Хозяйка Красного кладбища

Ярь посмотрел на меня сочувственно:

«Можно-то можно, но, Рдян, ты представляешь, сколько это работы?»

– Наплевать, – решительно сказала я. – Хоть год будем возиться, хоть два, хоть десять. Зато больше ни одна скотина не испортит мне воду или что-нибудь ещё. Представляешь, друг, если бы порченая вода растревожила с десяток «старичков» – одновременно? А нас двое. И посох меня не слушается. Мы тот же год будем Красное в порядок приводить. А если «старики» в безумии на покойников набросятся? Такого беспорядка нам не простят. Управа спит и видит, как бы кладбища к рукам прибрать – и сокровища из тайников прикарманить, и удобными местами начать торговать. Да мы не позволяем устанавливать здесь новые порядки. Пока. А если Управа получит доказательства того, что мы не справляемся… Нам позволят здесь жить и работать, но управлять и распоряжаться имуществом кладбищ будут другие люди. И кладбищам придётся с этим смириться.

Ярь недовольно и свистяще засопел.

– Придётся, – повторила я тихо. – Им нужны сильные чудесники. И в конце концов они примут любого. И дядя Див тому примером. Он отлично управляется с посохом, в котором нет ни крупинки праха его предков, ни капли его крови. Если кладбищам не оставят выбора… Понимаешь?

И я могу сколько угодно убеждать Сажена, что не в Управе дело. Дед утверждал, что Управа никогда не рискнёт пойти против нас. А я, пообщавшись с управскими, поняла: пойти – нет, не пойдут, но вот подкопы рыть будут. Всегда. Почему иначе на Красном все отказываются работать?

Ярь взъерошился и глянул остро:

«Думаешь, правы наши ищейцы? Под тебя копают? Потому что Красное с нами – слабое место в цепочке из восьми кладбищ? Начнут с нас, отработают схему…»

– Понятия не имею, – я передёрнула плечами. – Возможно. Или нет – или это самый простой вывод. Не об этом думай. Наговоры. Защитные наговоры с метками на зло – для кладбища, для покойника, для нас. На любое зло, на любое дурное… хотя бы намерение. Хотя бы. Внезапные порывы тоже бывают опасными, но, думается, не настолько, как спланированное зло. А монеты с порчей и пропавшая упокойница – это именно спланированное зло. Думай. Вспоминай.

«Поужинай пока», – коротко велел Ярь и исчез в алой вспышке.

Есть не хотелось, но если помощник вернётся с полезным наговором, то я наверняка останусь без ужина. Просто-напросто про него забуду.

Дневная защита Красного кладбища, мягко говоря, так себе. Вот ночная – да: ни комар не пролетит, ни мышь не проскочит. Даже не всякий сосед-смотритель прорвётся. У склепов – неплохая: чужак не войдёт, даже родная жена к мужу может спуститься лишь в нашем обществе и ненадолго. А дневная… Лишь бы ушлый племянник тётку-покойницу не обнёс, пока она спит, лишь бы всякий смертоносный наговор растерял силу. И лишь бы святилище спрятать от посетителей за туманами и перепутанными тропами.

В те времена, видимо, и зло было крайне простым и прямым в намерениях – убить и (или) украсть. Но с годами оно усовершенствовалось и стало изощрённым – сломать скамейку или испортить воду, залить скользким зельем тропы или разбросать дохлых крыс… Смотрители никогда с этим не боролись, и зря – ой, зря.

Мелкое зло – оно как пунцовая плесень в моей ванной. Если не чистить каждые два-три дня, не накладывать дополнительные наговоры и не опрыскивать стены зельями, расползается от потолка до пола, заполняет собой каждую щель – и подтачивает защиту изнутри. И защита всё чаще пропускает внутрь тех, кто приходит на кладбище с очевидным намерением нагадить, а потом открыто гадит в священном месте. Или же – позволяет человеку вынести то, что ему не принадлежит. Как Сажен недавно преспокойно вынес доразломные монеты.

