Три поколения железнодорожников

– Какие еще «мамочки», кто-то просто не хочет работать!

Он приказал вытащить мерзавца. Мин, взяв с собой еще двоих бригадиров, отправился в туннель. Держа в руках факелы со смоченными в керосине комками ваты на концах, они осторожно шли вдоль земляных стен, из которых тут и там торчали камни. Они добрались до места, где остановилась прокладка туннеля, но следов присутствия человека не обнаружили.

– Что за дела? Никого нет.

– Это им с голодухи померещилось.

Все расслабились и уже развернулись было уходить, но тут бригадир Мин услышал голос. Сзади глухо, но отчетливо прозвучало: «Спаси-и-ите! Спаси-и-ите!» Мин замер, остальные, видимо, тоже услышали этот голос. Оглянувшись, Мин крикнул:

– Кто здесь?!

Он посветил в разные стороны факелом, но перед ними была только преграждавшая путь земляная стена. И оттуда звучал ноющий мужской голос. Неизвестно, кто первым рванулся с места, но вскоре уже все трое, спотыкаясь и падая, бежали прочь из туннеля. Понятно, что с работами на тот вечер было покончено.

А с женой Мина Анян-тэк произошел вот какой случай. В любые дни – жаркие и холодные, ясные и дождливые – она на своей телеге возила еду на строительные участки. Если под строительство выделялся какой-нибудь участок, Анян-тэк закупала в окрестных деревнях сезонные овощи, квасила кимчи, готовила еду и по проселочным дорогам ездила туда вместе со стариком-напарником, который управлял телегой. Однажды глубокой осенью они запаздывали с вечерним перекусом – солнце село, и стало темно, да еще пошел мокрый снег. В такие дни холод как будто просачивается сквозь одежду. Старик сидел на телеге впереди и, цокая языком, подгонял быка, а Анян-тэк сидела, свесив ноги, сзади, рядом с рисом и закусками. Вдруг вдалеке показалась какая-то женщина в юбке и чогори, с полотенцем на голове и стала догонять телегу. Как эта женщина могла двигаться настолько быстро?! Не успела Анян-тэк так подумать, а женщина уже пронеслась мимо телеги. И вроде бы украдкой бросила взгляд на Анян-тэк.

– Ай, что это такое?!

В изумлении Анян-тэк наклонилась и вывернула шею, чтобы посмотреть вперед, но женщины и след простыл. Анян-тэк выпрямилась и увидела, что женщина снова приближается к телеге сзади. Перепугалась, велела старику остановить телегу и, даже не пытаясь объяснить, что случилось, попросила разрешения сесть рядом с ним. Но история на этом не закончилась. Когда телега прибыла на место, вокруг нее собрались рабочие, и Анян-тэк принялась накладывать им кукпап и закуски. Таких телег уже стояло около десяти, и за час все рабочие были накормлены. Анян-тэк разбиралась с остатками супа, риса, закусок, как вдруг кто-то появился из темноты:

– Покорми-и-и меня!

Анян-тэк подняла голову – в пяти шагах от нее стояла все та же женщина. В замызганных хлопковых юбке и чогори, с полотенцем на голове. Анян-тэк, не сумев даже закричать, осела на землю. Через некоторое время она пришла в себя и поднялась, но приведение уже исчезло.

Одна большая – на семьсот дворов – деревня совсем опустела: жители разбежались, когда туда с целью принудительной мобилизации заявились японские солдаты, стали насиловать и убивать. И вдруг пошли слухи, что эту деревню заняли умершие на строительных участках. Вроде бы люди, проходившие по ночам мимо, слышали шушуканье и смех, видели горевший во всех домах свет и наблюдали, как над соломенными крышами парило что-то белое – то ли туман, то ли дым. Даже после того, как заработала железная дорога, в этой деревне долго никто не селился, ведь окрестные земли были реквизированы и не могли использоваться. Через несколько лет там построили полустанок и угольный склад.

Простые корейцы, которые из-за железной дороги теряли своих родных и близких, лишались земель, страдали на принудительных работах, принялись по всей стране настойчиво препятствовать движению поездов и строительству железной дороги. Именно тогда Корея утратила суверенитет и появились партизанские отряды, выбравшие железную дорогу основной целью своих атак.

