Полная версия:
Удержать 13-го
Я открыла рот, чтобы ответить, но ничего не получилось.
Губы оказались не в силах произнести нужные мне слова.
– Шаннон, дыши!
Мать стояла на коленях возле меня, одной рукой касаясь моего лица, а другой прижимая к моей груди пакет с замороженным горохом.
– Дыши, Шаннон! – снова и снова повторяла она. – Дыши, малыш!
Это помогало?
Или делало хуже?
Я не знала.
Знала только, что дышать – не могу.
Я не паниковала.
Не боялась.
Просто… для меня все было кончено.
– Шан, – повторил Джоуи; голос брата стал выше, а на лице отразился страх. – Шаннон, пожалуйста… – Он нагнулся надо мной, сжал мне плечи и легонько встряхнул. – Боже правый, Шаннон, скажи что-нибудь!
Я попыталась еще раз, но ничего не вышло.
Я закашлялась, давясь чем-то с чужеродным металлическим вкусом, и это что-то вырвалось изо рта густым липким потоком.
Голова свесилась набок и вернулась на место, когда Джоуи поддержал ее обеими руками.
– Ифа, дай ключи, – с трудом выговорил он, не сводя с меня зеленых глаз. Отпустив мое лицо, он исчез из вида. – Я сам ее отвезу.
– Джоуи, не трогай ее! У нее может быть внутреннее…
– Дай чертовы ключи, малыш!
Без поддержки его рук я тут же качнулась вперед и тяжело привалилась к матери.
– Все в порядке, – шептала она, обнимая меня и поглаживая мои волосы. – Все будет хорошо.
Жаль, что я не могла сама удерживать собственный вес и опиралась на мать. Я не хотела, чтобы она прикасалась ко мне, но внутри меня уже ничего не осталось.
Последнее, что я запомнила перед тем, как погрузилась во тьму, были руки брата, поднявшие меня, и его голос, который прошептал:
– Не бросай меня…
2. Дальше некуда
ДЖОННИНикакого регби по меньшей мере шесть недель.
Отец.
Постельный режим семь-десять дней.
Отец.
Нога твоя не ступит на поле до мая.
Отец.
Порванная приводящая мышца, спайка и атлетическая пубалгия.
Отец.
Реабилитация.
– Дерьмо!
Подоткнув одеяло, я запрокинул голову и сдержал крик, зная, что, если снова закричу, меня опять накачают сраным успокоительным. Я был в натянутых отношениях с медсестрами, чей пост располагался в коридоре возле моей палаты. Из-за того, что я встал с постели, чтобы помочиться, и упал на пол рядом с кроватью, меня внесли в черный список. Меня отымели за то, что не попросил помощи, напомнили про катетер и влепили еще порцию той дряни, что уже закачивали внутривенно. Сказали, что это обезболивающее, но я сомневался. Я был под кайфом. Никому не нужно столько наркоты. Даже мне, идиоту со сломанным членом. Срань господня!
Моргая, чтобы сфокусировать зрение, я безуспешно попытался сосредоточиться на стене напротив кровати, где висел телевизор: Пэт Кенни вел «Очень позднее шоу». Я продолжал сканировать пространство, но мысли возвращали в ту единственную реальность, которая гналась за мной, крутясь в голове заезженной пластинкой.
Отец.
Отец.
Отец.
– Прекрати! – злобно прорычал я, хотя был один в комнате. – Просто, на хрен, прекрати разговаривать.
Разум издевался надо мной – я тревожился и был взвинчен, а в глубине души зарождалось дурное предчувствие.
Тревога была настолько сильна, что я ощущал ее вкус.
Обезболивающие, чтоб их.
Это выносило мозг.
Никто меня не слушал.
Я постоянно всем твердил: что-то не так, но мне отвечали, что все в порядке, а потом вливали еще дряни, которая и так непрерывно струилась по венам.