«Делу препятствовать нельзя. Ищеец и в склеп при нужде пролезет, и без твоего ведома тайники обчистит, если надо, и с кладбища найденное вынесет, – возразил Ярь, зависнув над столом. – А скамейки и крысы… Несерьёзно же».

– Было, – я положила ложку и протянула руку, ловя свёрнутый трубкой лист. – Пока предположительно вода не разбудила «старичка». Что это?

«Тебе по силам», – помощник привычно угнездился на спинке стула.

Я развернула лист и быстро прочитала текст.

– Ярь, это всё та же защита дома! – возмутилась я. – Я рехнусь такую на каждый склеп ставить!

«А ты чего хотела? – помощник насмешливо прищурился. – Шепнула два слова, размазала по двери комок земли – и готово? Нет таких. И не будет. Начало начал, Рдяна, вспоминай: чем больше слов и сложнее их вязь, тем сильнее защита. И это не та, что на нашем доме стоит. Это посильнее. Если бы мы такое на дом поставили, а ты малая в нём спряталась, то дед, имея намерение отшлёпать тебя за проказы, даже на порог бы ступить не смог. А ты, имея намерение коварно пересолить деду суп, не смогла бы выйти из своей комнаты».

Я весело фыркнула, свернула лист, доела суп и предложила:

– А если его на участок наложить? Связать ближайшие склепы метками, протянуть между ними меточные стены – и на них наложить наговор?

«Хорошо, – одобрил Ярь. – Но, как ты помнишь, чем больше места – тем тоньше защита. Наговор рассчитан на наш дом. Значит, участки нарезаем такие же».

Я прикинула размеры предполагаемых участков. Получалось, можно объединить три-четыре склепа под одной «крышей». А главное, не нужна сила посоха. Наговор – это разговор с землёй, просьба откликнуться и защитить. Хоть круглосуточно работай, пока не охрипнешь и не свалишься.

– За дело, – я встала, пересилила себя и сразу же вымыла посуду.

А вдруг мама. Или ещё кто-нибудь. Ну и суп остался. Да, мой, но он вполне съедобный, особенно если гость голодный. Очень голодный.

Одевшись и вооружившись посохом, я вышла из дома и отправилась в обитель неспокойников. Конечно, по-хорошему начинать надо не с них, но к упокойникам идти поздно – Красное уже закуталось в багряную туманную дымку от корней деревьев до скамеек. Вот-вот стемнеет. И уж лучше я сейчас потрачу силу на ещё одно погружение склепа, чем на «мост».

Два погружения утром – два вечером, и как раз останется немного силы на всякий случай, будь то беспризорный покойник или Сажен со своим очередным «деревом».

Когда он уже с новостями придёт? Хоть бы записку написал! Ну жуть же как интересно, раскопал ли ищеец что-нибудь… Да хоть что-нибудь!

«Сосредоточься, – Ярь невесомо опустился на моё плечо. – Позже в облаках витать будешь».

– Да улетишь от вас… – уныло отозвалась я, петляя по узкой тропе среди шуршащих деревьев. – Помечтать и то не даёте.

Ярь насмешливо свистнул:

«Вы, люди, вечно всем недовольные. Работы много – помечтать некогда. Нет работы зимой – хоть замечтайся, а ты на стенку от безделья лезешь. Дело не во времени или его отсутствии, а в натуре твоей беспокойной. И в голове дурной».

– Грешна, – я выразительно шмыгнула носом и добавила: – Сам такой.

Помощник засвиристел-засмеялся:

«Да, порода. Кровь. Дух. Все такие».

Выбравшись к первым ракушкам, расположенным вокруг фонтана, я проверила номера склепов, достала новый справочник и пробежалась по спискам. Так, здесь погружать нечего, то есть только защита.

– Ярь, а тебе не пора ли на облёт?

