Сердце знает свой путь

– Ну, посмотри на меня, – Эрик рассмеялся, подавляя короткий смешок. – Я замаскировался так, что родная мать бы не признала. Для всего этого напыщенного Невского я – просто очередной бродяга. Кто узнает в этом оборванце наследника фамилии?

– Ты неисправим, – Уильям тяжело вздохнул, понимая, что взывать к рассудку друга бесполезно. – А что это за девушка, которой ты только что решил покровительствовать? Неужели не смог пройти мимо симпатичного личика?

Эрик на мгновение замер, вспомнив прямой, бесстрашный взгляд Анны, но тут же напустил на себя маску безразличия. – Она? Совершенно не в моем вкусе, Уилл. Слишком много чести и слишком мало жизни. Хотя, признаюсь, я ей явно приглянулся – она смотрела на меня так, будто я сошел с небес. Наверное, уже ждала, когда я паду на колено и сделаю ей предложение прямо в этой луже. Такие барышни только об этом и грезят. Вот та цыганка в таверне, которую я встретил утром – та была действительно недурна.

– Эрик, ты неисправим, – повторил Уильям, качая головой. – Поехали немедленно. Твой дядюшка уже заждался к обеду, и если мы опоздаем.

Анна так и стояла неподвижно, завороженно глядя на пеструю толпу Невского проспекта, пока Софья резким движением не дернула её за рукав.

– Анна, очнись! Идем скорее, матушка уже наверняка места себе не находит. Из-за твоих выходок нам обеим достанется! – Она покрепче перехватила руку сестры и потащила её за собой, решительно рассекая людской поток.

Софья всю дорогу продолжала ворчать, её голос дрожал от обиды и страха перед родительским гневом: – Мама нас казнит, вот увидишь! И всё из-за твоих глупостей. Куда ты всё время смотришь? Да иди же ты прямо, не спотыкайся! – жалобно восклицала она, но Анна едва слышала эти причитания. Для неё они звучали как шум далекого дождя.

– Где вы были так долго?! – Голос Александры Иоанновны встретил их у входа в магазин подобно ледяному ветру. – Не стоило мне верить вам и отпускать одних! Это было в высшей степени опрометчиво.

– Матушка, извините нас, – наконец вымолвила Анна. На её губах играла странная, светлая улыбка, словно сам император только что вручил ей почетный орден, а не разгневанная мать отчитывала на глазах у прохожих.

Александра Иоанновна подозрительно прищурилась, изучая лицо дочери. – Отчего ты такая счастливая? Вы точно ходили за ленточками?

– Матушка, ну конечно за ними! Вот, посмотрите, разве они не прелестны? – вмешалась Софья, торопливо разворачивая сверток, чтобы отвлечь внимание от странного состояния сестры.

– И вправду, недурны, – смягчилась женщина, мельком взглянув на атлас. – Но если вы не хотите остаться без бальных нарядов, то скорее спешите на примерку, пока лучшие ткани не раскупили другие. Живее!

Пока они спорили, обсуждали фасоны и выбирали кружева, Анна пребывала где-то далеко за пределами реальности. Весь оставшийся вечер, пока модистки затягивали корсеты и обкалывали подолы булавками, она не могла думать ни о чём, кроме случившегося. В её сознании, словно заезженная пластинка, прокручивался один и тот же момент: резкий голос незнакомца, его уверенные движения и этот ни на что не похожий аромат – смесь дорогого табака, одеколона и горького ликера. Любопытство жгло её изнутри: кто он? Почему дворянин – а в его благородном происхождении она не сомневалась – скрывается под такой странной маской?

Не сумев сомкнуть глаз от бесконечного потока мыслей, Анна уселась на широкий подоконник, зябко накинув на плечи тяжёлый шерстяной плед. Под тусклым, колеблющимся светом масляной лампы, словно ведомая незримой музой, она начала торопливо писать. Запах свежих чернил смешивался с прохладой, тянувшей от оконного стекла. Перо мягко, с едва слышным шуршанием, скользило по плотной бумаге, оставляя за собой строки, выведенные ровным и изящным почерком – доверенную бумаге исповедь её встревоженного сердца.

