Карманы: Интимная история, или Как держать все в секрете

Когда карманы жили сами по себе

Обзор всемирной истории одежды наводит на мысль, что встроенные карманы – весьма своеобразное новшество европейской традиции кройки и шитья. В одеяниях, которые обматываются вокруг тела, таких как индийские дхоти и сари, как и в набедренных повязках народов Юго-Восточной Азии, Африки и Океании, карманы традиционно не используются (11). Иными словами, там, где в силу социокультурной традиции ценится целостность готового изделия, карманы в одежде не предусмотрены. Облачающиеся в нее носят свои пожитки либо в сумках, либо во временных карманах, которые делают, заворачивая излишек ткани за пояс. Так же поступают тибетцы – их традиционная чуба имеет полы до щиколоток и перепоясана длинным кушаком. В результате в образующуюся полость можно поместить множество вещей (12). Много чего могло скрываться и в синусах (диагональных складках) римских тог, которые император Октавиан Август велел досматривать на предмет наличия оружия (13).

В большинстве культур – и на протяжении значительной части западной истории – люди носили орудия труда и обиходные мелочи более или менее надежно распределенными по одежде: часто за поясом, на поясе или в притороченной к поясному ремню-сумочке[2], – кстати, именно так обстояло дело у рыцарей, которых Твен вознамерился за это высмеять, считая подобные детали частью женского образа. Стратегия Твена тут же рассыпалась бы на куски, попади он сам в ту эпоху: в раннем средневековье поясной ремень с кошельком был самым что ни на есть желанным аксессуаром, признаком вкуса, богатства и даже сексапильности. Как утверждал бог Любви, герой «Романа о Розе» (XIII в.), популярнейшего памятника средневековой литературы, поклонник, ищущий внимания приглянувшейся ему особы, «ничтожество, коль он не элегантен». Облачайся во все лучшее, что тебе по карману, – увещевал тот Бог любви, не скупясь на броские украшения наподобие перчаток и ремня, – а главное – не забудь «покрасоваться» туго набитым «шелковым кошельком» (14).

И красовались, да еще как! Поясные кошели служили признаком доблести и статуса, и иметь их было делом чести для любого претендента на звание безупречного воина-аристократа (15). В иллюстрированных манускриптах XIV–XV веков мы находим массу образов как солидных лендлордов, так и юных модников, щеголяющих роскошными кошельками из вышитого шелка, бархата или кожи тонкой выделки. Встречаются экземпляры и с декоративным тиснением, и с инкрустацией драгоценными камнями. Кошельки могли представлять собой как мягкие мешочки, так и обшитую тканью металлическую рамку с хитроумными застежками и несколькими отделениями внутри. Кошель на поясе, обтягивающем талию или свисающем на бедрах, мог иметь прорезь, с помощью которой можно было закрепить и держать на виду свой кинжал. Именно такая модель представлена на классической иллюстрации «Декамерона» Боккаччо (рис. 6). Ремень с кошельком стал в мужском наряде ключевым контрапунктом, своеобразной точкой сборки одежды на поясе или бедрах, позволяющей визуально увеличить ширину плеч. В 1342 году флорентийский историк Джованни Виллани сетовал на то, что из-за подобного рода аксессуаров мужчины смахивают на лошадей – пояса с вычурными пряжками и подвесным кошелем стягивали их пухлые животы подобно тугой подпруге (16).

Рис. 6. Иллюстрация из «Декамерона» Джованни Бокаччо 1414 года издания

Женщины также приторачивали кошельки к поясам, но на длинной подвеске, так что те свисали до середины бедра и даже ниже, причем зачастую не поверх платья, а под ним. На той же иллюстрации к Бокаччо дама носит свой кошелек под платьем и приподнимает его, чтобы показать – это, по-видимому, был выразительный жест (рис. 6). Из средневековой поэзии явствует, что такое размещение пояса и кошелька воспринималось еще и как символ эротической привлекательности (17). Мельник, один из паломников в «Кентерберийских рассказах» Чосера, описывая красивый ремень Алисон, особо подчеркивает: «У пояса, украшена кругом / Шелками и точеным янтарем, / Висела сумка…»[3] – и далее восхищается, как висящий на шнурке кошелек качается между ее ног в такт шагам. Веками различия между мужскими и женскими поясными кошельками или сумочками проходили исключительно по признаку того, как они носятся, в то время как сам кошелек не обладал «гендерной специализацией».