Я знал, что они ошибаются, но не мог ясно мыслить, не говоря уже – ухватить сущность своей тревоги.
Чем менее серьезно ко мне относились, тем сильнее я волновался и в итоге уже тонул в беспокойстве, причины которого и сам не мог назвать.
И это было жесть как страшно.
Мозг заело: в голове, как битая запись, звучало одно слово.
Отец.
И один голос повторял это слово опять и опять.
Шаннон.
Я понятия не имел, почему реагировал именно так, но сердце от этого набирало обороты. Я знал об этом, потому что каждый раз при мысли о ней аппараты, к которым я был привязан, начинали пищать и мигать огоньками.
Я не мог справиться с этой тревогой. Просто был не способен. Адреналин – ну да, но страх? Нет, со страхом я, черт возьми, справлялся плохо. В особенности когда боялся за другого человека.
Когда я умудрялся воткнуться в телевизор, я тут же думал: «Какого черта Пэт там делает?» «Очень позднее шоу» выходит в пятницу ночью, но… много ли я знал? Явно не слишком, раз не мог сказать, какой был день недели.
Откинувшись на матрас, я постарался отогнать сонливость и мыслить отчетливо.
В бешенстве крутил головой в разные стороны, пытаясь разглядеть больше.
Что-то было не так.
В моей голове.
В моем теле.
Я чувствовал себя как в ловушке, пленником этой дьявольской кровати и проклятых яиц.
Я ненавидел весь мир и всех в нем, я барабанил пальцами по кровати и пересчитывал квадраты на потолке.
Сто тридцать девять.
Господи, надо выбраться из этой комнаты.
Я хотел домой.
В Корк.
Да, я был в таком гребаном отчаянии, что больше не хотел в Дублин. Я словно прозрел и теперь не хотел ничего, кроме как вернуться домой, в Баллилагин, туда, где мне все знакомо.
Вернуться домой к Шаннон.
Черт, я так облажался с ней.
Я ужасно реагировал.
Идиот.
Внутри снова поднялся гнев в компании с унынием и опустошенностью, которые заглядывали ко мне всякий раз, когда я думал о будущем, – примерно каждую минуту.
Боль? Боль была адская, но сейчас тело заботило меня меньше всего. Потому что я запутался в чертовых чувствах. Моя голова пропала, потерялась, ввернулась в Корк вместе с этой чертовой девчонкой.
Скучая и волнуясь, я посмотрел в окно палаты, на темнеющее небо, а потом снова на экран телевизора.
Чтоб им всем…
Дотянувшись до телефона, я дрожащими пальцами пролистал список контактов, пытаясь сквозь туман разобрать имена, нашел наконец номер, который набирал по меньшей мере раз двенадцать за последние бог ведает сколько часов или дней, и нажал кнопку вызова.
Облегченно вздохнув, сумел поднести трубку к уху и, затаив дыхание, ждал, слушая мерзкие гудки, пока наконец не включился монотонный голос автоответчика.
– Джоуи! – Сдвинувшись вперед, я попытался придать телу сидячее положение, но меня тут же потянули обратно какие-то прицепленные к туловищу провода, которым, вообще-то, совершенно нечего было здесь делать. – Джоуи, позвони мне…
Мучительно охнул от боли: ноги пронзила жгучая волна. Сосредоточился, чтобы отчетливо произнести следующее предложение.
– Мне нужно с ней поговорить. – Я был почти уверен, что язык все равно заплетается, учитывая, что и голос собственный казался мне незнакомым. – Я не знаю, что происходит, Джоуи. Может, у меня крыша едет, я упорот так, что дальше некуда, но я волнуюсь. У меня чертовски дурные предчувствия.
Би-ип.
– Вот срань.
Чувствуя себя совершенно разбитым, я отсоединился и бросил телефон рядом, прежде чем снова растянуться на подушках.
Мне что, все привиделось?