Так, в тихом созидании, Анна просидела до глубокой ночи и забылась коротким сном лишь перед самым рассветом. Однако первые лучи холодного зимнего солнца, медленно озарившие покои, не дали ей долго блуждать в стране грёз. Да и долгий сон был теперь ни к чему: сегодня должен был состояться тот самый бал, который вскружил головы всем светским барышням Петербурга.

В сердце Анны, вопреки обычному равнодушию к танцам, теплилась безумная надежда – надежда вновь встретить того таинственного незнакомца. Потому бал, ещё недавно казавшийся ей пустой и утомительной обязанностью, внезапно превратился в главную цель её мечтаний.

Ополоснув лицо ледяной водой, чтобы разогнать остатки сна, она поспешила привести себя в порядок: с минуты на минуту ожидали прибытия модистки. Анна уселась перед массивным трюмо из красного дерева, чья тонкая резьба в утренних тенях казалась живой. Внимательно вглядываясь в зеркальную гладь, она занялась своими густыми, непослушными волосами. Достав из шкатулки вчерашнюю покупку – нежно-голубую атласную ленту, – она принялась вплетать её в косу. На мгновение перед глазами снова всплыл дерзкий взгляд юноши с Невского, но Анна поспешно отогнала это видение и спустилась в залу.

Вскоре явилась модистка – женщина, чьи руки были способны творить настоящие чудеса преображения. Часы пролетели в суете: примерки, затягивание корсетов, последние штрихи в прическах. Все дамы дома Градских были несомненно хороши, но Анна в тот вечер затмевала всех.

На ней было шёлковое платье цвета предрассветного неба с деликатным вырезом, выгодно подчёркивающим белизну шеи и линию плеч. Лиф изысканно облегал её тонкую талию, а необъятная пышность юбки, поддерживаемая кринолином, придавала походке величественность. В ткань были искусно вплетены крошечные мерцающие камни; при каждом движении казалось, будто платье излучает мягкое, лунное сияние. Наряд был лишён вычурных излишеств, но именно эта лаконичность в сочетании с природной грацией превращала Анну в живое произведение искусства. Тонкие лайковые перчатки облегали руки, а голубая лента в волосах придавала её облику трогательную невинность, за которой скрывалось едва уловимое, но властное очарование.

ГЛАВА 3 . БАЛ .

Над Петербургом окончательно сгустились сумерки, переходящие в глухую зимнюю ночь. Кареты одна за другой, подобно темным призракам, мчались к особняку Боярских, оставляя на талой слякоти глубокие, изломанные следы колес. Газовые фонари тускло освещали дорогу, а храп коней и крики кучеров наполняли столицу лихорадочным движением.

Наконец, экипаж Градских затормозил у парадного входа. Тяжелые кованые ворота с лязгом распахнулись, пропуская гостей в частные владения. Когда Анна вышла из кареты, её взору предстало поместье, чье величие могло поспорить с императорскими дворцами. Каменные изваяния атлантов и нимф украшали фасад, строго взирая на прибывающих с высоты своих постаментов. К самому крыльцу вела безупречно расчищенная дорога, выложенная светлым камнем.

Резные дубовые двери распахнулись, и на гостей хлынул поток ослепительного золотого света. Огромные хрустальные люстры, в которых дрожали сотни свечей, заставляли жмуриться. В ту эпоху каждый сановник мечтал устроить бал, который затмил бы приемы конкурентов, соревнуясь в изысканности блюд и причудливости декора. Этот вечер явно претендовал на звание главного скандала и триумфа сезона.

В зале разлилась атмосфера напускного благородства, расшитая золотыми мундирами и шелком платьев. Среди пестрой толпы то и дело мелькали знакомые лица, каждое из которых несло свою тайну. Вот в углу, окруженный стайкой восторженных дебютанток, рассыпался в любезностях господин Белоруков – молодой повеса, чей возраст едва перевалил за двадцать. О его долгах и ночных похождениях шептался весь Петербург, но его обаяние по-прежнему открывало ему двери лучших домов. Неподалеку величественно вышагивал Воронцов – мужчина средних лет, обремененный многочисленным семейством. Никто в зале не обманывался на его счет: шлейф его распутной жизни тянулся за ним, как тяжелый шлейф его супруги. Сама же госпожа Воронцова держалась с ледяным спокойствием, предпочитая не замечать очевидного, лишь бы не дать свету окончательно растоптать остатки её измученной гордости.

