Изобретение добра и зла. Всемирная история морали

Вместе с тем это вовсе не означает, что шимпанзе – или любые другие приматы, не относящиеся к роду людей, – до мозга костей кровожадные, импульсивные чудовища, неспособные сплотиться. Нет, дело в том, что к сотрудничеству мы, люди, подходим иначе, чем все остальные животные: мы более покладисты, гибки, великодушны, дисциплинированны и менее подозрительны, даже к незнакомцам. Мы обладаем даром видеть в содружестве преимущества и пользоваться ими. Перед теми, кто умеет объединить единоплеменников вокруг того или иного взаимовыгодного дела, открывается мир новых возможностей. Мы удивительно хорошо это осознаем и извлекаем выгоду.

Мы хотим играть

В XX веке возникла научная дисциплина, специально изучающая условия и пределы человеческого сотрудничества. Это так называемая теория игр, которая исследует взаимодействие разумных субъектов и, в частности, пытается объяснить, почему зачастую так трудно действовать сообща и поддерживать стабильные отношения.

«Теория игр» – название неудачное, оно ассоциируется либо с некими научными штудиями игр вроде шахмат, покера или баскетбола, либо с легкомысленным времяпрепровождением, до которого низводится человеческое сосуществование. И то и другое неверно. На самом деле теоретики игр описывают посредством точных математических моделей взаимодействия людей – прежде всего для того, чтобы понять, почему сотрудничество слишком часто терпит фиаско, а то и вовсе не возникает. Понятие «теория игр» подразумевает взаимоотношения, которые можно рассматривать как последовательность действий, где предыдущий ход А каждый раз определяет предположительно лучший ответный ход для Б.

Сотрудничеством называют такой образ действий, когда кровные личные интересы отбрасывают в сторону ради общей и большей выгоды. Это ни в коем случае не самопожертвование: от сотрудничества выигрывают все, вот почему особенно обидно, когда оно не удается из-за мелочности, импульсивности или узости мышления.

Сотрудничество зиждется на нормах, которые ограничивают стремление индивида к собственной максимальной выгоде, но зато приводят к беспроигрышной ситуации (win-win situation), именуемой в теории игр игрой с положительной суммой. В играх с нулевой суммой, скажем, в покере, проигрыш одного уравновешивается выигрышем другого, то есть результат всегда равен «нулю». В играх с отрицательной суммой проигрывают все. Следовательно, сотрудничество, в котором не только никто не в убытке, но и каждый выигрывает, отвечает важному критерию справедливости: оно оправдано для всех, кто в него вовлечен.

Из теории игр по крайней мере одна крылатая фраза перекочевала в общественное сознание: дилемма заключенного (prisoner’s dilemma). Вкратце сюжет таков: полиция поймала двух преступников. Их определенно можно осудить за мелкое злодеяние (например, за незаконное хранение оружия), в действительности же их хотят уличить в недавнем ограблении банка, однако прямых улик пока нет. Обоих допрашивают отдельно, предлагая сделку: если А даст показания против Б, то А отделается минимальным тюремным сроком в один год, а Б, обвиненный в обоих преступлениях, сядет на десять лет. Но к такой же сделке склоняют и Б. Промолчи оба, и их обвинят только в одном, более легком преступлении, за которое им светит по три года. Будут свидетельствовать друг против друга – получат по пять лет. Но так как они не могут сговориться, каждый на свой страх и риск выбирает лучшую для себя стратегию. При этом А рассуждает примерно так: если Б сдаст меня, мне грозит десять лет тюрьмы как зачинщику, значит, я должен сдать его. Но что, если Б будет держать язык за зубами? Тогда тем более нужно всё валить на него, чтобы мне скостили срок до года. Ситуация усугубляется тем, что Б мыслит точно так же. В итоге оба свидетельствуют друг против друга и получают по пять лет.

