Тринадцатый шаг

– Хватит икать, у меня для тебя штрафное наказание, мозгами шевели и иди кишки мой!

– По какому праву ты меня кишки мыть отправляешь? – бормочет учитель физики. – Неужели выдающемуся народному учителю такое применение уготовано?

– Чушь собачья! – Ли Юйчань выбрасывает вперед ногу и почти что заезжает учителю физики по спине. – Боишься мыть?

– Наоборот, отмою наперекор тебе! – злобно шипит он, хватая вязанку потрохов и устремляясь вон, будто тянущий за собой шланг пожарный.

Намывая кишки, он забывает об икоте. Скользкие и гладкие кишки живо плавают в глиняном тазике, напоминая угрей в пруду. Ты нам поясняешь, что он вдруг припоминает сюжет про то, как Чжу Бацзе обернулся сомом и начал хаотично шнырять меж бедер женщин-оборотней[16], и прыскает, чем навлекает гнев Ли Юйчань.

Соды возьми! Бестолочь! Кабинетный червь! Тупица! – Это ты повторяешь слова Ли Юйчань.

Все, что говорит Ли Юйчань, – истина, но ничему из того, что она говорит, верить нельзя, утверждаешь ты. Он говорит нам, что ты думаешь про древнее изречение: «Нитка судьбы сведет супругов, даже если их разделяют тысячи верст» – это, конечно же, безукоризненно верно, поправдивее законов физики. В былое время радостно дрожали белые тополя, только обронившие похожие на волосатых гусениц цветы, напомнили деревья охваченных любовью женщин; источаемый топольками запах был ароматом любви, и пронзил он твое сердце острой стрелой.

– Выворачивай! Или тебе нравится есть свиной кал? Соды добавь!

После соды кишки становятся еще более изворотливыми. Марш! Золотистые лучи солнца высвечивают счастливые улыбки на лицах собравшегося люда. В дворике дома на краю дороги цветут пышные подсолнечники. Все сущее растет благодаря солнцу, время утекает водным потоком, путь в большом море прокладывает кормчий[17]. Эту песню всякий спеть сможет, говоришь ты, душой ее споет немой. Утро в маленьком городе – красивое утро. Уютно-медовое и чуточку терпкое это воспоминание. Дождь и роса увлажняют могучие хлебные всходы. Громко заходится репродуктор. Алеет Восток, восходит солнце; заря напоминает розу, пропитанную росой. Бежит-бежит-бежит, уходит-уходит-уходит, в один миг проходит, уходит в один миг, походят на свежепокрытые лаком жерди в чугунной ограде народного парка вертящиеся спицы, пока я на ходу. Ревет одинокий тигр за будто вертящейся, но на самом деле не вертящейся железной оградой. Гремит, крях-кряхтя и пищ-пища, доставляющий молоко трицикл. Свежий, бодрящий запах молока и пахнущий баранчиком только пробудившийся теленок. В один миг промелькнуло ее порозовевшее лицо, но глубокое, отчетливое впечатление о нем врезается тебе в грудь чувством, в котором уже не страшишься ни жизни, ни смерти: поверх чуть-чуть вздернутой верхней губки видишь ты сочно-зеленые усики. Сильно пугают тебя эти усики, чувствуешь ты, как обе твои почки с бам-чпок бацают друг о друга медными тарелками, чудесные переливы трясутся у тебя под ребрами. И ты признаешь, что девушка с раскрасневшимся личиком и сочно-зелеными усиками над верхней губой – наикрасивейшая женщина в Поднебесной, особенно оттого, как ее шею в придачу ко всему обвивает шелковый платок яблочно-зеленого цвета… Скользь-скользь… Вжик-вжик…

– Воду смени!

Вжик-вжик… Вжик-вжик… Ослепило тебя сияние алого солнца… И сейчас только понимаешь ты, нет, еще не женившись, осознал ты, что не может женщина с зеленоватыми усиками над губой быть рохлей… Ты несешься за ее мчащимся во весь опор велосипедом, как щенок бежит вслед за запахом… Шуф-шуф… Переулок Золотых рыбок, дом тринадцать…

– Ва… Ва… – отзывается престарелая теща, будто она все знает.

– Дацю, Сяоцю, сходите поглядите, что там с бабушкой.