– Возле станции Ёндынпхо люди, похожие на разносчиков, вывалили на пути раскаленную черепицу, что привело к столкновению поездов. Мы сбежались посмотреть. Сказали, если поймают за чем-то подобным – расстреляют на месте. Еще на железнодорожных путях рассыпали щебень, закладывали взрывчатку. Бывало, ночью перегораживали пути строительным камнем, и вагоны отцеплялись от локомотивов, сходили с рельсов и переворачивались, а десятки ехавших в них японских солдат оказывались убиты или ранены.

То и дело крушили электростолбы, перерезали силовые кабели, поэтому японцы опубликовали кодекс, касавшийся охраны железной дороги и линий электропередач. Тому, кто совершит диверсию на железной дороге, смерть; тому, кто, зная о диверсии, не сообщит куда следует, смерть; тому, кто поймает диверсанта, вознаграждение в двадцать вон; тому, кто сообщит сведения, которые помогут арестовать диверсанта, вознаграждение в десять вон; охрана железной дороги и линий электропередач вдоль нее возлагается на крестьян, староста деревни, как ответственный, назначает себе помощника, с которым дежурит посменно; если возле деревни окажутся повреждены железнодорожные пути или линии электропередач, а диверсантов не удастся арестовать, дежурившие в тот день будут биты палками и заключены на месяц под стражу; если возле деревни произойдет повторное происшествие, крестьяне после отправки уведомления корейскому правительству будут наказаны по всей строгости. Однако по всей стране партизаны уже сотнями собирались в отряды, атаковали железнодорожные станции и строительные участки.

Мин стал рассказывать о том дне, когда был ранен мечом:

– Строительство железной дороги Кёнсон – Пусан подходило к концу, значит, это уже была примерно середина сентября. После того как началось строительство, в уезде Сихын с каждым годом на принудительные работы мобилизовывали все больше и больше людей. Мы оказались в числе мобилизованных, и расходы на наше содержание должны были вскладчину нести жители деревни. За раз приходилось собирать от сотен до трех тысяч лянов, это были не налоги, а поборы! Поползли слухи, что глава уезда, с тех пор как начался набор крестьян на работы, нахапал десятки тысяч лянов, что клерки уездной администрации прикарманивают деньги, выделяемые нам на питание. По всему уезду восстало больше десятка тысяч людей, а когда один сообразительный староста распространил воззвание, восстали все. После обеда мы отправились к уездной администрации, но ее глава успел запросить помощь, и нас уже поджидали японцы, вооруженные мечами и железными дубинками. Когда корейцы стали громко протестовать, японцы внезапно набросились на них, размахивая мечами и дубинками. Стоявшие впереди были ранены или избиты. Один человек умер на месте, девять пострадали. Кому-то отрубили ухо, кому-то размозжили голову, кому-то мечом рассекли плечо, и он умер на следующий день от потери крови. Под натиском японцев мы отступили от здания администрации, но потом снова ринулись вперед, швыряя камни.

– Как вспомню, так дрожь пробирает от страха и злости. Я тебя умоляла не ввязываться, но ты в тот день слишком много бражки выпил за обедом, – упрекнула Бригадира Мина Анян-тэк, поцокав языком, и тот продолжил более спокойным голосом:

– В общем, если бы не эта женщина, я бы уже был мертв.