На первый взгляд, дилемма заключенного описывает далекую от повседневной жизни ситуацию. На самом деле это яркая иллюстрация более общей проблемы, позволяющая увидеть суть социальных конфликтов. Кооперация почти всегда предпочтительна, так как выгодна всем. Для любого индивида даже лучше, если все будут сотрудничать, но загвоздка в том, что он не прочь поживиться за чужой счет. Иными словами, любой из нас всегда может потянуть одеяло на себя, независимо от того, действуем ли мы сообща или нет. Чтобы не быть обманутым, я сам обману. Аналогично и в том случае, когда другие честны. Эгоизм (Nicht-Kooperation) становится доминирующей стратегией, вот почему взаимный эгоизм лежит в основе устойчивого равновесия Нэша[28]: никто не может в одностороннем порядке выйти из этого равновесия без ущерба для себя. Парадокс дилеммы заключенного в том, что она показывает, как индивидуальная рациональность может расходиться с коллективной. Рациональные поступки в совокупности не всегда дают оптимальный результат. Плоды сотрудничества могут остаться невостребованными.

Уловив основную мысль, мы увидим дилемму заключенного – а в более широком смысле проблему коллективных действий – повсюду. И это важно, потому что проблемы коллективных действий мы обнаруживаем фактически повсеместно. Пожалуй, самые известные примеры связаны с истощением природных ресурсов. Эта проблема, которую предвидел еще шотландский философ Дэвид Юм, сегодня благодаря Гаррету Хардину известна как «трагедия общих ресурсов» (tragedy of the commons)[29]. Природные ресурсы вроде пастбищ или рыбных угодий, не разделенные границами владений, эксплуатируются, как правило, так, будто они неисчерпаемы. Любой индивид, безотносительно к тому, поступают ли другие рачительно или хищнически, стремится к безграничному пользованию ресурсами. Выгоду из такого преступного поведения может извлечь каждый из нас, издержки же «экстернализируются» на остальных членов коллектива.

Многие, на первый взгляд, тривиальные повседневные поступки можно интерпретировать как проблему коллективных действий. Пробки на дорогах нередко возникают из-за чрезмерно любопытных ротозеев, на минутку притормаживающих для того, чтобы взглянуть на место аварии, и тем самым создающих позади себя затор. Протоптанные на газонах тропы – самые короткие пути, которыми пользуются некоторые из нас, но для остальных это лишь уродливые следы на поверхности.

В экономике, начиная с «Теории праздного класса» Торстейна Веблена, мы говорим о «демонстративном потреблении», когда значительные средства тратятся на поддержание статуса и, в конечном счете, не приносят глубокого удовлетворения, так как рассчитаны на чисто показной эффект: они ценны лишь до тех пор (и постольку), пока (поскольку) другие не обладают определенными благами. Но как только конкуренты подтягиваются, лучше от этого никому не становится, наоборот, обделенными оказываются все, а счастливых ни одного, и коллективное «равнение на Джонсов»[30] оборачивается пустышкой[31].

Теория игр зарекомендовала себя и в политике, прежде всего в связи с абсурдной гонкой вооружений в период холодной войны[32]. Тогда многим интеллектуалам казалось, что мир свихнулся, противники, одержимые непримиримыми идеологиями, изображались неполноценными или исчадиями зла. Однако такое истолкование в корне неверно, поскольку представляет проблему неразрешимой в повседневной жизни, вместо того чтобы показать банальную суть взаимного сдерживания. Если все вооружаются ядерными ракетами, значит, и мне нужно обзавестись таким оружием. Если же я буду монополистом – тем лучше.

Многие социальные проблемы можно описать аналогичным образом: например, право на владение огнестрельным оружием американцы оправдывают обычно тем, что с ним чувствуют себя в большей безопасности, чем без него; самооборону почти все признают естественной и законной, поэтому оружейное лобби США видит в призывах более строго контролировать оборот оружия, особенно такого грозного, как автоматы, либо признаки вырождения изнеженного Восточного побережья, либо маниакальное стремление вашингтонской элиты всё контролировать. Согласно теории игр, это чушь; на самом деле перед нами ситуация, в которой рациональное индивидуальное владение оружием оборачивается коллективным безрассудством. Всеобщее право на оружие тотчас «пожирает» все преимущества личной самообороны, ведь приходится покупать всё более мощное оружие, и в конце концов мир с соседями можно будет обеспечить только с помощью танков.

