Орион падает на запад

Почти до ́самого обеда Варя проходила букой и, когда папа сам надел унты и ушёл куда‐то наружу, не стала прощаться, только очень свирепо захлопнула за ним заднюю дверь. Почему это ему можно ходить где хочется, а ей, Варе, нельзя? Это, в конце концов, Варя вчера напугала зверя, пока папа собирался рубить его топором. И ничего бы этот лось им не сделал; лоси вообще травоядные. И сейчас их бояться нечего, потому что осень давно закончилась.

Маме было некогда разбираться с Вариным настроением, и она просто отправила Варю в кладовую искать новый календарь, подставку под ёлку и солёные огурцы. Оказалось, что свёклы слишком много для одной только «шубы», поэтому мама решила приготовить ещё винегрет. Боря, который уже почти совсем выздоровел, пошёл с Варей, но от него помощи было немного: он только перебирал в руках разные пыльные, давно забытые или просто поломанные вещи, удивлялся и путался под ногами.

Копались долго. Может быть, целый час. Наконец из-под кучи овощных сеток, деталей для шлангов, граблей без палок и палок без лопат Варя с Борей вытащили старую зелёную подставку, укутанную густой паутиной. Запахло январём и сухими иголками, и даже Варя немного повеселела.

Календарь никак не хотел находиться. На самом деле календаря в кладовой и не было: он лежал в библиотеке, в шкафу с английскими книжками. Мама это знала, а Варя – нет. Не было там и огурцов: их мама сама отнесла на кухню ещё вчера днём. Но, рассуждала мама, если Варе сейчас дать какое‐то действительно важное поручение, она всё испортит со злости, ей придётся всё переделывать, она из-за этого разозлится ещё сильнее и ещё хуже напортачит. Пусть лучше поделает пока что‐нибудь бестолковое, так она хотя бы не ошибётся. Кто не ошибается – тому и злиться нечего.

Потом Боря прищемил себе подставкой палец, пришлось тащить его на кухню и поливать руку ледяной водой, чтобы не было отёка. Мама говорит прикладывать к ушибам что‐нибудь холодное, хотя Варя не очень‐то верит в такой способ: охлаждай не охлаждай, палец всё равно распухнет. Так получилось и теперь. Вечно мама советует всякие глупости. А у Бори может, вообще‐то, снова температура подняться.

Потом, когда Варя чистила картошку, вдруг выключили свет. Ещё этого не хватало! Ну и пожалуйста! Пусть картошка останется не варёной. Вообще можно сегодня не есть. Лично Варя есть не собирается.

Заскрипели ступеньки на крыльце. Вернулся папа.

«Прошлялся где‐то полдня, видите ли. Дома света нет, родной сын чуть без пальца не остался, видите ли, а он, видите ли, гуляет». Варя всегда говорила – и думала – «видите ли», если сердилась на кого‐то. Но тут она сердиться перестала совершенно, когда папа, отряхнув веником побелевшие унты, вошёл наконец в дом и сказал:

– Ну, Варвара, считай, что ты в сорочке родилась. Это никакой был не лось – это вообще шатун.

Глава 10

Шатун

Обычный бурый медведь, проходив всю осень по лесу и набрав побольше жира, ложится спать до самой весны. Тогда медведя можно не бояться, если, конечно, не наткнуться случайно на медвежью берлогу. Спит медведь некрепко. Очень может быть, что какойнибудь охотник нападёт на берлогу с ружьём, но не убьёт зверя, а только напугает или поранит. Или, например, медведь осенью не нагуляет много жира и не уснёт совсем. Такого медведя люди называют шатуном. Он очень голодный и слабый – слабее, чем обычный бурый медведь летом. Но всё же это такой же медведь, с зубами и когтями, а есть медведю зимой в лесу совсем нечего: ни ягод, ни растений, ни дикого мёда ему не сыскать. Только самая бестолковая и беззащитная добыча может ему попасться. За такой добычей шатун и приходит к людям. Нет ничего для маленькой девочки (и даже для взрослого человека с ружьём) опаснее в новогоднем лесу, чем голодный шатун: он уже не боится железа и пороха, и отпугнуть его почти невозможно.

Об этом Варя однажды читала в книжке, поэтому, конечно, очень испугалась. Оказывается, мама всё‐таки права была вчера вечером! Оказывается, им с папой действительно повезло! Оказывается, в лес теперь по-настоящему опасно ходить! Наконец, оказывается, папа, несмотря на это, сам, совсем один, отправился сегодня в лес и разыскал следы – в любую минуту могла случиться беда! Совсем как вчера на дороге, Варины коленки задрожали, и она поскорее села на табуретку. Пришла мама и, услыхав про шатуна, тоже испугалась – и тоже села на табуретку. Папа стал ещё что‐то рассказывать, но его не слушали. Настоящий шатун, прямо здесь, на окраине! Да что уж там на окраине, почти в деревне!

– Что же теперь делать? – спросила мама.

– Я позвоню в лесничество, разумеется, или в заповедник, – отвечал папа. – Но ты же знаешь, сейчас никто не будет этим заниматься. Им ещё, наверное, целую неделю будет не до нас. У всех выходные.

Решили, что пока просто запретят Варе уходить за забор, и Боре, конечно, тоже. Дылду будут запирать покрепче.

– Будь что будет! – сказала мама.

– Будь что будет! – согласилась Варя.

Она и сама не очень‐то хочет гулять в лесу, если уж там медведь.

Глава 11

Новый год

Приближался вечер. В три часа мама позвонила тёте Тане на Камчатку – там была уже полночь.