Нет, я знал, что нахожусь в больнице.
Я знал, что она приходила навестить меня.
Но возможно, я был сосредоточен на слове «отец», потому что очень удивился, когда открыл глаза и увидел собственного отца.
Крепко сжав губы, я попытался рассуждать здраво, не обращая внимания на иголки по телу и онемение.
Я что-то упускал.
Когда речь шла о Шаннон Линч, я всегда чувствовал себя так, будто отстаю на три шага.
Сонный, я пытался удержать ясность в голове, но теплое, щекочущее ощущение внутри не позволяло, – оно требовало, чтобы я закрыл глаза и погрузился в полное бесчувствие.
«…Если хочешь знать, что творится в ее голове, тебе придется это заслужить…»
– Пошел ты, Джоуи-хёрлингист…[3] – пробормотал я, сбрасывая с тела одеяло. – Я заслужил.
Скинув ноги на пол, я схватился за штатив для капельницы и привел себя в стоячее положение. Каждая мышца орала от боли, протестуя, но я, не обращая внимания, потащился к двери.
– Джонни! – вскрикнула мама, через несколько минут увидев меня в коридоре.
Держа в руках два пластиковых стаканчика, она глядела на меня с ужасом.
– Почему ты не в кровати, милый?
– Мне нужно домой, – пробормотал я, волоча за собой капельницу и демонстрируя всему миру голую задницу, потому что больничная рубаха едва прикрывала мои широкие плечи. – Прямо сейчас, мам, – добавил я.
Оттолкнулся от стены, к которой ненадолго прислонился для отдыха, и, игнорируя жгучую боль во всем теле, неловко заковылял по коридору.
– Нужно уйти.
– Уйти? – изумилась мама. – Ты только что после операции! – Поспешно загородив мне дорогу, мама прижала ладони к моей груди и посмотрела на меня снизу вверх. – Никуда ты не пойдешь!
– Пойду. – Я покачал головой, пытаясь обойти ее. – Я возвращаюсь в Корк.
– Почему? – требовательно спросила мама, снова загораживая путь и не давая мне двинуться. – В чем дело?
– Что-то не так, – отрывисто произнес я, чувствуя дурноту и головокружение. – Шаннон.
– Что? – В маминых глазах вспыхнула тревога. – Что не так с Шаннон?
– Не знаю, – огрызнулся я, взвинченный, но беспомощный. – Но уверен: с ней что-то случилось. – Нахмурившись, я постарался ухватить мысль, понять свои ощущения, но смог только добавить: – Я должен ей помочь.
– Малыш, это все лекарства, – ответила мама с этим чертовым сочувственным взглядом. – Ты просто не в себе.
Я снова покачал головой, совершенно потерянный.
– Мам, – прохрипел я, – говорю же, там что-то не так.
– Почему ты так уверен?
– Потому что… – Тяжело вздохнув, я опять прислонился к стене и пожал плечами. – Я это чувствую.
– Джонни, милый, ты должен лежать и отдыхать.
– Ты меня не слушаешь, – пробормотал я. – Я знаю, мам. Я, черт возьми, знаю, ясно?
– Что ты знаешь?
Я поник, сдаваясь.
– Я не знаю, что знаю, но знаю то, что о чем-то знать должен! – Разочарованный и сбитый с толку, я добавил: – Но она знает, и я знаю, и она мне не скажет, но клянусь, все они, на хрен, знают, мам!
– Хорошо, милый, – уговаривала мама, обнимая меня. – Я тебе верю.
– Веришь? – прохрипел я, сонный, но слегка удовлетворенный. – Слава богу, потому что здесь меня вообще никто не слушает.
– Конечно, я тебе верю, – ответила мама, поглаживая меня по груди, и повела обратно в палату. – И я всегда тебя слушаю, котик.
– Да?