Бах-бах-бах, на дверях дома тринадцать по переулку Золотых рыбок висят два золотисто-желтых молоточка, выпячиваются они барабанчиками, напоминающими груди девушки… Мать отсылает тебя прочь, ты хочешь знать, с какой стати тебе идти прочь… Вдвоем идете вы, ярко-красный меч в ярко-красных руках кромсает пронзительно-красный сушеный перец, пах-пах-пах-пах-пах! Рассеивается острый привкус, подобно безумной любви. Тогда госпожа эта была еще молода… Ты хочешь смахнуть слезы, проступившие у тебя от укола любви, да только размазываешь по лицу вонючий свиной жир… Бах-бах-бах, скрип-скрип, двери дома тринадцать по переулку Золотых рыбок открываются внутрь. Тогда она еще была молода, спинка у нее была прямая, волосы зачесаны в гладкий помпадур, на виске алел цветочек – ни дать ни взять хозяйка постоялого двора из старого романа. Кто бы мог подумать, что пройдет двадцать лет, и она сляжет с параличом… Матушка, я вам попить принесу… Юйчань, налей этому товарищу чашку холодного чая… Ты – учитель школы № 8? Двадцать шесть лет? Не женат? Пах-пах-пах, кромсайся, острый перец…

– Мам, бабушка сходила по большому!– громко объявляет Дацю. Скажу я вам: в последующее время от того, что маловато стало этих пах-пах-пах от кромсаний перчика, сильно наивными стали воспоминания учителя физики средней школы №8 о почившей любви. Свиные кишки скользкие и вертлявые, хулиганские у них немного замашки. Ты принял холодный чай, нет, это был горячий чай. Она, невзирая на еще поднимающийся пар, обеими руками поднесла тебе чашку, и ты, принимая ее, никак не мог унять дрожь в руках, и от беспокойства, что ты прямо там обделаешься, ты задрал одну ногу. Горячий чай пролился тебе на руку. Тогда я только и глядел, что на ее зелененькие усики. Она зашлась «ай-ай-ай», и студеное чувство счастья пронеслось по всему твоему телу, и ты ощутил, что готов прямо там выпустить себе в штаны все диво-дивное… Учитель малой Чжан, вы как-то изменились в лице, сходили бы Вы прилегли в комнате… Подушка ее огромна и пышна, от нее исходит в высшей степени необычный запах… А потом будет воскресенье, и матушка тебе налепит пельменей с начинкой из трех ингредиентов, растолчет чеснок в пюре, добавит чуток соевого соуса и уксуса, а еще кунжутного масла… В какой рабочей ячейке ты трудишься?[18] «Прекрасный мир»! Она отвечает с улыбкой, а усики над губой лоснятся как свежие листочки душистого олеандра… Надув губки, она заявляет, а моя мама пошла в гости к старшей тетке… Ну как я не осознал, что это западня? На ткани в клетку воткнут над соском алый комсомольский значок… Дай мне распробовать твои зелененькие усики… Нет, нет же говорю… Это она жеманится, не говорит ни да, ни нет… Что это такое: «Прекрасный мир»?.. Эге! Твое сердце опаляет жаром… Те же самые ручки, которые гладили прежде меня, гладят еще и мертвяков… Мы работаем в перчатках… Ты решил бросить меня, девушку на выданье? Я на тебя в твою школу пожалуюсь… Ты свесил голову, словно марионеточное войско, пойманное живьем… Благоухают типографской краской газеты, поздравляют со свадьбой выпускника университета и девушку-сотрудницу похоронного бюро, новые люди, новые дела, новое общество… Только и мечтаю я, как бы ободрать тебе подчистую зеленые усища! Скрепя сердце попрошайка досадует на то, что обеднел! Вырвешь мне хоть волосок, на флагшток тебя посажу! Памятник ему поставлю!

За поеданием тушеных до красной корочки и тушеных без специй свиных кишок сыновья учителя физики заявляют решительный протест супруге учителя физики:

– Мам, какая же ты несправедливая! Почему ты его кормишь потрохами, а нас – супом?

– Так у вашего папы выпадает кишка!

– У меня тоже выпадает кишка!

– А у меня тем более!

– Дурачки. Разве так бывает, что слабая кишка передается по наследству?

