Иней на стыках

Карл вытер руки ветошью — на пальцах всё равно остался серый налёт от бетона и ржавчины. Распорки стояли, стыки были затянуты, и на какое-то время северный коридор перестал шептать холодом. Но тяжесть не уходила. Она сидела где-то под рёбрами, тяжёлая и привычная, как старая куртка, которую не снимаешь даже в тепле.

Он шёл по коридору, не торопясь, будто давал себе время стряхнуть с плеч эту тяжесть. Из жилой зоны доносился счастливый, звонкий лепет — Леон, которому едва исполнилось два, радовался самым простым вещам. Карл остановился у проёма, прислонился плечом к косяку и смотрел.

Леон сидел на полу, окружённый своим маленьким миром: тряпичной птичкой, которую он то прижимал к щеке, то тянул в рот, проверяя на прочность; деревянным корабликом, который он толкал ладонью вперёд, а потом хлопал по нему, будто аплодируя, когда тот проезжал чуть дальше; и плюшевым зайцем с одним глазом — Луиза пришила вместо потерянного пуговицу, и теперь он выглядел не сломанным, а особенным. Леон сейчас сосредоточенно пытался запихнуть зайца в кораблик. Тот не помещался, и это казалось ему невероятно увлекательным: он хмурил бровки, пыхтел, толкал игрушку, а потом вдруг заливался смехом, когда заяц снова вываливался за борт.

Луиза стояла у раковины, вытирала тарелки, но время от времени поглядывала на сына — и каждый раз на её лице появлялась улыбка, мягкая, как свет лампы в сумерках.

Карл хотел было уйти, не мешать, но Луиза заметила его, чуть приподняла бровь, словно спрашивая: «Всё в порядке?» — и кивнула на табурет рядом с собой.

— Присядь. Ты весь в пыли и инее. Хоть чаю выпей, пока он ещё тёплый.

Карл сел, неловко, будто не привык к этому простому жесту заботы. Взял кружку, обхватил её ладонями, почувствовал, как тепло медленно ползёт по пальцам, и впервые за день выдохнул так, что плечи чуть опустились.

— Спасибо, — сказал он.

Луиза села напротив, поставила локти на стол, подпёрла подбородок. В её глазах была усталость, но не та, что ломает, а та, что приходит после хорошей, честной работы.

— Ты всё проверяешь. Всё слушаешь. Будто если хоть на минуту перестанешь, холод ворвётся и всё заберёт.

Карл кивнул, не споря.

— Так и есть.

Она помолчала, потом рассмеялась — не весело, а как смеются, когда вспоминают что-то одновременно смешное и горькое.

— А я вот раньше вообще ничего не проверяла. Наоборот — всё делала наперекор. Мама говорила: «Не лезь туда, там горячо», а я тянулась к плите. «Не беги по лестнице», а я скакала через две ступеньки. До пятнадцати лет была самым непослушным ребёнком на свете. И вечно попадала в неприятности.

Карл чуть улыбнулся, впервые искренне:

— И что потом?

— Потом поняла, что неприятности умеют кусаться. А когда появился Леон… я вдруг стала замечать каждую мелочь. Каждую щель, через которую может пробраться сквозняк. Каждый острый угол, о который он может удариться. Теперь я сама стала той, кто говорит: «Осторожно». И знаешь, это оказалось тяжелее, чем быть непослушной.

Карл посмотрел на Леона: тот теперь прижал зайца к уху, будто слушал, есть ли у него сердце, потом уронил его, тут же радостно схватил птичку и потряс её, словно хотел разбудить.

— Он не боится, — сказал Карл.

— Потому что я не показываю ему свой страх, — так же тихо ответила Луиза. — А он у меня есть. Каждый день. С самого первого дня, как мы сюда пришли.

Она опустила глаза, провела пальцем по краю кружки, будто проверяя, нет ли там трещины.

— Я боюсь потерять всё. Не бункер, не запасы, не лампы. А это. Вот это утро. Тёплые тарелки. Игрушки, которые не умеют быть идеальными, но он их любит. Боюсь, что однажды проснусь, а тишина будет не доброй, а мёртвой. И я не смогу её прогнать.

Карл сжал кружку чуть крепче, будто хотел удержать в ней это тепло, чтобы оно не ушло.

— Я тоже боюсь, — неожиданно для себя признался он. — Что не успею. Что где-то будет стык, который я не заметил. Что холод проберётся, а я буду стоять и смотреть, как он забирает последнее.