Карманы в современном понимании использовались в Средневековье, но тогда они были независимыми от одежды и внешне скромными аксессуарами. В английском языке существительное pocket («карман») – это заимствование (18) французского poche («сумочка») с поправкой на средневековое англо-нормандское произношение poke[4]. Когда к слову добавлялся уменьшительный суффикс «–ette», оно означало просто «маленькая сумка».

Ранние карманы имели весьма широкий спектр применений. В упомянутых «Кентерберийских рассказах» Чосера вощеный карман[5] назван в числе незаменимых орудий алхимика (19). В опубликованном в 1552 году книгопечатником Уильямом Копландом толстом сборнике целебных травных рецептов предлагалось для «остановки потока крови» привязывать к «жалобному месту» карман с необходимыми целебными ингредиентами (20). По большей части, однако, карманы для будничных нужд носили на себе или при себе (21). И, как и любой сумки, их вполне можно было лишиться, в том числе против собственной воли. В этом, к примеру, на собственной шкуре убедился муж-подкаблучник на сатирическом рисунке 1530 года, где властная жена, забрав у него карман и меч, заставляет его развешивать выстиранное белье (22).

Идея встраивать карманы в одежду – подальше от чужих рук – была оценена по достоинству далеко не сразу. На протяжении всего XII столетия представители обоих полов облачались в длинные мантии или туники свободного кроя. В доиндустриальную эпоху ткань сама по себе являлась столь дорогостоящим вложением денег, что портные в Европе и по всему миру старались использовать весь отрез материала до последнего кусочка. Ведь ткань ценилась на порядок выше их труда (23). К XIV веку мастера принялись экспериментировать со все более сложными выкройками. Пошив одежды, в отличие от драпировки, включал разрезание драгоценной ткани на более мелкие части и последующее сшивание их вместе. Результатом была одежда, которая точно соотносилась с контурами тела (24). Часть стыков можно было оставлять незашитыми, и эта стратегия хорошо прослеживается в редких экземплярах средневековой одежды, найденных в норманнских захоронениях. Из восьми платьев, дошедших до нас в отличной сохранности, четыре имеют промежутки в швах между передним и боковым полотнищами (рис. 7). Кромки этих щелей обметаны, чтобы предотвратить случайное раскрывание. Обнаружены они были как в женской, так и в мужской одежде, и располагались на уровне бедер, что обеспечивало рукам удобный доступ к сумке, закрепленной под одеждой (25). Не исключено, что те, кто носил эти платья, еще и постоянно держали ладони в карманах на тот же манер, как это делает принцесса Иоанна, дочь английского короля Эдуарда III, представленная небольшой статуей у могилы ее отца в Вестминстерском аббатстве (рис. 8).

Рис. 7. Норманнское платье, извлеченное археологами из торфяного болота на юго-западе Гренландии и датируемое (с помощью радиоуглеродного метода) периодом с 1180 по 1530 год

Рис. 8. Скульптурный портрет Иоанны Английской, дочери короля Эдуарда III, скорбно стоящей у гробницы отца, держа руки в узких прорезных карманах. Вестминстерское аббатство, 1377 год

Но и на фоне разработки европейскими портными все более изощренных приемов кройки и шитья устоявшаяся средневековая практика обращения с одеждой еще долго препятствовала интеграции карманов. Тонкая шерстяная ткань верхнего платья, туник и накидок использовалась многократно – перекраивалась и перешивалась, в частности изнанкой налицо, чтобы продлить срок ее службы. Поскольку стирка в ту пору представляла собой хлестание мокрыми предметами одежды о камни (эффективных моющих средств еще не существовало), пуговицы и подобные застежки делались съемными. Средневековые портные старательно избегали включения в одежду каких-либо элементов, препятствующих уходу за ней и возможности перекройки и повторного использования. И этой практике соответствовали вкус в одежде и ее эстетика. Портные использовали пуговицы и шнурки (стягивающие края с проделанными в них небольшими отверстиями), дабы платье плотно облегало тело и визуально улучшало фигуру. При этом средневековая одежда оставалась относительно свободной от орнамента, и в ней по-прежнему почитались ненарушенные глади цельных кусков ткани. Такое излишество, как прорезные карманы, в подобных условиях, скорее всего, только добавили бы хлопот (26).