Раздел седьмой

Глубокая ночь, половина одиннадцатого, шумный городок начинает затихать, отчетливо доносятся механические звуки с отдаленных стройплощадок, ты нам поясняешь, что Дацю и Сяоцю храпят у себя в норе, а учитель физики под настольной лампой наспех проверяет экзаменационные работы. Работать же все равно надо, и усердно, даже если достойной работу педагога не признают. Ты говоришь, что он чувствует приступ зуда в шее, поворачивает голову и видит, что косметолог уже сорвала с себя бюстгальтер. Ты спокойным тоном заявляешь нам, что косметолог твердыми сосками трет шею склонившемуся над работой учителю физики! Столь небывалая ласка бросает все его тело в студеный мороз, а глаза – в жгучее пламя; плохо прожеванные свиные кишки клокочут в животе. Ты особо подчеркиваешь: у косметолога два пунцовых соска, таких выдающихся сосков ни у кого в округе не сыщешь. Когда речь заходит о сосках, мы замечаем, что глаза твои в затемненной железной клетке, словно два скитающихся светлячка, вспыхивают зелеными огоньками от свежего запаха гипса, заляпавшего твои кромешно-темные щеки, бросает в слезы. В руках рабочих гипс обращается в мелки, а в животе у тебя мелки вновь обращаются в гипс. Ты говоришь:

От вида тех зеленых усиков, которые с течением возраста разрастаются все более густо, повышается его бдительность, и хотя заполняющий рот привкус свиных кишок напоминает ему, что не стоит забывать о ее достоинствах, он заявляет:

– Грубая ты, прекрати меня домогаться!

Лицо косметолога заливается краской, и она возмущенно откликается:

– А на кой я тогда за тебя вышла? У меня есть потребности!

Ты бесстрастно пересказываешь:

Гулкий удар по макушке учителя физики – Думаю, что он еще пожалеет о промахе – Он вытягивает руку и прикрывает ей рот, однако она тут же впивается ему в запястье.

Затем они отправляются в кровать. Он, с трудом сдерживая омерзение, целует ее в губы, специфические запахи похоронного бюро просачиваются в самые глубинные пласты его сознания. Он осознает собственную мнительность: косметолог как-то прямо у него на глазах намылила высокосортным мылом все частички тела, не пропустив ни один волосок, и все равно он чуял тот резкий аромат, который никакими словами не опишешь. И каждый раз от этого он становился никчемным мужчиной.

Слезы в глазах косметолога вызывают у него угрызения совести, сумеречный свет лампы озаряет тело, которое, вопреки наступлению средних лет, все еще блестит глянцем за счет мягких золотистых волосков на коже. Он с трудом выговаривает:

– Матушка моих Цюев, дело не в том, что мне не хочется, просто запах перебивает все чувства…

Косметолог взвивается карпом и бормочет невнятно:

– Нет у меня никакого запаха… Нету… Милый… Знаю… Ты от работы сам не свой… Питаемся мы так себе… Говоришь, что попахивает, а в прежние годы что ли не было запаха? Или ты боишься, что это навредит революционной работе?

Ты даешь нам возможность разглядеть все подробности:

Ее увесистые груди пневматическими молотами колотят его по ребрам, дрожь от них ощущается даже в сердечной мышце. Затем он снова чувствует, как ее соски окурками прожигают ему кожу, и выгибается, пытаясь сесть. Снова его придавливает сверху грудью Ли Юйчань. Скрипит под телами сложенная из бамбуковых жердей постель. Ты говоришь, что он, превозмогая наступление Ли Юйчань, вдруг замечает выглядывающие из проема в стене две головки. Ощутив прилив сил, он бросает навзничь уже было получившую желаемое Ли Юйчань. Та в гневе поднимается с пола, хватает кстати подвернувшийся веник, поднимает его высоко над головой и целится им прямо в черепушку учителя физики. Однако ее руки замирают в воздухе: она тоже заприметила две высовывающиеся из бреши в стене головки. Те обмениваются усмешками и в один голос объявляют:

– Какая смешная парочка.

Она кидается веником в них, и обе головки молниеносно пропадают.

Она тяжело дышит с распахнутым ртом, видно, что злится и размышляет, и наконец тигрицей набрасывается на учителя физики.

– Мать моих детей, пожалей меня! – От того, как податливая плоть женщины шлепается о его тело, он сердится, но привычно подавляет вспышку гнева, ведь даже когда понимаешь, что не рад, надо все равно по-доброму просить пощады.

Ли Юйчань садится и, надув губки, начинает одной рукой с глубоким сожалением поглаживать усохшее до кожи и костей тело Чжан Чицю.

– Учитель Фан такой же худой, как ты, – замечает она.

– А ты откуда знаешь? – настороженно спрашивает он.

– Он же сейчас валяется у меня на столе…

Ты говоришь, что он досадливо произносит:

– Хороший человек умер…

В отдаленной деревне не ко времени заливается криком петух.

– Очумелая птица тоже с ума сошла! – Она обращает взор на кровать, не зная, что сказать.