Всё высшее общество было соткано из подобных противоречий: хищники и жертвы, те, кто унижал, и те, кто смиренно принимал удар. И лишь одна фигура выбивалась из этого строя фальши. Анна Николаевна Градская казалась нежной фиалкой, случайно проросшей среди острых шипов. В своем небесно-голубом платье она приковывала взгляды; мужчины затихали при её приближении, а дамы спешно поправляли веера.

Бал набирал обороты. В центре залы под торжественные звуки оркестра закружились первые пары. Сдержанный шепот сменился шумом вальса и шелестом сотен юбок. Девушки, пряча волнение за натянутыми улыбками, ждали приглашения: одни тонули в мужском внимании, другие же стояли у стен, словно прозрачные тени, мимо которых кавалеры проходили, не замедляя шага. Сестры Градские, разумеется, были в центре вихря.

Хотя Анна не чувствовала в себе желания танцевать, суровые законы этикета не оставляли выбора – отказ без веской причины считался личным оскорблением. Покорно склонив голову перед очередным кавалером, она позволила увлечь себя в такт музыке. Двигаясь в общем круге, отвечая на дежурные комплименты партнера, она оставалась бесконечно далека отсюда. Когда смолкли последние аккорды вальса, Анна, чувствуя нарастающую усталость и тяжелую духоту залы, поспешила укрыться в отдаленном, затененном углу, надеясь хотя бы на краткий миг остаться наедине с собой. Однако её одиночество было недолгим.

К ней направился молодой человек, чья уверенная осанка и манера держаться сразу выделили его из толпы праздных гуляк. В первое мгновение сердце Анны пропустило удар – «Неужели он?» – мелькнуло в сознании безумной догадкой. Но стоило незнакомцу подойти ближе, как она ясно осознала свою ошибку. В его глазах не было той мучительной глубины и того внутреннего напряжения, которые она запомнила на Невском; в них отражалось лишь её собственное лицо, застывшее в настороженном ожидании.

– Столь прелестная госпожа – и в полном одиночестве? – произнес он с легкой, едва уловимой улыбкой, в которой чувствовалась заграничная выправка. – Пожалуй, я лишь позволила себе краткий отдых от суеты, – ответила Анна, стараясь вернуть себе обычное спокойствие. – Разумное решение. И всё же, глядя на вас, мне кажется, что вы таите в себе некую загадку, не вполне понятную этому шумному собранию. – Простите? – Анна слегка приподняла бровь. – Не сочтите за дерзость, – мягко продолжил он, – но я был бы глубоко польщен, узнав имя дамы, чья задумчивость украшает этот вечер лучше любых бриллиантов.

– В таком случае поспешу представиться, – Анна ответила на поклон легким кивком. – Я младшая дочь семьи Градских, Анна Николаевна. Рассеялись ли теперь ваши сомнения? – Думаю, вполне, – он вновь склонил голову. – Имя столь же изящно, как и его обладательница. – Однако вы поспешили указать на мою скрытность, но до сих пор не назвали себя, господин, – заметила она, внимательно изучая собеседника. – Барон Тернер, к вашим услугам.

– Вы иностранец, господин Тернер? Ваш выговор безупречен, но в манерах чувствуется иная школа. – Мой отец англичанин, – пояснил барон, – но матушка – истинная русская душа. Именно она с детских лет обучала меня языку и любви к этой холодной стране. – Теперь мне ясна ваша осведомленность в тонкостях нашей речи. Что же привело вас в Петербург в столь суровую пору? – Я прибыл сюда с близким другом. Собственно, он и является главным виновником сегодняшнего торжества. Полагаю, вы уже слышали о мистере Остине?

– Эта фамилия кажется мне незнакомой, – ответила Анна после краткого раздумья, перебирая в памяти списки приглашенных. – В таком случае, позвольте мне исправить это упущение, – барон Тернер слегка отступил в сторону, указывая рукой на противоположный конец залы. – Вот он.