Темнело стремительно и неумолимо. Осень.

«Нет, – свистнул Ярь. – Сначала за тобой понаблюдаю. Ты такую защиту никогда не ставила. И даже не пробовала».

– Пробовала, – возразила я, устроив посох и справочник на широком бортике фонтана, и притянула первую щепотку земли для метки. – Когда мне лет десять было. Когда я длинные наговоры отрабатывала.

«И?» – заинтересовался помощник.

– Сундук, на котором я тренировалась, дед смог взломать только через седмицу, – я улыбнулась. – Жутко ругался – оказывается, там хранились важные документы. Запретил мне после этого в кабинет заходить. А я же не знала, что там, в этом сундуке. Мне велели – я и отрабатывала.

«Если тогда твоих сил хватило на седмицу, то сейчас должно хватить на год точно, – довольно свистнул Ярь. – И если мелкой смогла, сейчас и подавно сможешь. Но я с твоего позволения посмотрю».

– Разметь тогда нужный участок, – я хмуро глянула на склепы, озарённые красным огнём факелов и плюща. – Темновато.

Да и глазомер у меня так себе.

«А ты говоришь, на облёт давай», – усмехнулся помощник и вспорхнул с моего плеча.

Пока я творила метки, Ярь замелькал красным всполохом между склепами, расчерчивая тьму искристыми полосами. И разметил он не один участок, а сразу два – по одну сторону от фонтана и по другую, в каждом – по четыре склепа.

«Понятно?» – свистнул помощник.

Я кивнула и наговором раскидала метки по «углам» воображаемого дома и вдоль стен. Потом создала ещё одну, побольше, размазала её по бортику фонтана и скороговоркой выдохнула наговор. Вокруг склепов взметнулись высокие пыльные стены, зависли на мгновение и мягко осели на землю. И воздух внутри защиты слабо зарябил.

«Молодец! – похвалил Ярь. – С первого раза смогла!»

– Со второго, – поправила я, начиная делать метки для следующего участка. – Сундук тоже в зачёт, это даже дед признал. Разметь, будь другом, остальное. Хотя бы участков пять. Чтобы всё сделать наверняка. Ярь, и давай заодно проверим каждый склеп. Чтобы все покойники были на месте.

«Здесь все наши ребята на своих местах, – уверенно сообщил помощник. – Дальше – да, обязательно просвищу каждый. Сам об этом думаю со вчерашнего вечера».

И он скрылся за деревьями. Где снова зашелестели, опадая, листья. Замелькали, разгораясь, огоньки силы. Заколыхался, поднимаясь и расползаясь, туман. А с низкого грязно-серого неба мелко закапало. Что меня, конечно же, не остановило.

Как и огромный объём задуманной работы.

Я накинула на голову капюшон куртки, засучила рукава и продолжила творить. Метки. Наговоры. Заодно убрать новую листву. Следующий участок. Метки. Наговоры. Глотнуть горячего чаю. Метки. Наговоры. Листва. Чай. Метки. Наговоры. Листва. Попутный склеп – под землю. Метки. Наговоры. Листва.

«Рдяна, скоро полночь, – напомнил Ярь. – В постель!»

Я очнулась от работы, нашла взглядом фонтан и удовлетворённо улыбнулась. Почти половину обители заговорить успела – она меньше, чем у упокойников или животных. Три попутных невостребованных склепа из списка рискнула убрать под землю. И всё-таки – всё-таки! – надо рисковать и каждый раз делать чуть больше прежнего. Иначе к посоху, этой твари чудотворной, не привыкнуть.

– Пойду проверю святилище – и спать, – согласилась я устало, закидывая на плечо посох. – Беспризорных нет?

«Нет, – свистнул Ярь. – Закрываемся?»

– Закрывайся.

– Погоди! – прозвучало из-за деревьев весёлое.

– Саж! – я чуть не споткнулась от неожиданности. – Откуда ты тут?!