Чжан Чицю, свободно выдыхая, хлопает жену по животу.

– Спи, а я закончу проверку работ.

Ли Юйчань отворачивается. Ты говоришь, что он прыгает на стул.

Когда петух снова дает о себе знать, ночь уже совсем тихая, слышно, как за стенкой тихо всхлипывает вдова учителя Фана.

Ли Юйчань сидит на краю кровати, свесив обе ноги вниз так, что кончики пальцев соприкасаются с полом.

Чжан Чицю зевает и боязливо трепет ее по плечу:

– Спи, мать моих детей.

– Иди ты в жопу со своим «спи»! – выкрикивает она, и снова – ни звука, ни вдоха.

После того как женщина крепко засыпает, у нее изо рта начинает веять навязчивым травяным запахом, который бывает во рту у коров и овец. В сочетании с ароматом похоронного бюро это уже не совсем нестерпимо, но в то же время и нельзя сказать, что терпимо, зависшие между выносимостью и невыносимостью пары изо рта Ли Юйчань оседают на лице учителя физики с выступающими скулами.

– Сон мне приснился… Видела в нем учителя Фана… – Изо рта у нее вязкой нитью свисает слюна, а зеленые усики выглядят в высшей степени очаровательно. – Он поднялся со стола, совсем нагой, как ощипанный петух… И сказал мне: «Сестрица Чжан, не хочу я умирать, беспокоюсь за жену и детей… Сердце у меня все еще трепыхается…»

Говорит это все Ли Юйчань и начинает плакать, да к тому же так горько, что у Чжан Чицю даже зарождается некоторая ревность, вот он и говорит:

– Не у тебя муж умер, что ж ты рыдаешь?

– Вот если бы мой умер, то я не плакала бы, – выговаривает она, смотря на него в упор, – ни одной слезинки не проронила бы!

– Почему даже ни одной? – удивленно спрашивает он.

– А к чему хоть одну слезинку ронять? – с не меньшим удивлением возвращает она ему вопрос.

Вслед за этим наступает мертвецкая тишина, будто лишенный веса, переливающийся зеленью прозрачный жучок танцует в воздухе между ними, связывая мысли двух людей, усиливая враждебность во взоре обоих и заодно выстраивая связь между ним, ей и тобой, а равно между тобой и нами. Женщина сходит с ума от того, что мужчина не может удовлетворить ее плотское желание, – от изумительного откровения сердце учителя физики гудит, подобно бронзовому колоколу. Разумеется, говорит он, для вас это никакое не «изумительное откровение», вы же все молоды, обретаете в любви жизнь, а в совокуплении – смерть.

В этот миг слышится стук в дверь, говоришь ты вроде бы ровным голосом, но крепко ухватываются за перекладину все десять пальцев на твоих руках – прямо-таки когти филина. С того самого момента, когда Фан Фугуй умер за кафедрой, во мне зародилось неистребимое желание жрать мелки, в экстаз я прихожу от запаха мелков, все говорят, что у меня случился психоз, пускай говорят, что угодно, а я хочу мелки жрать. Я всего-то кушаю мелки. Рассказываешь ты со слезами на глазах о своих ощущениях, ты даже пробуждаешь наши собственные, давно позабытые чувства к мелкам: прежде, когда мы набирали в руку разноцветных мелков, у нас тоже начиналось обильное слюноотделение, а желудок принимался оглушительно бур-бурлить. А отсюда вот какой вопрос: эти мелки выданы на пропитание тебе или это угощение для нас?

Часть вторая

Раздел первый

Хотя небо близится к рассвету, все же еще не рассвет; предрассветный цвет – самый черный мрак, и это страшная истина. Вновь издалека стенает петух, звонко и ритмично отзывается дверь с точностью часового маятника.

Ее немного ужас охватывает. Когда на сердце нет посторонних мыслей, то не страшится она стука бесов в дверь, а когда на сердце есть посторонние мысли – страшится. Ты говоришь, что она с большим стыдом припоминает произошедшее накануне во время послеобеденного сна в косметическом кабинете похоронного бюро. Она также вспоминает, как много лет тому назад еще молодой учитель физики Чжан Чицю стучал в похожие на соски молоточки на воротах ее дома.

Я признаю прежде всего, что стук учителя физики в ворота был поступком сравнительно уместным, замечаешь ты, из-за того, как с течением времени меняется настроение у думающего, меняются и краски, и направление мыслей.