Последние такты кадрили оборвались, и в зале воцарилась вязкая тишина. Музыка смолкла, светские разговоры затихли, и сотни глаз обратились к центру залы. Туда вышли двое. Одного Анна узнала сразу – это был Александр Боярский, хозяин дома, грузный и суетливый человек, чье невысокое положение в свете компенсировалось огромным состоянием. Но всё внимание публики было приковано к тому, кто стоял рядом с ним.

Перед гостями предстал джентльмен, чье появление не могло остаться незамеченным. Статный, с безупречной военной осанкой и лицом, которое казалось высеченным из мрамора, он производил впечатление человека, знающего цену каждому своему жесту. Это был граф Остин.

В глазах общества он считался образцом благонадежности: манеры его были отточены до блеска, а речь – взвешена. И всё же внимательный наблюдатель мог бы заметить в нем странную отстраненность. Казалось, чувства его были давно и надежно заперты под тяжелым замком, а искренность окончательно уступила место привычной светской учтивости. За этой внешней корректностью проступала не столько гордость, сколько пугающая пустота.

– Дамы и господа, – торжественно провозгласил Боярский, – позвольте представить вам нашего гостя – английского графа Эрика Остина Второго.

Анна, всё еще стоявшая рядом с Уильямом Тернером, не спешила поднимать глаза. Лишь когда в зале установилась та особая, звенящая тишина, она позволила себе взглянуть на виновника торжества. Её поразило не красивое лицо и не стройность фигуры, а взгляд – ровный, лишенный всякого ожидания. Он смотрел на присутствующих так, словно заранее знал каждое слово, которое будет сказано, и потому не испытывал ни малейшего интереса.

Это открытие вызвало в Анне смутное беспокойство. Она ощутила, что перед ней человек, который не ищет одобрения не из-за внутренней силы, а из-за утраты потребности быть понятым. Ей показалось, что за этой безупречной маской скрывается глубокая, выедающая душу усталость, ставшая для него привычной, как этот парадный фрак.

Анна отвела взгляд быстрее, чем того требовали приличия. Её охватило странное чувство – тревожное узнавание. Так человек неожиданно распознает в другом те черты, которые предпочел бы не замечать в самом себе. Она попыталась списать это на духоту и тесноту корсета, но внутреннее напряжение не исчезало.

Граф Остин, тем временем, принимал поклоны с безупречной вежливостью. Ни одна черта его лица не дрогнула. И всё же Анне почудилось – или сердце просто захотело так думать, – что на краткое мгновение его взгляд задержался на ней. Он не выделил её, не восхитился, а просто зафиксировал присутствие, как фиксируют знакомый предмет в пустой комнате. Это ощущение – быть увиденной без оценки – показалось ей неожиданно тягостным.

– А вот, собственно, и Эрик Остин, – негромко произнес Тернер, возвращая её к реальности.

Имя, прозвучавшее из уст барона, отозвалось в её душе глухим эхом. Анна поспешно отбросила лишние мысли и вновь обратилась к собеседнику с выученной улыбкой.

– Что же, мистер Уильям, – сказала она с привычной учтивостью, – позвольте мне покинуть вас. – Как пожелаете, – ответил он, склоняясь в полупоклоне. – Но отпускаю вас лишь с тем условием, что следующий танец вы подарите мне. – Разумеется, милорд. Поклонившись, Анна направилась к сестре. Софья в это время была увлечена беседой с эффектной дамой в изумрудном шелке и, заметив приближение Анны, тотчас поманила её веером.

– О, Аннет, познакомься: леди Ольга Одинцова. Её отец гостил у нас в имении, когда ты была еще слишком мала, чтобы помнить что-то, кроме своих кукол. – Очень приятно, госпожа Одинцова, – Анна присела в легком реверансе.

– Взаимно, леди Анна, – отозвалась Ольга, и в её мягком голосе не чувствовалось привычного светского притворства. – Позвольте заметить, ваш наряд… в нем есть какая-то небесная чистота. Он вам необыкновенно к лицу. – Благодарю вас за столь лестные слова, – ответила Анна, стараясь улыбаться естественно.