Луиза подняла глаза, посмотрела на него прямо, без жалости, но с тем пониманием, которое появляется только у тех, кто тоже каждую ночь прислушивается к тишине.

— Ты замечаешь всё. Я вижу. Ты простукиваешь стены, слушаешь вентиляцию, ставишь метки мелом. И знаешь, что самое важное? Леон это чувствует. Он не знает про трещины, про расслоение бетона, про то, что где-то тянет холодом. Он знает только, что тут безопасно. Потому что ты об этом заботишься.

Карл снова посмотрел на мальчика. Леон теперь пытался заставить кораблик летать: поднимал его над головой, размахивал и издавал губами звук «вжух», будто это был самолёт.

— В тот день, когда всё началось, — сказал Карл, и голос его чуть дрогнул, но он не стал прятать эту дрожь, — я как раз уходил на смену. Кристен цеплялась за мою куртку, не хотела отпускать. Сара стояла в дверях, бледная, будто уже чувствовала, что мир вот-вот треснет. Я присел перед Кристен на корточки, взял её ладошки в свои и сказал: «Если станет страшно, ищи место, где тихо, но не пусто. Где слышно, как дышит техника. Где пахнет металлом и пылью. Там будет безопасно». Я не знал, что говорю инструкцию на выживание. Я хотел, чтобы она не боялась.

Он сглотнул, голос чуть сел.

— Иногда мне кажется, что Сара и Кристен всё ещё живы. Что они где-то нашли такой уголок, где техника ещё дышит, где пахнет металлом, и Кристен прижимается ухом к трубе и слушает, как она гудит, потому что это значит: мир ещё держится. И если это правда… если они живы, то она помнит мои слова. Помнит, как искать безопасное место.

Луиза протянула руку и на секунду накрыла его ладонь своей — тёплой, твёрдой, настоящей.

— Тогда держись за эти стены. А я буду держаться за быт. За тарелки, за грядки, за то, чтобы у него были игрушки, которые, может, и не идеальны, но они его. Мы будем держать это вместе. Не в одиночку.

Карл глубоко вдохнул, будто впервые за долгое время смог набрать полную грудь воздуха, не чувствуя, что он ледяной.

В этот момент Леон подполз к ним, протянул Карлу зайца: не словами, а жестом, который был понятнее любых фраз, — и при этом радостно загудел, будто объяснял: «Он устал плыть. Пусть отдохнёт у тебя».

Карл осторожно взял игрушку, прижал к ладони, будто в ней тоже было тепло, которое нужно сберечь.

— Ладно, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем раньше. — Я посторожу. Пусть отдыхает.

Леон улыбнулся, кивнул, как будто это было очень важное дело, и снова убежал играть. Он подтолкнул кораблик, тот проехал по ковру и уткнулся в ножку стула. Леон радостно хлопнул в ладоши, вытащил зайца, посадил птичку и торжественно замахал руками, изображая полёт.

Луиза тихо рассмеялась, покачала головой:

— Видишь? Для него ты уже не тот, кто стучит по стенам. Ты тот, у кого игрушки будут в безопасности.

Карл посидел ещё минуту, держа зайца в руке, чувствуя, как уходит из плеч тяжесть, которую он носил столько дней. Не вся, конечно. Холод никуда не делся. Трещины в бетоне не исчезли. Но теперь он знал: он не один держит эти стены.

— Мне надо ещё обойти вентиляцию, — сказал он, вставая. — Тяга падает, надо проверить фильтры.

Луиза кивнула, улыбнулась уголком рта:

— Иди. Проверь. А я тут присмотрю, чтобы никто не разбросал все наши крохи тепла.

Глава 14

Карл вышел в коридор, и на этот раз шаг его был чуть легче. В кармане лежал плюшевый заяц — не как игрушка, а как напоминание: есть ради кого не давать холоду ни миллиметра. И есть ради чего верить, что где-то в этом промёрзшем мире ещё живут те, чьи ладошки когда-то цеплялись за его куртку.

Коридор тянулся вперёд чёрной полосой, и только узкий луч фонаря выхватывал из темноты ржавые стыки, иней на решётках и серые плиты пола. Карл шёл медленно — нога ныла, будто помнила каждый миллиметр того пути, который пришлось проползти.