Бриджи: «Нет хранилища надежнее»

Карманы стали действительно практичным элементом одежды только тогда, когда портновское искусство достигло более высокого уровня развития и стало более совершенным. И случилось это, судя по всему, благодаря появлению бриджей, которые в ту пору считались предметом исключительно мужского гардероба.

Штанины в мужской одежде начали появляться лишь в начале XIV столетия. (Хотя история узких штанов куда древнее, в них еще кочевники гарцевали верхом на конях по степным просторам Евразии самое меньшее за тысячу лет до нашей эры (27), в средневековой Европе их ношение не практиковалось вовсе.) Некоторые историки моды полагают, что появление пластинчатых доспехов и обусловило «раздвоение» нижней части мужского наряда на штанины. Чтобы дать рыцарю возможность защитить латами каждую часть тела, портные научились шить тканевые поддоспешники, плотно облегавшие каждую конечность (рис. 9). Сначала эта деталь одежды была похожа на колготы; затем верхняя их часть отделилась от нижней и стала называться короткими штанами или бриджами (28). Дамские платья эта тенденция не затронула. Несмотря на то что одежда стала более обтягивающей в области корсета, подчеркивая тем самым декольте и талию, ниже сохранялась обширная юбка. С этой исторической развилки и началась дивергенция, приведшая к тому, что мужская одежда до сих пор ассоциируется с брюками, а женская – с юбками (рис. 10).

Фасоны бриджей в разных уголках Европы и в разные годы заметно варьировались: этот элемент одежды мог походить как на дутую «тыкву», где материал держит упругую округлую форму, так и на обвисшие шаровары. Однако отождествление бриджей с мужским полом было настолько явственным, что противопоставление юбки и бриджей вполне можно было соотнести с борьбой за главенство в семье между мужем и женой. Эта «битва за брюки» (со временем переросшая в принципиальный вопрос: «Кто в этой семье носит штаны?»[6]) находила отражение во множестве баллад, иллюстрирующих жаркие сражения между супругами за обладание этим атрибутом силы и власти (рис. 11). По мере того как бриджи приобретали символическое значение (как олицетворение патриархальной власти), эта одежда также выполняла вполне практические функции: они не только изящным образом прикрывали чресла[7], но и служили вместилищем превеликого множества более или менее полезных вещей (29).

Рис. 9. «Рыцарь и дама с копьем и шлемом», рисунок немецкого мастера E. S. на бумаге верже (середина XV века). В XV веке, когда все шире распространялось огнестрельное оружие, длинная кольчуга уже не могла обеспечить защиту тела, и оружейники разработали пластинчатые доспехи, которые лучше могли обезопасить от попадания пули. В отличие от кольчуги, плотно облегавшей тело, доспехи приходилось подгонять под конкретного владельца, и обязательно требовался специально сшитый мягкий подлатник

