньги, 3000 рублей серебром, для подготовки новых испытаний, которые прошли опять на Охте 9 июня 1842 года и завершились полным успехом. Теперь в заключение комиссии было написано: «Находя, что способ устройства подводных мин Иностранца Нобеля основан на ясных, остроумно приложенных и опытом опробованных законах физики и механики, Комиссия полагает, что без сомнения полезно обратить на сии мины особое внимание». Жизнь комитета была продлена по крайней мере еще на несколько лет, которые должны были потребоваться на окончательное внедрение нобелевского изобретения. Новые испытания было решено провести уже в Высочайшем присутствии самого Государя Императора. Прошли на уже хорошо освоенной Охте 2 сентября. Кроме царя в качестве почетного гостя на них присутствовал и наследник престола, двадцатичетырехлетний цесаревич Александр Николаевич. Успех демонстрации, во время которой на глазах юного наследника престола, был уничтожен трехмачтовый парусник, был полный и уже вскоре император в своем указе «Высочайше повелеть изволил:

1. Выдать сему иностранцу (Нобелю)… единовременно двадцать пять тысяч рублей серебром в награду за сообщение нашему правительству секрета о изобретении им подводных мин и

2. Передать изобретение… Комитету о подводных опытах, пригласив к оному Нобеля».

Председателю комитета сообщалось, что «Иностранец Нобель при объявлении о своих секретах обязался оного никакой другой державе не открывать».

На полученные, спустя три месяца бюрократических проволочек, деньги, Нобель, на пару со своим протеже Огаревым, приобрели в северной столице «Механическую и чугунолитейную фабрику». Переименовав ее в «Полковника Огарева и мистера Нобеля колесный и литейный завод», они, кроме мин и колес, наладили производство еще множество полезных конструкций, от чугунных литых решеток, до паровых котлов и первых, изобретенных Нобелем, систем централизованного парового отопления.

Но главное – теперь уже можно было безбоязненно выписывать в Россию Андриетту с детьми. 2 октября 1842 года она получила паспорт на себя «и 2 детей малого возраста», которыми, судя по всему, были 11-летний Людвиг и 9-летний Альфред. 13-летний Роберт считался уже почти взрослым и мог путешествовать самостоятельно.

Между тем, комитет зорко следил за тем, как Нобель выполняет госзадание. Эммануил никогда не славился экономической сметкой, и для того, чтобы он не спустил все деньги на очередной, не связанный с военными нуждами, полуфантастический прожект, к нему был приставлен специальный шведоговорящий офицер, Карл Август Стандершельд. Этот спокойный финн зорко следил за всеми расходами своего подопечного и вскоре из простого соглядатая и ревизора превратился в солидного делового партнера и даже друга шведской семьи.

Семейство поселилось в собственном доме рядом с фабрикой. Ко времени переезда в новую страну, Роберт учился в 5-м классе, Людвиг – в 3-м, а Альфред – в 1-м. Уже в России, в 1843 году у Нобелей родился еще один сын – Эмиль. Таким образом, будущая великолепная четверка была сформирована. Справедливости ради надо сказать о еще двух детях Эммануила и Андриеттты – Рольфе (1845) и Бетти Каролине (1849), но им не удалось внести в историю семьи почти никакого вклада, поскольку они умерли еще в младенчестве.

В России детям иностранцев, тем более – иноверцев, категорически запрещалось обучаться вместе с детьми российских подданных, дабы они не могли заразить иностранной идеологически вредной либеральной заразой неокрепшие детские умы. С младшими Нобелями занимались частные педагоги. Эммануил по своему опыту знал, что значит хорошее образование, и на учителей не скупился. Больше всего детям нравился господин Ларс Сантессон, преподававший историю и языки. В отличие от отца, младшее поколение Нобелей в совершенстве владели шведским, русским, немецким, французским и английским языками. Альфреду, например, больше всего нравился английский. Он даже говорил, что предпочитает думать по-английски. А вот Людвигу по душе был русский, и большая часть его писем написана на русском языке. Но, пожалуй, наибольшее практическое влияние на детей оказал преподаватель химии, знаменитый русский ученый Николай Николаевич Зинин[31], состоявший тогда профессором химии медико-хирургической академии.