– Мм…
– Ненавижу, когда мне врут, мам, – добавил я, слишком уж сильно опираясь своим немалым весом на ее худощавое тело. – А она всегда мне врет.
Я почувствовал знакомый аромат, наморщил нос и сжал губы, стараясь побороть онемение лица.
– Мне нравится, как ты пахнешь, мам. – Я снова принюхался, вдохнул этот запах. – Как дома…
– Жан-Поль Готье, – ответила мама, толкая дверь моей палаты. – Те же, что всегда.
– Приятный аромат, – сказал я, кивая сам себе, когда мама буквально втащила меня в палату.
– Рада, что тебе нравится, – усмехнулась мама.
– И что мне полагается делать? – Я нахмурился, сквозь туман глядя на кровать и на маму, которая выровняла простыню и поправила матрас. – Спать?
– Да, тебе полагается спать, милый, – заботливо подтвердила она. – Утром все станет намного яснее.
Я снова наморщил нос:
– Я проголодался.
– Ложись спать, Джонатан.
– Мне больше не нравится Дублин, – пробормотал я, падая в постель. – Здесь меня уморят голодом. – Я закрыл глаза, тело растеклось на матрасе. – Да еще вся эта сучья наркота…
Я почувствовал, что меня укрыли, и потом – нежный поцелуй в лоб.
– Спи, милый.
– Отец, – пробормотал я, засыпая. – Ненавижу это слово.
3. Дыши
ШАННОН– Шан, ты меня слышишь?
Джоуи?
– Я здесь, рядом!
Я не вижу тебя.
Я почувствовала, как мою руку сжала другая рука.
– Только оставайся со мной, ладно?
Мне страшно.
– Пожалуйста, не бросай меня…
Я и не хочу.
– Мы почти приехали.
Приехали куда?
– Ты только дыши, ладно?
Не дай мне умереть здесь, Джоуи.
– Она дышит? Ифа… малышка, она дышит?
Пожалуйста…
– Не знаю, Джо… здесь столько крови…
Помоги мне!
– Только помоги ей… – (Всхлипывание.) – Ко всем херам! Заставь ее дышать!
Я не хочу умирать…
4. Осознание и эффект разорвавшейся бомбы
ДЖОННИКогда я проснулся в понедельник утром, голова была ясной, зато боль – безумной.
Но независимо от того, насколько сильной была боль, я знал, что жаловаться не стану. Потому что тогда они почти наверняка мне что-то вколют.
Обезболивающее в жидком виде, текущее по венам… нет, это плохая идея.
Серьезно, после операции я был почти не в себе, обдолбан в хлам, и все потому, что каждый раз, когда чертов доктор или медсестра заходили меня проверить, они считали необходимым нажать на чертову кнопку и вогнать еще больше безумия через иглу, воткнутую мне в руку.
Если верить целой команде врачей, с которыми я повидался рано утром, мне было лучше – если не считать дырок в теле после операции; в субботу я был слишком подавлен и несговорчив, я выдергивал иглы и пытался сбежать из больницы, так что безопаснее было держать меня под частичной седацией, чтобы я мог отдохнуть и поправиться.
Родители и Гибси все выходные приходили меня навещать, но я был не в себе, болтал ерунду, бредил, как слабоумный лунатик, кричал что-то об отце и мячах для регби.
Да, это было чертовски неловко.
И я радовался тому, что ничего не помнил.
Впервые за сорок восемь часов я чувствовал, что правда проснулся. Я поднялся и встал, не обращая внимания на стреляющую боль в бедрах, и потянулся к телефону на тумбочке. К счастью, у кого-то хватило ума поставить его на зарядку.
Не глядя на тарелку с едой на подносе на кровати, я поморгал, прогоняя сон, и стал пролистывать миллион пропущенных звонков и сообщений, полученных после того, как вечером в пятницу моя жизнь разлетелась в клочья.
Четыре пропущенных звонка и одно голосовое сообщение от тренера Деннехи.