Для достижения эффекта округлости портные набивали бриджи волосом и мелкими лоскутами, а для придания пышности прокладывали их слоями хлопковой ткани. Существует множество примеров, когда материальные свойства обретали фигуральное значение, и пышность – один из них: она стала символизировать соответствующее отношение – важность и самодовольство напыщенного мужа усиливались пышностью его бриджей. Критики же состязались в острословии по поводу модников, щеголявших в «бриджах пузатых, как бочки» (30). Ключевыми в моде были силуэт и размер, и кто угодно, включая слуг и подмастерьев, мог попытаться перещеголять всех по части габаритов своих бриджей, если верить критикам, таким как пуританин по имени Филип Стаббс (31). В ответ – законы против роскоши, веками регламентировавшие в основном материалы (к примеру, сколько золота и серебра допустимо носить на дублете рыцарю, а сколько – простому джентльмену), обратились к вопросам формы. К началу 1560-х годов английская корона целым рядом указов умерила «чудовищное и вопиющее величие штанов» (32). Эдикт 1562 года содержал прямой запрет на использование портными свыше 1¾ ярда[8] ткани и более одной подкладки на пару штанов. Также устанавливался предельно допустимый вес порток в сорок фунтов (33). Нарушение ограничений каралось штрафами и даже тюремным заключением. Однако знание этого закона не мешало молодым слугам из одной пьесы 1564 года набивать в свои бриджи по семь ярдов ткани. Автор там высмеивает готовность этих персонажей таскать на себе столь тяжкое бремя, а герой по имени Грим уподобляет бриджи юнцов бурдюкам с водой на вьючных мулах и озвучивает догадку, что подобные шаровары «хороши разве что для тех, кто лишен ягодиц». Также Грим гадает, навьючивают на себя слуги эти бурдюки из тщеславия или же предлагают себя на роль «носильщиков чужого барахла» (34).

Рис. 10. Общепринятые во всем мире пиктограммы, использующиеся в общественных туалетах по-прежнему подчеркивают разделение по признаку «брюки/юбка»

Рис. 11. «Жалоба мужа, взявшего в жены стерву под личиной святой» (примерно 1550-е годы). Гравюра иллюстрирует «битву за бриджи»

Жертвы моды, подобные этим слугам, подвергались не только насмешкам, но и досмотру: стражи у городских ворот неусыпно отлавливали нарушителей законов против роскоши (35). Придворным и знати, впрочем, каким-то образом удавалось благополучно увиливать от соблюдения запретов подобного рода, тогда как те, кто влиянием не обладал, в полной мере испытывали на себе тяжкое бремя пристального внимания и надзора со стороны государства. К примеру, в январе 1565 года был задержан слуга по имени Ричард Уолвейн – вместе со своими «штанами чудовищных размеров», которые с него в итоге сняли, распороли и вывесили на пике реять на ветру (в одном ряду с отрубленными головами преступников) на Лондонском мосту, «дабы висели они там в назидание людям как пример крайнего скудоумия». Другого попавшегося трудягу, портного по имени Томас Брэдшоу, вынудили прошествовать домой по улицам города, как был, в своих непристойных бриджах, но с одной разорванной штаниной и волочащейся по земле набивкой. Подобное публичное унижение в буквальном смысле срывало излишки самомнения с тех, кто заносился не по статусу, показывая всю суть их тщеславия – обрывки и лоскуты (36).

Помимо тряпичной набивки имелась в бриджах начинка и поинтереснее. Еще один анекдот о государственном надзоре за бриджами повествует о безымянном нарушителе, который тоже предстал перед судом все по тому же обвинению, но был оправдан. От наказания его избавило наличие в штанах новомодной штуковины под названием «карманы». Подойдя к судьям с просьбой о помиловании, задержанный запустил руки через прорези в эти карманы – по сути, мешки, пришитые к бриджам изнутри, – и принялся извлекать на свет всякую всячину, причем в неимоверных количествах. Сцена чем-то напоминала цирковой номер, где из крошечной легковушки вылезает нескончаемая вереница клоунов. Подсудимый извлек из карманов пару простыней, две скатерти, десять салфеток, четыре рубашки, щетку, зеркало, расческу, ночной колпак и «другие полезные вещи». Вскоре пол вокруг был усыпан его пожитками. После этого подозреваемый обратился к судьям с заявлением, что «никакой другой столь же надежной кладовой» для хранения личных вещей у него не имеется. Будучи сильно отягощен столь тяжелой ношей, он честно признался, что в подобных бриджах он чувствует себя «прямо как в тюрьме». Однако же карманам он при этом воздал хвалу за приносимую ими пользу: они верно служат «кладовой для всего моего добра». По достоинству оценив его выступление, судьи со смехом отпустили его, приказав ему лишь «не менять обстановку своей кладовой, а для этого избавить зал суда от своего барахла и держать его при себе, где и как ему угодно» (37).