Недавние бурные выступления против прививок были проявлением недовольства, которое тоже восходит к проблеме коллективных действий. Предполагаемые риски вакцинации – чистая выдумка, но кто же пожертвует своим утром и предпочтет томиться в приемной педиатра, рядом с чужими больными детьми, ради того, чтобы металлическая игла вонзилась в руку вопящего или скулящего родного чада? Если все вакцинируются, то преимуществами коллективного иммунитета можно будет воспользоваться, не подвергая риску своего ребенка. Лишь когда уровень коллективного иммунитета не достигается и кривая заболеваний растет, индивидуальная вакцинация снова становится целесообразной. Таким образом, вакцинофобы – помимо того, что еще и часто верят в невероятные теории заговора, – поступают не бездумно, а безнравственно, поскольку пользуются плодами сотрудничества, не внося лепты.

В биологическом мире проблему коллективных действий в том или ином виде мы видим всюду. Калифорнийское мамонтово дерево, или гигантская секвойя, вырастает до 100 метров и выше единственно для того, чтобы занять лучшее место под солнцем. К сожалению, эти деревья не могут договориться и ограничить потолок своего роста 50 метрами, что сразу положило бы конец их возмутительно неплодотворной конкуренции[33].

Коллективные действия отнюдь не невозможны, однако приведенные примеры и логика проблемы показывают, что формирование дееспособного «мы» наталкивается на мощные препятствия, и для их преодоления универсального рецепта не существует. Сотрудничество уязвимо, им можно всегда злоупотребить – в этом корень проблемы.

Как это соотнести с эволюцией морали? Представьте небольшую группу неких человекообразных существ. Каждое из них защищает только себя и заинтересовано лишь в собственной выгоде. Сотрудничеством и не пахнет. Но вот в результате случайной генетической мутации появляется особь, чуть менее корыстная и чуть более склонная к сотрудничеству, пусть и самую малость. У этой особи есть зачатки морали, она иногда вдруг отказывается жить за счет других и не всегда ставит свои интересы выше интересов других.

Такая особь никогда бы не смогла утвердиться в группе и очень скоро погибла бы в борьбе за ресурсы и потомство. Естественный отбор был бы к ней беспощаден, ее гены не смогли бы распространиться в популяции. Похожим был бы исход и в противном случае – в группе, где царят сотрудничество и взаимопомощь, появившаяся в результате случайной мутации чуть более эгоистичная и менее склонная к сотрудничеству особь получила бы явное преимущество перед конкурентами. Ее геном быстро распространился бы в популяции благодаря многочисленному потомству. Похоже, сама эволюция с ее естественным отбором восстает против морали. В этом и заключается загадка сотрудничества.

Сотрудничество в лаборатории

То, что сотрудничество рано или поздно терпит фиаско и даже погружается в пучину разрушительного насилия, многократно подтверждено практикой. Экспериментальные игры в области поведенческой экономики удостоверяют, что хотя люди, пусть и с оговорками, как правило, готовы сотрудничать, этой готовностью часто злоупотребляют «халявщики», в результате чего вклад индивида в общее благо очень скоро ощутимо снижается и в конце концов опускается почти до нуля.

Точное изучение коллективного поведения человека начинается с научного описания признаков сотрудничества. В игре «Общественное благо» проблема коллективных действий представляется как ситуация принятия решений, когда небольшая группа в четыре-пять игроков располагает некоторой стартовой суммой, которую каждый волен либо оставить себе, либо пожертвовать в общий котел[34][35]. После очередного раунда совместный пай возрастает (обычно удваивается) и делится между всеми участниками поровну – независимо от их личного вклада. Сразу же выясняется, что верх одерживает «халявная» стратегия, отказ от сотрудничества, именуемый также дезертирством (Defection). Каждый норовит поживиться за счет другого, удерживая собственную долю, которую не спешит жертвовать в общую копилку.