Бригадир Мин оказался тогда в задних рядах толпы. Передние ряды хлынули в здание администрации, убили главу и его сына, переломали казенное и личное чиновничье имущество, устроили пожар. Потом разъяренная толпа ринулась вдогонку за убегавшими японцами и двоих из них забила насмерть. Некоторые японцы не смогли сразу сориентироваться и спрятались, а позже попытались убежать в другом направлении, но за ними погнались почувствовавшие свою силу корейцы, среди которых был вооружившийся дубинкой Мин. Когда они все очутились на задней улочке, вдоль которой тянулась ровная каменная ограда, японцы вдруг обернулись – Мин тут же остановился, посмотрел вокруг и обнаружил, что преследователей, включая его самого, осталось четыре-пять человек. Двое японцев с мечами наперевес быстро засеменили к ним, Мин пришел в себя и собрался было пуститься наутек, но тут что-то блеснуло, словно луч. Японцы ранили еще кого-то и, пока остальные корейцы стояли, не в силах двинуться с места, развернулись и убежали. Бригадир Мин лежал лицом вниз на земле, истекая кровью, когда на улочке появилась Анян-тэк, в тревоге искавшая мужа. Она оторвала полосу ткани от своей юбки, забинтовала Мину рану, из которой хлестала кровь, и попросила людей отнести его на рынок к доктору. Доктор зашил косую рану, нанес мазь, и больше месяца Бригадир Мин пролежал в постели, дожидаясь, пока спадет отек и рана заживет. У Бригадира Мина, похоже, была раздроблена ключица, потому как его левая рука так и осталась бессильно болтаться. Он долгие годы страдал от последствий ранения. Но благодаря жене приспособился к работе в столовой.

– Я был в задних рядах и отделался этим ранением, а зачинщики попали под арест. Спешно присланный взвод японских солдат всех их отловил и передал военной полиции. Не иначе, тогда и начались страдания несчастных. В конце концов зачинщики предстали перед судом: они были приговорены не только к каторжным работам, но и к выплате компенсаций, что привело к полному разорению их семей. Получается, железная дорога пропитана потом и кровью корейского народа, разве не так?

3

Ли Пэнман познакомился с Чуан-тэк, прабабушкой Ли Чино, прелюбопытнейшим образом. Ему было восемнадцать, и он, оставаясь резервным работником, едва обеспечивал себя одного трехразовым питанием. В то время его старший брат женился, устроился на грузовое судно, и вся семья перебралась из родной деревни Чисан-ри в Инчхон. Однажды от старшего брата пришла телеграмма: «Отец в критическом состоянии. Срочно приезжай». Ли Пэнман показал телеграмму начальнику, взял отгул на два дня и отправился в Инчхон. Его старший брат Чхонман, который исполнял роль главы семьи, в свои двадцать два уже работал на прибрежном судне, но всего лишь помощником механика. Младший брат Симман, не менее сообразительный, чем Пэнман, был клерком на зерновой бирже и помогал семье. Впоследствии он разбогател на торговле крупами – можно сказать, первым из братьев нашел свое место в жизни. Когда Пэнман добрался до дома на склоне горы Соннимсан, его отец уже скончался, и, поскольку произошло это вдали от их родной деревни, оплакивать его было почти некому. Рядом сидели члены семьи, да чуть в стороне пили соджу [25] двое моряков – товарищей старшего брата. Магым выглянула из кухни и поприветствовала Пэнмана. Отец был совсем еще не старым и вот скоропостижно скончался. Этот незаурядный человек рано потерял жену, но всегда умудрялся раздобыть себе пропитание. Сколь бы трудно ни было с заработками, он никогда не возвращался домой с пустыми руками. Как выяснилось, с неких пор отец стал наведываться на рыбный рынок. Капитан, с которым он познакомился еще на лодке, ходившей на горбыля, вел на рынке аукционы и обеспечивал его подработкой. После аукционов непременно оставалась непроданная рыба, и капитан задешево отдавал ее ему. Каждый день отец, поставив несколько ящиков разной рыбы на багажник велосипеда, объезжал окрестности и с минимальной наценкой продавал рыбу в питейные заведения и рестораны. Это были совсем небольшие деньги, но они поступали ежедневно и за месяц складывались в сумму, сравнимую с зарплатой рабочего. Отец увлекся этим делом и каждый день выезжал из дома на велосипеде. За два дня до смерти он, как обычно, отправился на рынок, аукцион уже близился к концу: самая ходовая рыба была распродана, но осталось три рыбы-черта, а также несколько ящиков окуня, терпуга и помфрета. Не меньше, чем в другие дни. Его постоянные клиенты с радостью взяли бы это все на хве [26] или мэунтхан [27] за вполне достойную цену. Одна рыба-черт была особенно крупной и свежей. Отец поставил ящики на багажник велосипеда и поехал, как вдруг сзади раздалось какое-то плюханье, которое постепенно сменилось клокотанием. Отец почему-то сразу предположил, что эти звуки производит рыба-черт. В разных регионах, в разных портах ее называли удильщиком, рыбой-монахом, но это была именно рыба-черт. Он слышал о том, что косатка-скрипун может скрипеть, но о том, что рыба-черт может брекекекать, как лягушка или жаба, узнал впервые. Когда он подъехал к заведению, в которое частенько сдавал рыбу, поставил свой велосипед и снял с багажника ящики, из самого нижнего ящика снова раздалось плюханье. Он убрал в сторону верхние ящики и открыл крышку нижнего. Три рыбы-черта лежали рядком, и самая большая из них шевелила вправо-влево хвостом, стуча им об ящик. «Какой же крепкий дух у этой мерзавки!» – пробормотал отец Ли Пэнмана и вдруг подумал, что такая рыбина не может не обладать целебными свойствами. Он подумал о Чхонмане, постоянно жаловавшемся на усталость, о невестке, недавно родившей ему первого внука, о Симмане и Магым, а еще о себе, каждый день в свои почти пятьдесят прикладывавшемся к бутылке. «Сварю-ка я ее сегодня, накормлю семью, может, у невестки молоко прибудет», – решил отец и, оставив себе одну эту рыбину, кинул тех двух, что лежали без сил, в другой ящик. Передав товар, он сел за стол и к чиритхану [28]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ли Чино делает популярное упражнение «бёрпи».

