Дочь Султанского берега

Бабушка задумалась. Потом тихо сказала:

— Она говорила, что это память. Что, пока платок цел, — и она жива. Не сама, а что-то в ней. Какая-то часть. Я не понимала. А теперь, видно, понимаю.

Я смотрела на бабушку. У неё были выцветшие, но всё ещё ясные глаза. И в них отражался свет из окна — мягкий, осенний.

— А кольцо? — спросила я. — Ты говорила, было кольцо.

— Было. Да потерялось. Ещё у её дочери. А может, у внучки. Никто уже не помнит. Только платок и остался. И вот, фотографии.

Она снова полезла в сундук. Достала пожелтевшие письма, обрывки каких-то документов, старые открытки. Всё это пахло временем. Я перебирала бумаги, всматривалась в размытые строчки, пыталась вычитать хоть что-то.

В одном из писем упоминалось имя: «Айше». Или «Айшель»? Буквы расплылись, чернила выцвели. Но что-то дрогнуло во мне. Айше. Это имя звучало так, будто я слышала его раньше. Во сне? В той самой мелодии, что звучала над крышей старого дома?