Этот эффект усиливается, когда проводится несколько раундов, и их количество в «итерированной» (повторяющейся) дилемме заключенного с n игроками заранее известно участникам. Тогда методом обратной индукции лучшая стратегия в каждом раунде может быть выведена из оптимальной стратегии последнего. Если мне известно, что предстоит сыграть десять партий, то, разумеется, мое поведение в десятой (последней) никак не повлияет на исход одиннадцатой (потому что ее не будет). По этой причине, вероятнее всего, в последнем раунде участники поведут себя своекорыстно – что де-факто делает девятый раунд последним, а значит, и здесь ничего, кроме эгоизма, ожидать не приходится. Таким образом, вся цепочка сотрудничества распадается, а эгоизм становится непреложным едва ли не в первом раунде. Этот теоретический вывод подтвержден эмпирически: хотя многие участники игры в общественное благо на первых порах желают сотрудничать, такое желание быстро сходит на нет, как только кто-то из игроков начинает жульничать, то есть пользоваться вкладом других, не внося собственный. Через несколько раундов взносы в общую копилку уменьшаются до нуля.

Реальная ценность, или экологическая аутентичность, экспериментальных исследований, естественно, всегда подозрительна, поскольку люди из плоти и крови, находящиеся в гуще повседневной жизни, проводят четкую грань между собой и теми, кто, тщательно наставляемый инструкторами, действует в искусственных лабораторных условиях. Тем не менее любой из нас хотя бы раз сталкивался с этой разновидностью коллективной одержимости: она возникает, когда объединившее людей желание сотрудничать убывает по мере того, как члены группы один за другим перестают заботиться об общем успехе. Даже новое представление о человеке принципиально ничего не меняет. Мнение, будто проблема коллективных действий существует лишь потому, что человек есть Homo oeconomicus, присягнувший на верность идеологическим предпосылкам экономики[36], – это популярная сказка, которая уже давно опровергнута. Сотрудничество хрупко, оно подобно стеклу, фарфору и репутации – вещам, которые, по словам Бенджамина Франклина, разбить легко, а склеить трудно.

Итак, наша генеалогия 2.0 начинается с осознания того, что сотрудничать очень трудно, но еще труднее сохранять достигнутое в сотрудничестве. Мир играет краплеными картами против плодотворного сотрудничества. Сотрудничество непонятно, тогда как эгоизм – обычное состояние. Социолог Никлас Луман сказал бы, что «успех коммуникации невероятен», в отличие от провала. Каждый раз, когда встречаются двое (или даже больше), возникает двойной произвол[37], порождающий бесчисленное множество вариантов: оба могут игнорировать друг друга, наброситься друг на друга или поступить еще как-нибудь нелепо, на худой конец, попытаться взаимодействовать, но без шанса на успех. То, что действия эго и альтер удачно «состыкуются», как иногда говорят, – всего лишь одна из многих возможностей, а значит, она невероятна.

Люди, обезьяны

Многим читателям дилемма заключенного может показаться неправдоподобной. Разве мы предпочтем предать подельника, а не держать язык за зубами? Разве это не вопрос чести? Даже у разбойников есть собственные законы, как говорил Цицерон, студенты же почти всегда отказываются признавать логику сугубо инструментальных действий; их прямо-таки нужно «натаскивать», чтобы они увидели преимущества эгоистичного поведения.

Если вы того же мнения, значит, ваш моральный компас в принципе работает. Это также подтверждает тезис о том, что тяга к сотрудничеству, вероятно, врожденная. Действительно, мы интуитивно находим коллективные действия привлекательными, а своекорыстие халявщиков – отвратительным и возмутительным, и это свидетельствует о том, что социальные приоритеты, благодаря которым сотрудничество представляется нам абсолютно необходимым, заложены в нас, людей, эволюцией в ходе обучения, длившегося многие миллионы лет[38]. Нас не надо учить азам сотрудничества.