2

Ттакчи – корейская игра с квадратными фишками, свернутыми из листочков бумаги. Цель игры: бросая свои фишки, перевернуть фишки противника.

3

Чаджанмён – лапша в черном соусе.

4

Тубу – соевый творог, больше известен в России как «тофу».

5

Пхён – мера площади, примерно равная 3,3 кв. м.

6

Рами – ткань из волокон китайской крапивы.

7

Момпэ – широкие рабочие женские штаны, пользовались особой популярностью в Японской империи в годы Великой Восточноазиатской войны.

8

Раньше в Корее считалось, что в момент рождения ребенку исполняется год, а очередной год прибавлялся в Новый год. Так что русский возраст всегда на год или два меньше корейского.

9

Ччигэ – густой острый суп.

10

Чольпхён – вид ттока. Тток – традиционное корейское блюдо из рисовой муки, которая формуется множеством разных способов и пропаривается с добавками или без.

11

Юката – легкое повседневное кимоно без подкладки.

12

Ёт – традиционные корейские сладости-тянучки, могут изготавливаться из разных злаков.

13

Чосон – название корейского государства с конца XIV в. до конца XIX в. В колониальный период японцы также называли Корею Чосоном.

14

Кёнсон – официальное название Сеула в колониальный период (1910–1945). Однако японцы и прежде называли так столицу Кореи. Железнодорожные линии, построенные Японией в Корее до аннексии, изначально имели названия, включающие иероглиф «кён» со значением «столица», и сохранили эти названия после Освобождения.

15

Хотток – корейская уличная еда, лепешка со сладкой начинкой.

16

Удон – толстая пшеничная лапша.

17

В прежние времена в Корее женщин часто именовали по месту их рождения. Чуан-тэк – женщина из Чуана.

18

Хамба – столовая, в которой посуточно сдавались комнаты или спальные места.

19

Твенджан – соевая паста.

20

Пунтхан – неострый суп, заправленный пшеничной мукой.

21

Маджиги – корейская единица площади возделываемых земель, колеблется в зависимости от региона. 1 маджиги рисовых полей – 5–10 соток, 1 маджиги суходольных полей (огородов) – 3,3 сотки.

22

Ли – мера длины, не совпадающая в разных странах Азии, в Корее с колониального периода составляет примерно 393 м.

23

Корейская империя – название корейского государства с 1897 г., в котором король Коджон вернулся в свой дворец из Русской миссии, до 1910 г., в котором Корея была аннексирована Японией.

24

Кукпап – суп с рисом.

25

Соджу – корейская рисовая водка.

26

Хве – нарезка из сырой рыбы, подается с соусами и приправами.

27

Мэунтхан – острый рыбный суп.

28

Чиритхан – неострый рыбный суп.