Карл дошёл до вентиляционного короба, сел на него, опустил голову и на секунду перестал быть тем, кто всё держит. Плечи опустились, пальцы вцепились в край металла, будто если не держаться, то можно рассыпаться в этой ледяной темноте. Он посмотрел на ногу, на тяжёлый ботинок, под которым пряталась старая боль, и воспоминания нахлынули, как вода через трещину в стене.

Тогда, в тот день, он ещё не знал, что мир уже трескается. Он полз по коридору теплотрассы — труба сорвалась с креплений и обрушилась всей тяжестью, металл врезался в ногу. Боль пришла не сразу, а с опозданием, чтобы он успел осознать: вот сейчас всё меняется. Он попытался встать — и понял, что не сможет. Погода уже ломала город: снег валил стеной, ветер швырял ледяную крупу в лицо.

Он полз. По бетонным плитам, по лужам, которые тут же схватывались коркой льда. Отталкиваясь локтями, стискивая зубы так, что казалось, они треснут раньше бетона. Каждый метр был не расстоянием — он был временем, которое он отбирал у холода. Он не рассказывал никому об этом. Ни Марку, ни Луизе. Не потому что стыдно, а потому что эти воспоминания были слишком тяжёлыми, чтобы делиться ими, как едой из пайка.

Больница встретила хаосом. Свет мигал, голоса накладывались друг на друга, кто-то кричал, кто-то плакал, а врачи двигались быстро, но будто в замедленном ритме, как люди, которые уже не верят, что успеют. Там он и нашёл ту самую инвалидную коляску — потрёпанную, с поцарапанным подлокотником, но целую. Сел в неё, и впервые за долгие часы смог дышать, не тратя силы на то, чтобы держать себя.

С тех пор он выживал. Не героически. День за днём. Слушал, как гудят трубы, простукивал стены, замечал иней там, где его ещё не должно быть. И каждый раз, когда кто-то говорил: «Ты слишком много проверяешь», он вспоминал тот холод, который полз по полу, и знал: лучше проверить лишний раз, чем однажды не успеть.

Сейчас он сидел на коробе, смотрел на ботинок и понимал, что нога помнит всё. Но теперь у него был другой груз, который держал его на ногах даже тогда, когда они отказывались слушаться.

Карл осторожно достал из кармана зайца, сжал в ладони, чувствуя, как сквозь ткань проступает что-то живое, тёплое, настоящее.

— Я держу, — прошептал он, не зная, кому адресованы эти слова — себе, Леону, или той маленькой девочке, которая когда-то цеплялась за его куртку. — Я всё ещё держу.

Он поднялся, стараясь не показывать, как тяжело даётся каждый шаг, и снова пошёл вперёд. Вентиляция ждала. Тяга падала, фильтры могли забиться, и если не проверить сейчас, завтра холод найдёт новую лазейку. Но теперь он шёл не только ради стен. Он шёл ради того шороха в кармане, ради улыбки Луизы, ради Леона, который хлопает в ладоши, когда кораблик проезжает чуть дальше.

Дойдя до решётки, Карл приложил ухо к металлу. Сначала была тишина, потом — гул. Тяжёлое, усталое дыхание системы. Он закрыл глаза и слушал, как воздух ползёт по шахтам, как металл отзывается на каждый порыв ветра снаружи. И вдруг среди привычного гула он услышал что-то новое. Тонкий, едва уловимый скрежет. Как будто где-то далеко по трубе скользил лёд.

Карл нахмурился, постучал по решётке костяшками пальцев. Звук был глухим, неправильным.

— Вот ты где, — пробормотал он. — Думаешь, я не замечу?

Он достал мел и поставил на решётке метку — короткую чёрточку, которая означала: здесь опасность. Потом ещё одну. И ещё. Как будто этими чёрточками можно было удержать холод, не дать ему пробраться туда, где смеётся ребёнок, где пахнет чаем и старыми игрушками.

Снова сунув зайца в карман, он двинулся дальше, уже не так осторожно, а с той собранной решимостью, которая появляется, когда знаешь: ты не можешь позволить себе сломаться. Потому что где-то в жилой зоне Луиза вытирает тарелки, Леон тянет к свету тряпичную птичку, а где-то там, в промёрзшем мире, маленькая девочка прижимает ухо к трубе и слушает, как она гудёт. И значит, мир ещё дышит.