Утверждение о том, что наша способность к сотрудничеству врожденная, остается спорным, его невозможно доказать с математической точностью. Но нетрудно найти весомые факты, подтверждающие, что та или иная поведенческая модель действительно врожденная или, говоря профессиональным языком, канализирована эволюцией. Отличный образец обусловленной (hard wired) склонности – способность (i), которая проявляется очень рано, (ii) укоренена во всех культурах и (iii) с трудом поддается изменению, если ее вообще можно изменить.

Именно такова наша мораль. В частности, современные исследования наглядно демонстрируют, что протоморальные тенденции проявляются поразительно рано. Благодаря looking-time studies, наблюдениям за «временем смотрения» ребенка[39][40], установлено, что дети в возрасте до двенадцати месяцев предпочитают смотреть на персонажей или образы, которые, как им кажется, помогают, а не мешают или вредят другим. Уже у младенцев возникает аллергия на несправедливость; возмездие за злой поступок – это спонтанная реакция, которой не нужно учиться.

Гипотезы, касающиеся нас, людей, как и лекарства, проверяются обычно на обезьянах. Однако вряд ли надо подчеркивать, сколь узок такой подход. В том, что у приматов обнаруживаются специфические способности, можно с равным успехом видеть доказательство обратного: эти способности никак не объясняют человеческую мораль. Обезьяны и люди существенно различаются, в том числе поступками. Поэтому то или иное свойство, замеченное у приматов, не может служить объяснением собственно человеческого поведения. Если бы это было так, почему же обезьяны не строят корабли, не женятся и не пишут книги?

Именно в эту ловушку постоянно попадает нидерландский приматолог Франс де Вааль. В частности, в престижных Таннерских лекциях, посвященных общечеловеческим ценностям, прочитанных им в Принстонском университете в 2003 году и позже опубликованных в книге «Приматы и философы», де Вааль пытается опровергнуть фасадную, или «фанерную», теорию (veneer theory) морали, доказывая, что наша нравственность имеет глубокие эволюционные корни. Поскреби альтруиста, и увидишь кровожадного ханжу – таков символ веры теоретиков «фанеры», утверждающих, что за респектабельным, цивилизованным фасадом на самом деле скрываются аморальные циники, которые в лучшем случае поневоле, ради собственной выгоды, играют по правилам, и то с оговорками. При первой же удобной возможности даже самый невинный на первый взгляд ягненок готов убивать и грабить[41].

По мнению де Вааля, это не может быть правдой, поскольку элементарные моральные качества мы находим уже у наших ближайших родственников, которые не способны на такой глобальный маскарад. Так что человеческая мораль органичнее и глубже, чем полагают циники, считающие наши ценности потемкинскими деревнями. У шимпанзе, например, ярко выражены такие социальные инстинкты, как сочувствие и забота о ближнем; они так же, как и мы, люди, не приемлют социального неравенства[42]. Эксперимент, в котором шимпанзе отказывается от огурца только потому, что его товарищу предложили виноградную гроздь, стал легендарным (хотя сама трактовка очень спорная).

Проблема, однако, в том, что как раз сочувствием и взаимностью невозможно объяснить человеческую мораль: люди, способные создавать группы, насчитывающие миллионы человек, и находить для этих групп коллективные решения, должны располагать совершенно иными психологическими инструментами. Если для построения гигантских и сложных цепочек сотрудничества якобы достаточно немного посочувствовать и вычесать сколько-то вшей у товарища, то почему шимпанзе всё еще живут в организованных сугубо иерархично группах, никогда не превышающих нескольких десятков особей? Вся загвоздка в человеческой сверхсоциальности, происхождение которой до сих пор не выяснено. В разгадке этой головоломки приматы оказывают нам бесценную услугу – но лишь тем, что помогают выявить, какие из наших свойств можно отсеять в качестве ключевых для человеческой морали, а именно те, какие мы разделяем с ближайшими родственниками.