Рис. 12. Штаны Сванте Стуре, которые он носил в 1567 году. Зарисовка Джанет Арнольд. Единственный «карман-сумка» с затягивающимся шнурком пришит с правой стороны; по центру штанины соединены шнурованным гульфиком, выполняющим функцию современной ширинки. Кстати, бытует версия, что гульфик также являлся разновидностью кармана

Хотя сравнение с кладовыми было преувеличением, мешковидные карманы, подобные описанным в этой истории, были значительно вместительнее и прочнее современных карманов-конвертов. Изучая сохранившиеся образчики предметов гардероба XVI века, историк одежды Джанет Арнольд обнаружила нечто наподобие мошны на шнурке, пришитой к паре мужских штанов, датируемых 1567 годом и принадлежащих шведскому графу и государственному деятелю Сванте Стуре (ок. 1460–1512) (рис. 12). Арнольд определяет этот ранний фасон кармана как «карман-сумку», подчеркивая его переходную природу (38). Но люди в XVI веке называли их просто «карманы» (и далее я буду называть их так же). Они крепились к поясу и свободно с него свисали. У Стуре глубина кармана составляла 30 сантиметров, но встречались и карманы полуметровой глубины. Они могли быть льняными или холщовыми, а могли изготавливаться из более долговечной кожи. Одни могли затягиваться на шнурок, другие имели складку и пришивались к боковому шву. В этой ранней конфигурации добраться до содержимого карманов бывало трудновато, как видно из иллюстрации к балладе того времени, где персонаж вынужден, изогнувшись, задействовать обе руки, чтобы ослабить шнуровку кармана и достать из его глубин то, что ему нужно (рис. 13).

Рис. 13. «Пророчество пахаря» (1550-е). На ксилографической иллюстрации к балладе показано, как непросто мужчине запустить руку во встроенный «карман-сумку» бриджей

Ранние пользователи карманов, однако же, ценили их свойства весьма высоко, если судить по упоминаниям в текстах театральных пьес – в них восторженных отзывов встречалось чуть ли не больше, чем в отчете того судебного процесса. Подобно подозреваемому, оправдавшемуся доводом «все свое ношу с собой», авторы пьес охотно преувеличивали и размеры, и значимость карманов. Плут Фриско из комедии конца XVI века сокрушается, что на нем скромные английские бриджи, а не знаменитые – большие и мешковатые – штаны, которые носили голландцы. Облапошив троицу своих неудачливых злопыхателей и опасаясь скорого возмездия, Фриско ищет, где бы спрятаться с добычей. «Эх, были б у меня голландские штаны, – восклицает он, – носил бы я луну в кармане!» (39) Если верить Шекспиру, Цезарь был настолько впечатляющей – во всех смыслах – личностью, что «носил в кармане луну» (40). В людском воображении, во всяком случае, величина карманов не знала ограничений. В зависимости от обстоятельств их сравнивали и с кладовой, и с широкой гаванью, и даже с необъятными небесами.

Чем гульфик не «карман»?

Потенциальной альтернативой ранним карманам служил гульфик, своеобразный символ созидательной силы и мужской доблести. Первоначально гульфик представлял собой сужающийся книзу отстегиваемый треугольный объемистый тканевый клапан, стягивавший штаны в паховой области подобно современной брючной ширинке (см. рис. 12). В отличие от неприметной ширинки, гульфики зачастую намеренно выставляли напоказ, и во времена, когда они были в моде, критики отмечали, что мужчины охотно набивали гульфики соломой – для большей «наглядности» (41). И женщины уделяли им должное внимание. В книге отеческих наставлений, изданной в 1450-е годы, английский поэт Питер Идлей предупреждал своего сына о том, что женщины – существа любопытные и бесстыдные. Так особое неодобрение у заботливого отца вызывала привычка прихожанок сплетничать и бросать вожделеющие взгляды во время церковных служб на откровенные одежды мужчин, надеясь увидеть причину выпирающего гульфика (42). Эти нарочито выдающиеся детали одежды были воистину стильными: в пьесе Генри Медуолла «Фульгенций и Лукреция» (1490-е годы) – это первая светская, народная драма в истории английского театра – галантный аристократ Корнелий носит весьма внушительный образчик гульфика. Героя автор вводит как «нового человека моды», которому надлежит «иметь на передке гульфик превеликий» (43). Точных размеров режиссерам-постановщикам драматург не сообщил, тем самым оставляя актерам пространство для импровизации.