– Силд Дивнар любезно отправил «мостом» прямиком к тебе, – Сажен вынырнул из-под низких ветвей и прямо спросил: – Рдян, есть пожрать? У меня то свежие следы, то поиски, то сходы, и хоть бы одна сволочь чаю предложила. Просто чаю.

Я поболтала флягу – тёплая, наполовину полная, – и протянула её ищейцу:

– Держи для начала.

Сажен приник к фляге и моментально выдул весь чай.

– Спасибо… – выдохнул он.

– Пошли, накормлю, – я первой устремилась к дому.

И язык чесался расспросить о поисках и сходе, но ищеец выглядел очень уставшим – и очень голодным. Даже на Яря с нездоровым интересом посмотрел, хотя прекрасно знал, что птица (и дичь) из моего помощника примерно такая же, как из меня – старший смотритель. Я похлопала по карманам куртки, нашла мешочек с сушёными гадами, повернулась и отдала его Сажену. Тот немедленно смолотил «сушёнку» и слегка взбодрился.

«Домой зовём?» – свистнул Ярь.

Вопрос вопросов… Я ещё ни разу не приглашала Сажена в дом. Ищеец же. А вдруг очередной его след на наши тайники укажет? С запретом он застрянет в той комнате, в которую проник, и дальше не пройдёт. Даже от того сундука (или шкафа), ради которого вломился в дом, отойти не сможет (проверено Чёрным кладбищем). А без запрета… Дом открыт – броди, изучай…

А вот и он, кстати, – сияет красной, обвитой плющом звездой.

– Рдян, не парься насчёт меня, – Сажен словно мои мысли читал. – Не пригласишь – не обижусь. Мне силд Дивнар в прошлый раз очень доходчиво всё объяснил. Просто дай пожрать, хоть на крыльце, я не гордый.

– Вот как ты это делаешь? – я повернулась к ищейцу. – Как понимаешь, о чём я думаю?

– Это несложно, – он поравнялся со мной и улыбнулся. – Во-первых, ты очень открытый человек, у тебя всё на лице написано. А во-вторых, намерения. Без следов и поисков они тоже считываются довольно просто. Хотя если бы не тайники Чёрного кладбища, сути я бы не понял. Подумал бы, что ты чего-нибудь стесняешься.

А я убралась накануне. Даже Мстишка оценила. Стесняться нечего.

– Слева за домом есть летняя беседка, – указала я. – Подожди там. Дождь же. Ярь, прогрей беседку. Саж, иди за ним.

Помощник медленно, чтобы ищеец успевал, полетел к деревьям, среди которых и пряталась очередная ракушка – глубокая и полая, со столом, лавками и очагом. И конечно, с плющом занавесью. А я забежала домой и, чтобы долго не возиться, сунула в уменьшательную сумку котелок с супом, чайник, ложки, чашки, хлеб, печенье и на всякий случай «сушёнку». Потом вспомнила голодный ищейский вид и накидала сыра, хлеба, зелени и ещё «сушёнки».

Так, надо не забыть знаки в святилище проверить… Сажену придётся открывать «мост» до северных ворот – и тогда обратно «мостом» сразу в «гнездо». Сил должно хватить – я весь день посохом не пользовалась, только вечером немного.

Беседку к моему приходу привели в порядок всю – ни пылинки, ни соринки, ни листочка. Сухо, тепло и светло – в очаге плясали стайки огоньков, а под потолком парил сияющий Ярь. По крыше мягко стучал дождь, и Сажен, убаюкиваемый, откровенно зевал в кулак – вот-вот уронит взъерошенную голову на стол и заснёт.

Я отодвинула плющевый занавес и начала выгружать на стол еду, попутно прогревая её наговорами. Ищеец учуял ужин и моментально проснулся. Вооружился ложкой, взял котелок и безо всяких тарелок и приличий выхлебал суп в считанные минуты. Даже по дну опустевшего котелка поскрёб.