Черт…
Я содрогнулся при мысли о том, что он должен был мне сказать.
Решив не быть мазохистом, я стал просматривать остальное.
Три сообщения от Фили. Пять звонков от Хьюи. Пара десятков сообщений от парней из колледжа. Еще миллион от ребят из школы. От моего психотерапевта. Звонок от Скотта Хогана, это приятель из Ройса. Еще несколько звонков от ребят из клуба в Баллилагине. Еще больше незнакомых номеров или тех, что я не счел нужным сохранить в контактах. Два от мистера Туми, директора Томмен-колледжа. Один от тренера Малкахи. Семь сообщений и двенадцать звонков от Беллы.
– Хренова Белла…
Разочарованный, я забил на голосовые и пролистал бесконечные сообщения, удаляя их по очереди, пока не остался пустой экран.
Ничего от Шаннон.
Ни одного коротенького сообщения.
Понятно, ведь у нее сейчас не было телефона, но у Джоуи был, и он знал мой номер.
Разозлившись, я пролистал свои контакты, нашел «Джоуи-хёрлингист» и нажал кнопку вызова. Злость нарастала с каждым гудком, но ответа не было. Когда включилась голосовая почта, мне показалось, что я взорвусь через две секунды.
Под кайфом или нет, но я знал, что звонил ему не меньше десятка раз за выходные – уж это-то я помнил, – и то, что мне не отвечали, меня не радовало.
– Джоуи! – Сжимая телефон куда сильнее необходимого, я изо всех сил старался говорить нейтральным тоном, хотя лопался от злости. – Мне нужно с ней поговорить.
Мне было плевать на то, как он это расценит. Мне вообще было теперь плевать на то, что кто-нибудь может подумать. Меня донимало дурное предчувствие в животе, и его не смогли рассеять все литры снотворного или других препаратов.
– Послушай… – Крепко зажмурившись, я попытался быть дипломатичным, но мне это не удалось. – Я знаю, что происходит какая-то хрень. – Держись, Джонни. – Пусть это звучит безумно, но я знаю. Я знаю, да. У меня это жуткое чувство… – Боже, да я точно не в себе. – Шаннон кое-что мне сказала, или мне почудилось, что она это сказала, но у меня это застряло в голове, и я не могу… послушай, я, вообще-то, не уверен, но мне надо с ней поговорить. Мне нужно разгрести кое-что, понимаешь? Так что, блин, просто ответь на мои звонки…
В ухе коротко пикнуло, и я понял, что истратил все время.
– Говнюк, – проворчал я и уронил телефон на колено – только для того, чтобы поморщиться от боли при соприкосновении.
Я осторожно взял телефон и снова положил на столик, а потом отодвинул простыню, приподнял больничную рубаху и впервые серьезно, ясным взглядом осмотрел свои раны.
«Хм… – Я склонил голову вбок, изучая себя. – Не так уж плохо».
Бедра и пах уродливо распухли и посинели, те места, до которых добрались хирурги, закрывали бинты, но три мои любимые части тела пребывали в целости, так сказать. Член был на месте, и яйца составляли ему компанию.
Хмурясь, я изучал себя, странным образом чувствуя, что подвергся насилию, потому что кто-то побрил мне пах без разрешения, но решил не слишком об этом думать. У меня была впечатляющая частичная эрекция (возможно, из-за эмоционального подъема оттого, что все обошлось благополучно), так что я воспринял это как победу.
Спасибо, Господи.
Снова прикрывшись, я облегченно вздохнул и придвинул к себе поднос с едой, чувствуя, как возвращается аппетит – вместе с желанием отомстить.
«Ты в порядке, – продолжил я мысленное заклинание, пережевывая бекон, – ты поправишься, вернешься на поле, и все будет хорошо».
«А с ней не будет, – прошипел тихий голос в голове, – и ты знаешь почему».