Впоследствии гульфики стали делать на жестком каркасе, часто оставляя внутри него вместительную полость. Наличие этого пространства и натолкнуло ранних историков Нового времени на мысль, что гульфики использовались еще и в качестве карманов. К примеру, если верить справочнику 1619 года, будучи «распущенной», шнуровка гульфика «открывала путь ко льняным сумкам между рубахою и гульфиком, а в сумках тех содержалось все, что они имели при себе» (44). У мужчины, изображенного на датируемой 1510 годом картине «Молодой рыцарь на фоне пейзажа» итальянского художника Витторе Карпаччо, имеется туго набитый гульфик, служивший для защиты уязвимого места, не прикрытого доспехами. А в своеобразном кармашке, расположенном на гульфике, рыцарь хранит какой-то документ, сложенный вчетверо, – на нем имеется небольшой красный кружок, предположительно печать (рис. 14). Однако свидетельства использования гульфиков для хранения чего-либо крайне редки (45), а большинство упоминаний их функций сводилось к высмеиванию стремления «слишком уж выставить напоказ срамные части» (46). Кое-кто отказывал гульфику даже в этом. Чезаре Вечеллио[9] вопрошал: разве кому захочется хранить, скажем, фрукт в «столь милом чулане», а затем прилюдно расшнуровывать гульфик, чтобы преподнести плод ближнему? (47) То, что такое поведение в 1590 году казалось «неподобающим» Вечеллио – художнику и писателю, потратившему десятилетия на сбор материалов для обширнейшего каталога мод со всего мира, – знаменует явную тенденцию к полному отказу от этого аксессуара. И действительно, сама идея утилитарности гульфиков, была, возможно, лишь попыткой найти хоть сколько-нибудь рациональное объяснение их популярности на протяжении нескольких столетий (48).

Рис. 14. Витторе Карпаччо. «Молодой рыцарь на фоне пейзажа» (1510)

Карманы были деталью менее двусмысленной, нежели гульфики, да и вмещали они значительно больше. Однако портные, увы, утаили от историков мотивы, которые на самом деле побудили их заняться встраиванием в одежду этого элемента. Немногие дошедшие до наших дней руководства XVI века по портняжному делу, изданные по большей части в Испании, вообще не упоминают о карманах, как и об их фасонах или техниках выполнения. Без всяких объяснений или комментариев эта деталь одежды просто начинает появляться в счетах, выставляемых портными заказчикам, – обычно они шли отдельной строкой. В 1581 году портной семьи баронов Петре выставил счет за пошив синих венецианских штанов, в котором указаны и полметра льна, которые ушли на карманы. Отдельной строкой были добавлены «кожаные кармашки для других его штанов» (49). Карманы изнашивались, и по мере надобности их вполне можно было заменить, – так было и здесь. К середине 1550-х годов (энциклопедии одежды обычно указывают, что в этот период были изобретены карманы), карманы были новинкой и не были распространены повсеместно. Что касается немногих старинных штанов, сохранившихся в музейных коллекциях, то у одних карманы есть, а у других их нет. К примеру, штаны Сванте Стуре, которые изучала Джанет Арнольд, были обнаружены в железном склепе, где лежали и штаны его сыновей. Арнольд отмечает, что Старший Стуре имел «консервативный костюм, приличествующий пожилому человеку», тогда как один из сыновей носил модный бархатный ансамбль, а другой – охотничий костюм из «износостойкой» кожи и шерсти. Однако карман присутствовал только в консервативных штанах отца, а не в костюмах его сыновей (50).