Говорю же, очень голодный всё съест.

Ярь весело засвиристел и отправился на облёт, а я разлила по чашкам чай, пододвинула к себе мешочек с «сушёнкой» и села напротив ищейца, который никак не мог наесться.

– Откуда ты такой? – спросила я сочувственно.

– Мы же не от земли питаемся, как вы, местные, – пояснил Сажен. – Ищейские чудеса – это сила амулета плюс сила человека. Когда вы ходите «мостами», то ничего не тратите – ни силы, ни времени, а мы тратим силу. Так, как если бы на своих двоих бегали. И срезанным путём мы ходим так же. Времени тратим меньше, а сил – столько же. Поэтому тебе и приходится иногда откуда-нибудь меня забирать. Даже на почту сил не хватает. И когда работы много, мы зверски голодные. Спасибо.

– Ещё? – я посмотрела на стремительно исчезающее печенье. – Дома ещё есть.

Ищеец стянул из корзинки кручёную соломинку и смутился:

– Да нет, Рдян, хватит. Это я так… по привычке, – он встряхнулся и посмотрел на меня серьёзно: – О смерти Жалёны никто не знает. Её родни на Сонных островах нет. Когда я читал следы, кровных почти не ощущал. Если где-то кто-то есть, то очень дальний – и далеко от нас. Здесь только друзья и их дети-внуки. Ещё есть вариант близнеца, воспитанного в храме Небытия, но этих ребят не отследить. Они с изменённой кровью, со всех сторон защищённые и неприкасаемые. Перед смертью Жалёна со всеми разругалась, а своё имущество завещала Нижгороду. Та самая дочь подруги считала себя обязанной забрать прах, но не сильно-то этого хотела. Обиделась люто. Я осторожно узнавал, не переживай. В Управу не доложат.

Сажен вытянул из кармана расстёгнутого плаща кривой кувшинчик:

– Это её прах, и кувшин она тоже сделала сама. Нашёл на южном побережье, за Нижгородом. В море. С утяжеляющим наговором. Через седмицу бы уже не достали – прах ушёл бы слишком глубоко в землю. Повезло. И это точно она, хочешь – верь, хочешь – нет. Но на всякий случай, Рдян, не сообщай пока в Управу. Шорох поднимется – у Жалёны пара хороших домов, пара мастерских и лавок. Найдут завещание, начнётся опись, и это вспугнёт нашего шутника.

Я кивнула, остро ощущая своё – от кувшина тянуло свежим тленом Красного кладбища. Она или не она, но прах точно отсюда. Покойник пошёл прахом на Красном кладбище. Я взяла кувшин, перевернула и убедилась: да, метка кладбища на месте, на донышке – тонкая красная полоса, видимая лишь нам.

– В таком виде, уже прахом, Жалёну отсюда и унесли, – я поставила кувшин на стол. – Праху месяца два-три, край – полгода. Здесь она пошла прахом и упокоилась в собственноручно сделанном кувшине, который кто-то унёс с кладбища и бросил в море. Заметая следы? Чтобы никто не понял, что порчу использовала не силда Жалёна, а некто, вхожий в её склеп?

– И хорошо следы замёл, сволочь, – Сажен помрачнел. – Покойника использовал. Покойник пришёл, забрал и бросил в море. Это единственное объяснение тому, почему мы не чуем следы чужих рук. Вообще. Кто может использовать покойника, Рдян?

– Никто, – я нахмурилась. – Человека – никто. Покойника сразу помечает и притягивает кладбище – либо то, которое он выбрал загодя, либо произвольное. А вот звери… – я вспомнила недавний разговор с Зорданом. – Звери-помощники – другое дело. Если зверь при человеке долго, если набрался от него дополнительных сил, то и мёртвым он останется при хозяине. Верность и хозяйская сила будут сильнее зова кладбища. Такого зверя даже пометить невозможно – ни заранее, ни вообще. Полагаю, что и через защиту кладбища зверь проскочит, особенно через простую дневную. Людей же здесь держат метки. И следов мёртвые звери не оставляют. И ты как опытный ищеец об этом знаешь.