Карл шёл по шахте, и каждый шаг отдавался в ноге тупой, настойчивой болью — она напоминала: не торопись, ты не всесилен. Но он не мог позволить себе медлить. Тот скрежет, тонкий и злой, теперь звучал отчётливо, будто лёд смеялся над его стараниями удержать тепло.

Он добрался до нужного участка — узкий рукав вентиляции, где воздух уже не тянул, а застревал. Решётка была покрыта инеем, а за ней, в глубине шахты, Карл разглядел то, чего боялся: нарост льда, тяжёлый, полупрозрачный, похожий на застывшие слёзы бетона. Он облепил лопасти вентилятора, сковал стыки, и теперь тяга падала с каждой минутой. Если лёд не убрать, холод начнёт пробираться по шахтам прямо в жилую зону. Туда, где Леон тянет руки к свету, где Луиза моет тарелки, где пахнет чаем и старыми игрушками.

Карл постучал по решётке, звук вышел глухим, пустым. Он достал нож, поддел край металла, снял решётку и положил её на пол. Холод ударил в лицо, как пощёчина. Лёд висел гроздьями, тяжёлый и упрямый. Карл потянулся к нему, но тут же одёрнул руку — металл рядом был обжигающе холодным.

— Без перчаток тут делать нечего, — пробормотал он, оглядываясь на тёмный коридор, будто надеялся, что кто-то уже идёт следом.

И кто-то шёл.

В жилой зоне за столом собралась вся группа. Марк разложил на столешнице потёртые карты, исчерченные линиями коридоров, вентиляционных шахт и подземных ходов. Лукас склонился над ними, водил пальцем по линиям, хмурился. Луиза сидела рядом, держала на коленях Леона, который, устав от беготни, притих и теперь теребил край её кофты.

Марк постучал карандашом по одной из точек.

— Вот здесь, — сказал он, голос звучал ровно, без паники, но в нём была та собранность, которая появляется, когда понимаешь: времени мало. — Карл нашёл проблему. Если не убрать лёд, тяга упадёт, и холод пойдёт прямо сюда.

Лукас поднял глаза.

— А если тяга упадёт…

— Температура начнёт падать. Сначала незаметно. Потом быстро. За сутки можем потерять тепло в жилой зоне.

Луиза крепче прижала к себе Леона. Тот не понял слов, но почувствовал напряжение в её руках и тихо засопел, прижимаясь к ней.

— Нужны инструменты, — продолжил Марк. — Лом, чтобы сбить лёд, и хорошие перчатки. Ещё теплоизоляция, если придётся закрывать проём, пока не починим.

Лукас кивнул, уже готовый сорваться с места.

— У меня в кладовке есть старый лом. И перчатки, правда, протёртые…

— Подойдут, — перебил его Марк. — Главное — быстро.

В этот момент в проёме появился Рафаэль. Он стоял, чуть наклонив голову, в руках держал свёрток — в нём угадывались куски утеплителя и моток верёвки.

— Марк связался со мной, — сказал Рафаэль, голос у него был низкий, спокойный, будто он привык приходить туда, где другие теряются. — Сказал, что нужна помощь. Я взял, что было. И ещё кое-что: у меня есть газовая горелка. Не большая, но хватит, чтобы подтопить лёд, не поднимая температуру в шахте.

Марк чуть приподнял бровь, в его взгляде мелькнуло облегчение, которое он тут же спрятал за привычной сдержанностью.

— Это может сработать. Если аккуратно.

Рафаэль кивнул.

— Я умею аккуратно.

Луиза посмотрела на них, на эти усталые, решительные лица, и сказала:

— Возьмите ещё термос с горячим чаем. На всякий случай.

Она встала, быстро налила в термос остатки чая, завернула его в тряпицу, чтобы не остыл, и протянула Марку.

— Пусть Карл выпьет, когда сможет.

Марк взял термос, кивнул ей, и в этом кивке было больше благодарности, чем в любых словах.

Карл стоял перед ледяным наростом, когда услышал шаги. Сначала он подумал, что это эхо играет с ним злую шутку, но потом из темноты вынырнули силуэты: Марк, Лукас, Рафаэль. В руках у Рафаэля была горелка, у Лукаса — лом и перчатки, у Марка — термос.

— Ты не один, — коротко сказал Марк, подходя ближе и протягивая перчатки. — Надень. Тут металл кусается.

Карл натянул перчатки, пальцы сразу стали неуклюжими, но холод теперь не пробирался под кожу.