Но мысли её, вопреки воле, неумолимо возвращались к юноше с Невского. Где он? Под какой личиной скрывается здесь, среди золоченых канделябров? Она чувствовала себя так, словно играла роль в пьесе, финала которой не знала.

– Анна Николаевна, вы выглядите задумчивой. Неужели ждете кого-то особенного? – проницательно заметила Ольга Борисовна. – Всё в порядке, – Анна поспешно отвела взгляд от входных дверей. – Просто в зале немного душно, слегка разболелась голова. – Может, стоит выйти на террасу, подышать свежим воздухом? – Благодарю, я справлюсь, – улыбнулась девушка, но невольно вновь обернулась к дальнему углу залы.

Там, скрытый от лишних ушей, Эрик Остин слушал восторженные излияния друга. – Эрик, ты был великолепен! – Тернер едва сдерживал смех, похлопывая графа по плечу. – Уильям, ты же знаешь, как мне тошно здесь находиться, – процедил Эрик, сохраняя на лице маску вежливой скуки. – Все эти балы, эти взгляды девиц… они готовы наброситься на титул, как стая голодных кошек на кусок мяса.

– Только не говори, что тебе не льстит такое внимание. – Ты слишком хорошо меня знаешь, – Эрик криво усмехнулся. – Знаешь, что я думаю? Тебе нужно просто жениться. Пора остепениться. – Не неси чепуху. Я не настолько глуп, чтобы променять свою свободу на брачные узы.

– Ты заговоришь иначе, когда влюбишься. – Любовь? – Эрик произнес это слово так, словно оно было горьким на вкус. – Это чувство для глупцов. Им сносит крышу, они начинают писать бездарные стихи и баллады, руша собственные жизни. А я, мой друг, выбрал быть просто счастливым. – Но если ты однажды полюбишь кого-то больше жизни? – Никогда, слышишь? Никогда я не позволю себе познать этого жалкого, ничтожного чувства.

Рано потеряв мать, Эрик с детства оказался предоставлен самому себе. После их смерти он не знал ни твёрдой опоры, ни чёткого нравственного направления; жизнь его складывалась без надзора и без ограничений. Со временем он привык искать рассеяние в шумных компаниях и лёгких удовольствиях, не потому, что находил в них подлинную радость, но скорее стремясь заглушить ощущение внутреннего одиночества. Победы над женскими сердцами стали для него подтверждением собственной значимости, однако не оставляли в душе ни следа, ни удовлетворения.

Истоки этого состояния уходили в далёкое детство. Утро выдалось серым, будто солнце решило не вмешиваться в происходящее.

В доме стояла непривычная тишина – не покой, а напряжённое ожидание. Слуги двигались осторожно, стараясь не шуметь, двери закрывались мягче обычного, и даже часы в коридоре тикали глухо, словно боялись быть услышанными.

Эрик сидел в детской, когда снизу донёсся голос отца. Он был сдержанным, но резким – таким голосом говорят, когда ярость держат на коротком поводке. Слов мальчик не различал, но по интонации понял: разговор тяжёлый.

Он вышел в коридор.

У двери материнской спальни Эрик остановился. За ней звучал голос матери – спокойный, усталый, но твёрдый. Она говорила тихо, словно не желала, чтобы кто-либо ещё услышал.

– Ты не имеешь права так говорить, – сказала она.
 – Я имею право знать правду, – резко ответил отец.

Эрик сделал шаг назад. Он не хотел слушать. Взрослые разговоры всегда пугали его – в них было слишком много того, чего он не понимал.

И вдруг – звук.

Глухой, короткий удар, словно что-то тяжёлое столкнулось с мебелью. Затем – тишина. Настоящая. Пугающая.

– Мама?.. – неуверенно позвал он, толкнув дверь.

Она поддалась.

Мать лежала на полу. Её голова была повернута вбок, тёмные волосы рассыпались по ковру. Рядом стоял перевёрнутый столик; его острый угол был испачкан кровью. Платье её сбилось, словно она упала внезапно, не успев удержаться.

Отец стоял неподвижно, у самого окна. Его спина была напряжена, руки опущены. Он не двигался, будто не верил в происходящее.

– Папа… – прошептал Эрик.