– Знаю, – безрадостно отозвался Сажен. – Но вдруг ты знаешь больше… А зверь может открыть склеп?

Я покачала головой:

– Нет. Склеп может открыть либо покойник – и только свой, либо кровный родственник, либо смотритель. Но я, как ты понимаешь, склеп силды Жалёны не открывала. Какие ещё новости?

– Вероятно, порча – всё-таки дело рук Жалёны, – ищеец взял из корзинки последнее печенье. – И монеты принадлежали ей – она брала их в руки много раз, и при жизни тоже. На них много следов, и все оставил один и тот же человек. И почерк наговоров на монетах – как у Жалёны, мы сравнили с её старыми работами. Практически один в один.

Я догрызла «сушёнку» и озвучила очевидное:

– Шутник очень хорошо знает ищейство, Саж. Со всех сторон прикрыл себя покойниками. Это давний план – очень давний и продуманный. И с Жалёной шутник уговорился ещё при её жизни, да? Что на остальных кладбищах?

– С Первого по Четвёртое всё тихо, подозрительные склепы сейчас под надзором, но в их тайниках ничего с порчей нет. И на Восьмом, и на Седьмом порчи с водой были, но монет уже не найти, – ищеец глотнул чаю. – Промежуток между порчами один и тот же – около двух лет. Склепы с известными тебе номерами подчищены по всем правилам – одинокие упокойники сами пошли прахом, их захоронили, а склепы с тайниками скрыли. Теперь до них не добраться, пока земля сама не отдаст своё. И только на Шестом кладбище и у тебя что-то не сложилось – упокойники не пошли прахом, и их пришлось изымать тайком. Почему, кстати?

– Силы много было, – пояснила я. – Очень много. Покойники же идут прахом, когда сила вытянута до капли. На Седьмом и Восьмом они всё отдали, у нас – нет. И, чтобы не разболтали, от них избавились иным путём – через свежий или неупокоенный прах мы можем призвать из Небытия дух и допросить его. Надеялись, видимо, что смотрители уберут пустые склепы невостребованных покойников под землю, да и всё на том. Они же под двадцать лет спали – и у меня, и на Шестом. Это тот срок, когда пора убирать склеп, да нам часто некогда. И большинство упокойников – ребята тихие, спят много и прахом идут быстро. В их обители свободного места всегда хватает. Вот мы и не убираем невостребованных до последнего.

– И кто-то об этом знает, – подытожил Сажен. – Так же, как об ищейской работе. И кто-то имеет доступ в склепы.

– Помощников через кладбища проходит много, – я поджала губы. – Видел, сколько их на том же Чёрном – просто помощников, непосвящённых? Под пятьдесят. Листву со снегом убирать, в обителях дежурить на случай родственников днём и беспризорных покойников ночью. И не всякий помощник дорастает хотя бы до младшего смотрителя. Некоторые покрутятся год-другой и увольняются. Но за это время они многое успевают узнать. Всех не проверишь.

– У помощников есть рабочие посохи из кладбищенской земли, но нет права открывать склепы, так? – уточнил ищеец.

– Да. Только посвящённый хотя бы в младшие смотрители человек получает право работать со склепами, – кивнула я. – И сами склепы открывать, и проходы-тайники, ведущие на подземные кольца и в соседние склепы. Младшие смотрители тоже порой увольняются, как и средние, но не все сдают посохи. Если смотритель уходит без скандалов и с хорошим послужным списком, запрет на создание посоха не накладывается. А посох – ключ ко всему. Без него бывший смотритель и через ночную защиту кладбища не пройдёт, и не сможет открыть склеп. Всех, Саж, не проверишь. Но могу посмотреть списки наших бывших работников.