— Лёд на лопастях, — сказал Карл, указывая на нарост. — Если просто сбивать, можно повредить механизм. А если не сбить — тяга упадёт совсем.

Рафаэль осмотрел шахту, прищурился, будто считывал её, как старую карту.

— Горелка поможет. Подтопим лёд, чтобы он сам сошёл. Но делать надо по чуть-чуть. Если перегреем металл, он может треснуть.

Карл кивнул. Это был план. Простой, честный, без лишних слов.

Рафаэль зажёг горелку, пламя вспыхнуло жёлтым, робким огоньком, и на секунду в темноте стало почти уютно. Он поднёс пламя к краю льда, не вплотную, а так, чтобы тепло касалось его, как осторожное прикосновение. Лёд зашипел, по нему побежали тонкие струйки воды, и он начал оседать, сдаваться.

Лукас стоял рядом с ломом, готовый подхватить то, что отвалится, чтобы оно не ударило по лопастям. Марк держал фонарь, свет падал на их лица, выхватывая из темноты сосредоточенные взгляды, капли воды на металле, пар, который тут же оседал инеем.

Карл смотрел, как лёд тает, и вдруг понял: он не один держит эти стены. Они держат их вместе. Каждый по-своему. Марк — расчётами и картами. Лукас — готовностью схватить лом и не спрашивать, зачем. Рафаэль — спокойствием, которое не даёт панике пробраться в шахту. А он… он знал, куда смотреть. Знал, где холод ищет лазейку.

Когда лёд наконец сошёл, лопасти вентилятора снова стали видны. Карл осторожно провернул одну из них — она двинулась, нехотя, но двинулась. Тяга вернулась, слабая, но настоящая. Воздух снова полз по шахтам, высасывая тяжёлый холод и принося взамен чуть более свежий, чуть менее мёртвый воздух.

— Работает, — сказал Марк.

Рафаэль выключил горелку, и в шахте снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Не пустой, не мёртвой. А живой, дышащей.

Карл достал из кармана зайца, сжал его на секунду, будто хотел убедиться, что он всё ещё тут. Потом убрал обратно и посмотрел на своих товарищей.

— Спасибо, — сказал он без пафоса, без долгих слов. — Я бы не успел один.

Марк чуть улыбнулся, той самой улыбкой, которая появляется после хорошо сделанной работы.

— Мы не даём холоду ни миллиметра. Ни одного.

Они собрали инструменты, закрыли решётку, проверили, как идёт тяга. Всё было в порядке. На сегодня.

Когда они вернулись в жилую зону, Луиза встретила их у двери. Леон уже спал у неё на руках, прижавшись к её плечу, и дышал так спокойно, будто знал: пока эти люди ходят по тёмным коридорам, ему нечего бояться.

— Чай ещё тёплый, — сказала Луиза, протягивая термос Карлу.

Карл взял его, почувствовал, как тепло пробирается сквозь тряпицу, и впервые за долгое время выдохнул так, что тяжесть, сидевшая под рёбрами, чуть отступила.

— Сегодня мы его не пустили, — сказал он, глядя не на неё, а куда-то вперёд, туда, где за стенами бункера лежал промёрзший мир. — Но он вернётся. Он всегда возвращается.

Луиза кивнула, не споря.

— И мы снова его не пустим. Вместе.

Глава 15

Ужин в убежище был простым, но в нём чувствовалось что-то почти священное — как будто каждый глоток, каждый кусочек был не едой, а маленькой победой над холодом и пустотой. Лари приготовил бульон: прозрачный, с едва уловимым ароматом трав, которые он бережно хранил в жестяной банке. Он поставил миску перед каждым, чуть склонил голову, будто извиняясь за скудость, но Луиза только улыбнулась:

— Это вкуснее любого праздничного ужина. Спасибо, Лари.

Леон сидел у неё на коленях, сонно тёр глаза, время от времени тянулся к краю миски, пробовал ложку, морщился и снова прижимался к её плечу. Луиза гладила его по голове, и в этом жесте было столько заботы, что даже воздух в комнате будто становился теплее.

Лукас, уставший после работы, опустил ложку и сказал:

— Сегодня я посадил огурцы. Совсем немного, в ящиках у стены, где чуть больше света. Если повезёт, через несколько недель будут первые ростки.

Марк кивнул, не отрывая взгляда от своей миски:

— Каждый росток — это плюс к нашему шансу. Даже маленький.