Мужчина вздрогнул и медленно обернулся. Его лицо было бледным, взгляд – растерянным, почти пустым.

– Уйди, – сказал он хрипло. – Сейчас же уйди отсюда.

Эрик не мог оторвать взгляда от матери. Ему казалось, что вот-вот она вдохнёт, пошевелится, откроет глаза. Он ждал этого, цепляясь за последнюю надежду.

– Она… она просто упала? – спросил он.

Отец сделал резкий шаг к нему.

– Я сказал – уйди! – голос его сорвался.

Эрик отступил и выбежал в коридор. Сердце колотилось так сильно, что он почти не слышал собственных шагов. Дверь за его спиной захлопнулась.

Через несколько минут дом наполнился криками.

Кто-то плакал.
 Кто-то звал врача.
 Кто-то шептал молитвы.

Позже говорили, что графиня была слаба здоровьем.
 Позже говорили, что она сама лишила себя жизни.
 Позже говорили, что в доме давно царило несчастье.

Отец не опровергал ни одну из этих версий.

Он стал холоден. Его взгляд, обращённый на сына, был тяжёлым, чужим, словно в мальчике сосредоточилось всё то, что он хотел бы забыть. Он больше не брал Эрика за руку, не разговаривал с ним без необходимости, не смотрел ему в глаза.

А по дому поползли шёпоты.

– Мальчик был последним, кто её видел…
 – Она всегда волновалась из-за него…
 – Бедная графиня…

Эрик слышал.

И день за днём в нём крепла мысль, которой никто никогда не произносил вслух, но которую он чувствовал кожей:если бы его не было –
 она была бы жива. С того самого дня в Эрике крепло недоверие к миру и, что страшнее, к самому себе. С годами он виртуозно овладел искусством носить маску: в Петербурге трудно было найти человека более выдержанного и корректного, чем мистер Остин. Но за этой безупречной фальшью скрывался надломленный человек, который так и не смог простить себе прошлое. Холодная отстранённость стала его единственным убежищем.

Прошлое преследовало его, как тень, лишая права на простое человеческое счастье.

– Эрик, – негромко произнёс Уильям, прерывая его мысли. – Кстати, я встретил здесь ту самую девушку с Невского. – Вот как? И где же она? – Эрик лениво обернулся, не меняя скучающего выражения лица. – Видишь? Вон та, в небесно-голубом платье.

Эрик проследил за взглядом друга. В свете хрустальных люстр Анна казалась ещё более хрупкой, но в её осанке читалась та самая гордость, которую он заметил вчера. – Хм. А она действительно недурна, – ухмыльнулся он, и в глазах его блеснул недобрый огонек.

– Она удивительная, Эрик. Я таких прежде не встречал. В ней нет этой светской фальши, и, кажется, она – единственная в этом зале, кто не мечтает заполучить сердце завидного джентльмена. – Прошу тебя, Уильям, не будь наивным, – Эрик раздражённо дёрнул плечом. – Все они одинаковы. Просто одни кокетничают открыто, а другие лишь делают вид, что они «настоящие», дожидаясь дурака, который бросит к их ногам состояние и титул.

– Мне она такой не показалась, – упрямо возразил Уильям. – Поверь, её не так-то просто заинтересовать. – Две недели, – отрезал Эрик, и его голос стал жёстким. – Две недели, и она будет влюблена в меня без памяти. Как и любая другая.

Уильям нахмурился, чувствуя, как атмосфера накаляется. – Эрик, брось. Что за детские игры? – Если ты так в ней уверен, почему бы не поспорить? – Эрик сделал шаг к другу, в упор глядя на него. – Проигравший выполнит любое желание победителя. Идёт?

Уильям вздохнул, понимая, что спорить с Эриком в таком настроении бесполезно. – Ну хорошо. Согласен – лишь для того, чтобы ты наконец перестал изводить себя и окружающих.

– Тогда идём, – Эрик поправил манжеты и хищно улыбнулся. – Пора познакомиться поближе. Уильям лишь молча кивнул, и они направились в сторону сестёр Градских.

– Добрый вечер, – произнёс Остин, слегка склонив голову. Его голос, бархатистый и уверенный, заставил окружающих дам невольно замолчать.