Яростно вгрызаясь в другой кусок бекона, я продолжал прокручивать в памяти каждый миг, проведенный с Шаннон Линч с того дня, когда я сбил ее с ног мячом, и до того момента, когда выгнал из этой комнаты.
Я считал, что это психологическая адаптация. Я избегал мыслей о грядущем лечении и перспективе пролететь с U20[4]. Я не мог сейчас думать о регби. Если бы я стал об этом думать, то, скорее всего, слетел бы с катушек, потому я сосредоточился на Шаннон Линч как одержимый, вспоминая мелкие, крошечные, незначительные подробности, пока чуть не взорвался.
Что-то не так.
Что-то не так, и ты это знаешь.
Включи свои долбаные мозги и думай!
Бросив вилку и нож, я отпихнул поднос и снова потянулся к телефону. Опять набрал номер Джоуи, сжал телефон и стал молиться об ответе. Тревога грызла меня изнутри, так что я уже не мог думать ни о чем другом. Когда меня снова приветствовал автоответчик, я потерял терпение.
– Слушай, козлина, я знаю, что ты получаешь мои сообщения, мог бы ответить на сраный звонок или послать сообщение. Я не отстану, пока не поговорю с ней. Ты меня слышишь? Я ни черта не отстану…
– С добрым утром, милый, – прощебетала мама, входя в палату и прерывая односторонний разговор с голосовой почтой Джоуи Линча. – Как сегодня твой пенис?
Дай мне сил…
– Позвони мне, – пробормотал я и уставился на маму.
– Я тебе цветов принесла, – продолжила она, не ожидая ответа и кладя на столик букет хрен знает чего. – Ты был такой расстроенный. – Она улыбнулась, похлопав по кровати, и стала поправлять простыни. – Подумала, цветы тебя немного взбодрят.
– Как мой пенис? – Вцепившись в простыни, я подтянул их повыше к груди, неуверенный в том, что она не откинет их в сторону, чтобы самой все проверить. – Ты думаешь, нормально задавать сыну такой вопрос?
Мама пожала плечами:
– Может, ты хочешь, чтобы я называла его «твой малыш», милый?
Боже праведный!
– Ну, мам, мне ведь не шесть лет, так что нет, не хочу, – выпалил я, подозрительно наблюдая за ней, пока она хлопотала возле кровати. – Все в порядке.
Мама поджала губы:
– Ты уверен…
– Уверен! – рявкнул я, отталкивая ее руку, когда она, как я и предвидел, попыталась убрать простыню. – Боже мой, мама, мы ведь уже говорили об этом! Тебе пора начать уважать мое личное пространство!
Фыркнув, мама присела на край кровати и погладила меня по щеке.
– Но ты можешь хотя бы отцу показать? – Она посмотрела на меня с состраданием. – Я так беспокоюсь…
– Не о чем беспокоиться, – проворчал я. – Он в порядке. Я в порядке. Мы оба офигенно в порядке, мам. Я в больнице, ты в курсе?
– Да, но…
– Поверь мне, я в порядке. – Я поднял вверх большой палец. – Все отлично, мам!
Мама тяжело вздохнула:
– Если честно, я не знаю, можно ли вообще верить хоть одному твоему слову. – Она прикусила губу и смерила меня наводящим ужас взглядом страдающей матери – тем самым, который всегда глубоко меня ранил и, собственно, был предназначен для того, чтобы сын почувствовал себя куском дерьма.
– Ты правда меня огорчаешь, Джонни.
Господи, ну давай, поворачивай нож, почему же нет…
– Я понимаю, мам, Исусе. – Я действительно понимал. – Я очень виноват. – Зная, что она не отстанет, пока не уступлю, я поднажал: – Если тебе от этого станет лучше, я покажу папе, когда он заглянет.
Мама улыбнулась, успокоившись, а я откинулся на подушки, благодарный за то, что увернулся хотя бы от этой пули.