Луиза чуть приподняла бровь, посмотрела на Марка:

— А у нас одеяла… Я шью из всего, что нашлось: старые куртки, куски ткани, даже обрезки утеплителя. Материалов мало, но я стараюсь, чтобы хватило на всех. Чтобы никто не мёрз по ночам.

В комнате повисла короткая тишина — не напряжённая, а такая, когда люди понимают: каждый делает своё дело, и все эти дела складываются в одно большое «мы выживаем».

И тогда заговорил Лари. Он не смотрел ни на кого конкретно, будто слова давались ему нелегко, и он боялся спугнуть их поспешным взглядом.

— Есть место, — начал он. — Строительный магазин. У него подземный этаж — там склады, стеллажи, всё по полкам. И лестница наверх. Крепкое здание, скорее всего целое. Там можно найти многое: теплоизоляцию, плёнку, трубы, крепёж… Всё, что поможет нам укрепить убежище, закрыть щели, сделать жильё плотнее.

Карл, который до этого молча водил ложкой по миске, поднял глаза:

— И что ты предлагаешь?

Лари чуть пожал плечами:

— Сходить туда. Не всем. Небольшой группой. Посмотреть, что осталось. Может, найдём то, чего нам сейчас не хватает больше всего.

Рафаэль нахмурился, постучал пальцами по столу — ритм был ровный, спокойный, будто он уже мысленно прокладывал маршрут.

— Риск. Если здание целое, значит, и другие могли туда прийти. Те, кто не хочет делиться. Или те, кому вообще ничего не нужно, кроме того, чтобы не было лишних свидетелей.

Марк развернул карту, провёл пальцем по линии улицы, потом ткнул в точку:

— Вот здесь. До него не так далеко, но путь идёт через промзону. Там открытые пространства, ветер сбивает с ног, а в снегу могут быть ловушки. Либо старые, либо свежие.

Лукас выпрямился, будто только что принял для себя решение:

— Я пойду. Я знаю те места. В детстве мы с братом бегали там, прятались за контейнерами. Если есть безопасный путь — я его вспомню.

Все посмотрели на Карла. Он не торопился говорить. Опустил взгляд на свою ногу, на тяжёлый протез, который тихо щёлкнул, когда Карл чуть поёрзал на лавке, пытаясь найти положение, где фантомная боль не будет напоминать о себе. Он никому не рассказывал, как тяжело даётся даже короткий переход по коридорам, как металл и пластик врезаются в культю, если шаг хоть немного не тот.

Наконец Карл поднял голову:

— Я не смогу пойти. Протез на таком морозе и в снегу… Он не выдержит. Да и сам я не пройду эти открытые места.

В комнате стало тише, но не от осуждения — от понимания. Никто не смотрел на него с жалостью. Только с тем спокойным вниманием, которое появляется, когда знаешь: у каждого своя граница, и это не слабость, а честность.

— Значит, не пойдёшь, — спокойно сказал Марк, не сводя глаз с карты. — Но ты нужен здесь. Кто будет слушать стены, пока нас не будет? Кто заметит, если тяга снова начнёт падать? Если где-то поползёт иней?

Карл чуть нахмурился, будто хотел возразить, что это не равноценный обмен: другие пойдут в холод и риск, а он останется в тепле. Но Луиза тихо, но твёрдо сказала:

— Ты остаёшься с нами. С Леоном. Это не меньше, чем идти туда.

Она не стала добавлять, что Леон тянется к Карлу, что, когда тот садится рядом и дышит ровно, мальчик будто чувствует: мир держится. Но в её взгляде это было.

— Допустим, вы доберётесь, — снова заговорил Карл, уже не про себя, а про план. — Допустим, найдёте материалы. Но это временная мера. Стены можно укрепить, щели заделать, но холод не уйдёт. Нам нужен новый источник тепла. Постоянный.

Марк посмотрел на него прямо:

— Ты прав. Вентиляция даёт немного, но её не хватит на долгую зиму. Если тяга упадёт снова, мы окажемся в ледяной ловушке.

Луиза сказала:

— А если попробовать найти других выживших? Может, у них есть что-то, что мы не можем сделать сами. Или мы сможем объединиться. Вместе выживать легче.

Рафаэль покачал головой:

— Объединение — это хорошо, если люди готовы делиться. А если нет? Если они видят в нас только лишний рот? Мы не знаем, кто сейчас наверху. Мир изменился. И не всегда в лучшую сторону.