Мать Ли Юйчань… Не обращайте внимания, что она сейчас на лежанке, по сути превратившись в живую мертвечину, в свое время эта женщина была словно отлитой из пчелиного воска красавицей, слава о ее прелестях гремела на весь город. Сейчас на ягодицах прежней восковой красавицы имеются следы двух крупных пролежней, сочащихся кровью и испускающих отвратный запах, кожу и плоть ей перемалывают с настырностью, с которой Юй Гун горы двигал[19], серовато-белые вши. Заметим: женщина, которая к средним годам становится более очаровательной в сравнении с молодостью, напоминает драгоценный чайный лист, который при первой пробе горчит и вяжет, и потому того, чей язык и рот первым опробует его, ждет неудача, однако при последующих пробах удается прочувствовать душистость и насыщенность напитка. Восковая красавица определенно была из женщин этого рода, явно именно таким драгоценным чаем. Опробовавшим ее первым, подобно чаю, стал сдержанный в поведении молодой человек, которого отвратили от нее едкость и вязкость. И вновь заметьте: бывают мужчины из той породы, которая, будучи нацелена на урожай, никогда не окропит обильным потом вспахиваемую девственную почву. Мужчиной такого рода был руководитель одного из отделов городского управления труда. Фамилия у него была Ван, тело и черты квадратные, родом он, по слухам, был из провинции Шаньдун, недалеко от тех мест, откуда происходил «Черный вихрь» Ли Куй из благородных разбойников с Ляншаньбо[20]. Руки у Вана были крупные, Ли Юйчань всегда себе представляла, что у него не руки, а две секиры, как-то она воочию наблюдала за тем, как руководитель Ван этими секирами оприходовал походившие на свиное сало груди восковой красавицы, стоял летний полдень, и покуда цикады нервно стрекотали на фирмианах в зоопарке, руководитель Ван обеими руками лапал оба вымени; ты нам говорил, что розовые соски, дрожа, подобно остреньким хоботкам мелких тварей, возбужденно высовывались из щелей между средних и безымянных пальцев.

Именно в тот момент во мне родилось сильное желание припасть к этим соскам, подумала она, одурманенная любовью – Это он нам говорит – тут раздается стук в дверь, ритмичный, точно маятник часов. Тяжело сдавливает мир увесистая тьма предрассветного часа, а у нее на сердце разливается яркий свет – Он все равно требует с нас мелки. Живот у него распух в многогранное, многоугольное диво, и кажется, что его вовек не заполнишь до отказа, таращат глаза уже на нас, стадо ворующих мелки разбойников, жирафы и бизоны – Повязанная красным пионерским галстуком Ли Юйчань еще пухленькая девчушка, рот у нее совсем пересох – то ли от того, что во рту пересохло, и родилась мысль о том, как бы присосаться к груди, то ли от того, что захотелось присосаться к груди, во рту пересохло? Она запуталась. Припоминается, что все у нее спуталось именно с того момента, в голове пошел полный раздрай, отпечатались в белоснежном мозговом веществе два красных, как финики, соска. Она отупело устремляет лицо к чану для воды во дворике, в чане отражается залившееся краской девичье личико, щеки сдвигаются вверх-вниз, будто у шамкающего челюстями верблюда. В чане отражается и гранатовое дерево, на котором вот-вот распустятся семь-восемь цветков; семь-восемь пышных бутонов напоминают по пылу огоньки, а по густоте – вино. Неудивительно даже, что у мамы с губ срывается песенка, которую она часто напевала:

Зацветает гранат алым пламенем,Люби меня, как я люблю тебя.Много, как песка, в городе девчушек,К чему ты все мешкаешь со мной, полуженой,Ой-ей-ой-ей, братец мой?

Руководитель Ван еще умеет играть на скрипке-хуцинь[21]. Затягивает он на хуцине и запевает, словно горец из фильма:

Цветок за цветком зацветает гранат,Но только один из них – что огонь.Девушки по юности надоедливы,Женушка моя в соку.Сестрица, вот скажи мне:Если не с тобой, то с кем мне мешкать?

Он вскакивает и провозглашает нам: мне всегда претит вписывать в сочинения хулиганские мотивчики; а раз уж на то пошло, то и «зацветает гранат алым пламенем» сойдет, и «цветок за цветком зацветает гранат» сгодится, это хотя бы не хулиганские мотивчики. Я вам в третий раз торжественно объявляю, что я не учитель физики из школы №8, только размазня может быть учителем средней школы! В свое время этот мотивчик по степени воздействия на Ли Юйчань уступал лишь двум красным соскам. Нет, как подсказывает мне Ли Юйчань, красные соски, красные цветки граната, звуки и запахи, совместно издаваемые мамой и руководителем Ваном, когда они обнимались, переплелись с вовсе нехулиганским мотивом про «зацветающий гранат», став единым звуковым и ароматным целым. Вот вам и сила искусства!