Эммануил уже тогда, в середине 1840-х годов, чувствовал огромный потенциал, заложенный в сыновьях. Конечно, такой потенциал чувствуют почти все родители, но Эммануил в своих предчувствиях не ошибся. По его мнению, «Роберт больше наделен склонностью к спекуляции, Людвиг – гениальностью, а Альфред – трудолюбием». Успокаивая родственников, а в особенности – тестя Алселля, волновавшегося о том, как Нобели живут в варварской стране, Эммануил говорил:

– Если сыновья мои столкуются и продолжат начатое мною предприятие, полагаю, с Божьей помощью им не придется думать о куске хлеба, поскольку в России дел невпроворот. Хотя я уже не молод, я и сам искренне надеюсь, что если все пойдет как должно, я буду иметь возможность уже в течение нескольких ближайших лет освободить вас, так много для меня сделавших, от долгов и забот, какие вам доставил.

А для того, чтобы сыновья и правда продолжили семейное дело, Нобель старший все чаще вытаскивал детей на завод, ставший для них настоящей школой.

Эммануил вовсе не собирался останавливаться на достигнутом. Уже к середине 1840-х годов он представил комитету новый минный проект. В шведском архиве семьи сохранились переводы двух писем в военное министерство. Кто их писал точно неизвестно, но считается, что они принадлежат перу полковника Огарева:

«Господину Военному министру.

Ваше превосходительство написали мне в сообщении от девятнадцатого сентября, 1841, № 597, по распоряжению Его Величества, что иностранцу Нобелю допускается проводить эксперименты в порядке развития методы, которую он создал для уничтожения врага на значительном расстоянии.

С тех пор Нобель постоянно занят подготовкой и проведением этих экспериментов, хотя он и отвлекался от дела в силу различных причин, главной из которых был тот факт, что он лично взял на себя обязательство разработать улучшенные морские мины, в каком вопросе достиг весьма удовлетворительных результатов.

Кроме того, в конце 1844 Нобель осуществил в моем присутствии экспериментальный подрыв в воздухе, с помощью прикопанной пиротехнической мины, и этот эксперимент оказался вполне успешным.

Последняя система заслуживает особого внимания, в связи с простотой механизма, насколько можно судить по поверхностным впечатление. Саперное подразделение могло бы заложить такие мины в требуемых местах в очень короткий срок, поле чего попытка врага занять соответствующие позиции была бы сильно затруднена и сопряжена с угрозой полного его (врага) уничтожения. Такие методы минирования могут быть применены с большим успехом в следующих случаях:

I. В походе, для защиты слабого арьергарда от преследования противника.

2. В деревнях, которые должны быть оставлены врагу, имеющих большое значение для прохождения войск и артиллерии

3. Для того, чтобы держать противника на расстоянии, которое может быть признано необходимым на подходах к мостам.

4. Для усиления обороны укрепленной позиции, когда такая позиция была выбрана преимущественно по стратегическим соображениям, и не представляет особых трудностей для вражеских нападений.

5. Для защиты от неожиданных нападений на изолированных фортификационных позициях, как, например, на восточном побережье Черного Моря и в других подобных местах.

6. Для того, чтобы окружить такими минами жизненно важную позицию; в таком случае мины могут быть заложены в два или три ряда друг за другом, с целью борьбы с последовательными вражескими нападениями.

В моем сообщении от 6-го сентября, 1841, № 2803, я сообщил Вашему Превосходительству, что Нобель хотел бы получить вознаграждение от 40 000 рублей серебром, если его устройство будет принято. Хотя для достижения результатов, которые являются результатом его опытов, ему не только приходилось потратить много времени и энергии, но и нередко рисковать жизнью при создании различных аппаратов, поскольку он не мог доверить их кому-либо еще, в этой связи, хотя он и считает, что его эксперименты заслуживают того, чтобы быть признанными, он готов на данный момент пока отказаться от награды, так как он, по всей видимости, не считает, что серии экспериментов, которые он сейчас проводит, может быть достаточно для того, чтобы убедить правительство в реальной ценности этого изобретения. Он попросит только предоставить единовременное и окончательное возмещение в 3000 серебряных рублей в счет расходов, которые он вынужден был понести на приобретение участка земли, приобретение материалов, наем рабочих и, в целом, на покрытие расходов по предварительным механическим работам в отношении его начинания, постольку, поскольку они превышают первоначальную сумму, предоставленную ему для выполнения экспериментов.