– Врачи приходили утром?
– Да, первым делом явились, – кивнул я.
Она выжидательно посмотрела на меня.
– И?..
– Утром меня выпишут.
– Так скоро?
Я закатил глаза:
– Прошло уже три дня, и операция была не на сердце!
– Да, знаю, но… – В ее взгляде снова мелькнула озабоченность. – Думаю, тебе лучше побыть здесь еще несколько дней, милый. Отдых принесет тебе много пользы. – Она наклонилась ко мне и погладила по щеке. – Ты уже выглядишь намного более отдохнувшим. Представь, что будет еще через несколько дней?
– Все будет хорошо, – заявил я, чувствуя себя отстойно из-за того, что взваливаю на ее плечи лишнее волнение. – Я же знаю правила.
– А ты будешь их соблюдать? – негромко произнесла она.
– Постараюсь не облажаться, – сказал я, глядя ей прямо в глаза. – Правда, мам. Буду лежать в кровати. Буду восстанавливаться. Но потом вернусь на поле.
Ее лицо вытянулось.
Я собрался с духом, зная, что не должен сдаваться перед этим щенячьим взглядом.
– Не думаю, что тебе следует снова играть, Джонни.
– Я буду играть, мам, – тихо ответил я.
– Нет.
– Да, мама.
– Джонни, пожалуйста…
– Я в игре.
– Мне не выдержать мысли, что ты снова получишь травму.
– Мам, но это то, чем я хочу заниматься, – объяснил я, стараясь говорить как можно мягче. – Я понимаю, это не то, что ты выбрала бы для меня, но я это сам для себя выбрал, так? Я в порядке, мам. Я лучше чем в порядке. Я именно так намерен распорядиться своей жизнью. Я не могу бросить игру просто потому, что ты боишься травм. – Я пожал плечами. – Такое случается даже тогда, когда ты переходишь улицу.
– Но ты не улицу переходил, – возразила мама. – Все те больничные койки, где ты лежал, – а их было больше, чем я могу сосчитать на пальцах двух рук, – это непосредственный результат игры в регби. – Она покачала головой. – Я не понимаю, почему ты так адски одержим тем, чтобы причинять себе боль.
– Тебе и не нужно понимать, – ответил я, осознавая, что бессмысленно объяснять ей что-либо, когда она так упрямо стремится отговорить меня от игры. – Ты просто должна меня поддерживать.
– Почему бы тебе не заняться гольфом? – всхлипнула мама, закрыв лицо ладонями. – Ты же хорошо играешь в гольф, милый. Или плавание, или теннис?
Я потянулся к ней и погладил по плечу.
– Потому что я регбист.
– Ох, Джонни…
– Просто поддержи меня, мам, – резковато сказал я. Выпрямившись сидя на кровати, я привлек ее к себе и неловко обнял. – Обещаю, ты будешь мной гордиться.
– Я уже тобой горжусь, дурак ты здоровенный! – фыркнула мама, смахивая слезы. – И это никакого отношения не имеет к твоему проклятому регби.
– Приятно слышать, – пробормотал я.
– Ладно, хватит доводить меня до слез, – сказала мама с натянутой улыбкой и встала. – Как ты себя чувствуешь?
– Отлично, – осторожно ответил я. – Я ведь уже говорил.
– Морально, – уточнила она, придвигая ко мне поднос с едой. – Я хочу знать, что ты чувствуешь в глубине души. – Развернув салфетку, она положила ее на мои колени и налила чай в чашку. – Ешь, Джонни, милый. Кушай, и твой малыш поправится.
– Страшно, – выдохнул я, хватая вилку. – Морально я хер знает как испуган, мам.
– Эй, выбирай выражения, – выбранила она меня, шлепая по затылку той самой левой рукой, от которой я уворачивался большую часть своей жизни, как в сраной «Матрице». – Ты уже не накачан лекарствами!