Таким образом, современная, научно обоснованная генеалогия морали должна объяснить, в сущности, одно: как нам, людям, удалось развить склонность к сотрудничеству, хотя такая стратегия эволюционно невыгодна (нестабильна)? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно внимательнее взглянуть на условия, в которых нам пришлось решать эту трудную эволюционную задачу.

Добродетель без бога

Наша мораль – это социально-психологический механизм, создающий условия для сотрудничества. С некоторыми научными инструментами, позволяющими понять этот механизм, мы уже познакомились.

Имея такой теоретический багаж, можно более точно сформулировать проблему возникновения морали: поскольку мораль больше не боговдохновенный или какой-то иной априорно признанный каталог норм, но у нее есть собственная история, нравственная философия становится генеалогической – и в этом бесценное прозрение Ницше. Полноценная история морали опирается на новейшие открытия в эволюционном учении, нравственной психологии и антропологии. Тем самым она избегает в равной мере и наивности, за которую Ницше корил современников, отвлеченно размышлявших о происхождении морали, и гиперболизированной полемики – одной из занятных, но скверных привычек самого немецкого философа.

Наша мораль формировалась в определенных условиях, в среде эволюционной адаптации. Мы объединялись в небольшие, конфликтовавшие друг с другом группы и для того, чтобы выжить, вынуждены были охотиться на крупных млекопитающих в довольно капризном климате. Эта среда помогла нам стать мобильными и смышлеными соратниками, но в то же время замкнула нас в своей группе и сделала агрессивными.

Наша мораль – специфически человеческая мораль. Приматы показывают – так сказать, ex negativo, – какие качества не раскрывают ее сущность. Те или иные способности, которыми обладают обезьяны, не объясняют автоматически феномен человеческого сотрудничества.

Чтобы возникнуть, сотрудничество и альтруизм должны были преодолеть колоссальные препятствия. Эти препятствия никуда не исчезают и постоянно испытывают на прочность наши моральные устремления, вследствие чего всё, что ни достигается сотрудничеством, остается хрупким. Главная проблема в том, что эгоизм, то есть максимизация личной выгоды, почти всегда предстает наилучшим выбором. К сожалению, это касается каждого человека, а следовательно, наши нравственные устои снова и снова расшатываются и колеблются.

С точки зрения эволюционного учения, сотрудничество невероятно, поэтому основную головоломку можно сформулировать так: как могла эволюция породить альтруистские или коллективистские интенции, если они – так, по крайней мере, кажется – неизбежно снижают нашу репродуктивную способность? Какая может быть польза для меня в том, чтобы помогать кому-то? Какая выгода в том, чтобы подчинять собственные интересы общественному благу?

То, что эволюционное учение не объясняет нашу альтруистическую мораль, долгое время было одним из самых популярных тезисов скептически настроенных к эволюции теистов, отстаивавших божественное происхождение человеческой природы и цеплявшихся за мораль как за последнюю соломинку. Выходило, что эволюционизм, особенно трактуемый упрощенно, как выживание наиболее приспособленных, предсказывает, что каждый из нас всегда будет заботиться исключительно о собственной выгоде. Но разве соседи не помогают друг другу, разве мы не жертвуем собой ради своих детей? Неужели дружба, общность, солидарность – миражи? Атеистам нравственность представляется по меньшей мере большим недоразумением, на худой конец – необъяснимой тайной, научной аномалией, которую они принимают прохладно, лишь как голый факт.

Утверждение о неэволюционном происхождении альтруизма и бескорыстия, по-прежнему разделяемое религиозными апологетами, сегодня признано тем, чем оно, в сущности, и есть – мифом, который окончательно развенчан. И всё же мы не должны перегибать палку, как порой поступают адепты эволюционной биологии, склонные абсолютизировать натуралистические объяснения, лишь бы не уступить ни пяди Господу Богу.

Этому соблазну не следует поддаваться. Научная скромность велит нам, несмотря на значительные успехи эволюционной эпистемологии, не скрывать очевидные бреши в ней. Мы пока еще точно не знаем, что нас сделало коллективистами и как вообще возможно сотрудничество.