То была золотая пора прогрессивной политики, развивающейся экономики, стабильных цен и процветающего рынка, даже в столь удаленном от приморья мелком городке, как этот, можно было в любое время купить себе двух тигровых креветок весом двести пятьдесят граммов и морского краба, тянущего на те же двести пятьдесят граммов. Свежую толстенную рыбу-саблю отдавали всего по три цзяо за полкило, а в сезон поступления в продажу молодых побегов цедрелы рыбный рынок на севере города приобретал серебристый цвет, под слепящим глаза весенним солнцем сияли рыбы-сабли. После того как рынок закрывался, улицы устилали переливающиеся в красных лучах заходящего солнца и мерцающие в белом сиянии полной луны чешуйки, если к вечеру случался дождь, то по его окончании луна серебрилась тускло, дымка уподоблялась чаду, каменный арочный мостик над отдаленной рекой напоминал белого дракона, а во влажном воздухе ощущался запах свежей рыбы. По возвращении с рынка девчушка взбиралась на чан с водой и в огненно-красном сиянии гранатового дерева заглядывалась на воду и двух выращиваемых в ней речных мохнаторуких крабов, на изобилующем дарами моря рынке именно крабы казались особенно важными, вот парочку их и купила восковая красавица, чтобы можно было любоваться ими в чане.

На крупных клешнях росли густые зеленые волоски… То резко приподнимались, то резко прятались длинные глазки… Зеленоватые, как железо, крабы вписались подобно инкрустации на изделиях местной кустарной фабрики в мягкий образ гранатовых цветков и песенки о гранатовом дереве… Сияют золотистые волоски на двух свешенных с края кровати упитанных ножках, покачиваются они с шалостью скучающего ребенка. Инфантильным называют поведение, когда половозрелая женщина неосознанно проявляет детский восторг, это похоже на притягательный атавизм – Так с полной убежденностью поясняет он – Как-то дискутировали мы с учителями физики школы № 8 о том, как власти крайне заинтересовались случаем, когда женщина из деревни в какой-то провинции Китая родила малыша с гипертрихозом. Наставник Мэн посчитал, что раз уж вещь эта редкая, то ею тем более надо дорожить. И правительство переполошилось не только потому, что чрезмерно волосатый ребенок – это атавизм. Схожим образом власти реагируют, например, когда у человека на голове вырастают рога, или когда роженица производит на свет девять мальчиков разом, или когда старуха за восемьдесят лет вдруг обретает свежие зубки. И так происходит не только в Китае, такой же пристальный интерес к подобным вещам проявляют и зарубежные страны, ведь это феномены внеклассовые, внережимные. Что из этого следует? В тот момент учителя физики больше досадовали по поводу проблем с уборными, так что особого любопытства к этой теме они не проявили; тогда учитель Фан Фугуй был еще в добром здравии, но и он к этому вопросу остался равнодушен. Тогда его лицо имело серовато-белый цвет, а к волосам пристал слой белой пыли – сейчас кажется, что уже тогда у него была физиономия мертвеца, образцовое предзнаменование скоропостижной смерти. К чему мы так активно обсуждали такую тоскливую тему, как мохнатые дети, и не тревожились по поводу находившегося на грани смерти учителя Фана? Лишь наставник Мэн с повисшим в уголке рта маленьким ошметком пены говорил со мной. Он заявлял, что человек – зверь, которому любы странности, вот почему для потворствования психологическим потребностям людей власти всеми силами выявляют и распространяют информацию о невероятных происшествиях: тем самым затхлая жизнь обретает больше стимулов, а также наслаждений, которые исходят из этих стимулов. В обществе может не быть искусства, но не может не быть аномалий; и если в обществе большого искусства нет, то следует ожидать больших причуд… Малой Го подтолкнул к нам газетку, на первой полосе значилась выведенная крупным жирным шрифтом грандиозная новость: мохнатые дети поступают в начальные школы, и умственное развитие у них выше, чем у обычных. Там же была фотография размером с игральную карту, с которой нам улыбался повязанный почерневшим от частого ношения красным пионерским галстуком малыш с большими глазами, густыми бровями и покрытым мелкой шерстью лицом.