Потом все вместе обедали. Решили, что селёдку и винегрет съедят прямо сейчас, чтоб ночью не объедаться. Какая разница, когда есть, ведь всё равно вкусно.

А после обеда папа принёс в дом ёлку и вставил в подставку. Ёлка была почему‐то совсем маленькая, только на две головы выше Вари. В прошлый раз она была гораздо больше.

Во все стороны от ёлки разбежались по полу снежные олени и собаки и начали таять. Эскимосы так и не появились. У них, видно, был собственный Новый год, который они встречают только у себя, в далёких ледяных пещерах. Как им теперь в лесу, вместе с шатуном? И Варя вздохнула. Даже в деревне, среди домов, теперь будет немного не по себе. Но нельзя же постоянно думать только о шатуне!

Шуршат, разворачиваясь на зелёных лапах, синие бусы. Из коробки со смятыми газетами появляются шарики и сосульки, белочки на прищепках, снеговики и серебряные шишечки с верёвочками. В другой коробке хранятся деревянные человечки. Ёлка теперь похожа на целую страну – тут лыжники и деды-морозы, школьники с портфелями и ангелы со скрипочками. Она теперь как рыба-кит из «Конька-горбунка»; ветки – это улицы или дома, а по гирляндам можно лазить, как по лестницам. На самый верх папа приделал звезду из картона, получилось вместо солнца. Один бок пришлось подстригать, чтобы ёлка влезла в угол. Из веток, которые отрезали, Варя теперь мастерила веночек на дверь.

Настоящее солнце вскоре пропало, и начали загораться настоящие звёзды. Не такие большие, как звезда на ёлке, но для снежных эскимосов они тоже были как солнце, как много-много великих новогодних солнц.

Когда‐то, много веков назад, в древние времена, люди на Новый год разводили по всему свету большие костры. Так они помогали слабому Солнцу вернуть свою силу и прогнать Долгую Ночь. Если эскимосы приходят с неба вместе со снегом, то, может быть, звёзды – это костры возле их оставленных домов. Родители эскимосов смотрят на своих улетевших детей и, когда становится темно, зажигают огни, чтобы каждое племя на Новый год видело своё Великое Солнце.

Когда Варя шла кормить Дылду, загрохал первый салют – это люди уже начинали праздновать. Люди тоже хотели зажечь себе собственные солнца, но эти огни совсем недолго держались наверху. Люди быстро устали и перестали пускать салюты. Вместо этого они отправились домой и стали готовить угощение на вечер. Теперь салют запускали другие люди на другом конце деревни.

В темноте глаза у Дылды похожи на два синих озера. Совсем не радостные.

– Дылда, ты знаешь, сегодня Новый год!

Но Дылде не весело.

«Повешу венок здесь, возле двери. Нужно везде устроить красиво», – думает Варя.

Она ходит по сеновалу, и Дылде на голову сыплется зелёная труха. Пахнет летом, июлем, когда на заливном лугу это сено собирали граблями в копны, а вокруг противно жужжали слепни и строки, и ещё хотелось купаться.

«Теперь про это приятно думать. Но думать зимой про лето приятнее, чем в июле сено сгребать».

В яслях у Дылды нашлась Борина синяя кепка. Он помогал наверху убирать сено, вот и потерял. Ему купили новую. Теперь у него две.

– Варя! – Мама кричит.

По лесу бродит шатун, и нельзя пропадать надолго.

– Я здесь!

Дылда медленно жуёт за спиной. Теперь‐то ей уж точно весело. С едой Дылде всегда веселей.

Пять часов. На окне мама поставила стеклянных куколок и маленькие фонарики. Свет до сих пор не дали, и от фонариков по всей кухне расходятся длинные чёрные тени. Дождик на ёлке блестит. Мама с папой играют в шахматы. В печке стучит чугунная дверца, а рядом на скамеечке сидит Боря. Скучно. Нет, не скучно – просто тихо, спокойно. Как ночью под одеялом. Снова гремит салют. С севера, за рекой. Это в Красных Зорях пускают. Хочется спать.

Вдруг в дверь поскреблись.

– Это точно не медведь, – сказала мама. – Варя, открой, пожалуйста, дверь.

И, как только дверь приоткрылась, в тёмную кухню вбежала, будто втекла, жёлтая, рыжая, золотая с белым животом кошка – Мурка.

– Хороший вечер! – сказал папа. – Вот и кошка вернулась к нам. Видно, замёрзла. А где же ты, подруга, проходила эти три дня?

Мурка ничего ему не ответила. Она свернулась на своём полотенце и, как раньше, играла озябшими боками. Слышалось мурчание. И под это мурчание мама поставила папе шах и мат.

– Боря, у меня для тебя подарок. – Варя достала из кармана куртки синюю кепку.

– Какой же это подарок? Это моя кепка!

Варя объяснила:

– Теперь она вообще была Дылдина. Она в сене была. А я у Дылды отобрала. Так что – тебе дарю. Скажи спасибо.

– Спасибо.

В одиннадцать часов наконец‐то дали свет, но Варя уже спала к тому времени. Она не стала встречать Новый год в самую полночь вместе с мамой и папой. «В конце концов, – думала она, – праздник от меня никуда не денется, а спать я хочу прямо сейчас».

Боря, наоборот, пытался дождаться, но без четверти двенадцать тоже уснул. Даже когда в соседнем доме стали пускать самый большой и громкий салют, Боря не смог проснуться.

Под утро, примерно в пять часов, Варя снова вышла на кухню. За окном было совершенно темно, но часы над дверью уже знали, что ночь закончилась, и тикали по-утреннему – тихо и незаметно. Возле ёлки лежала целая куча разных коробок и пакетов. Одни были красиво упакованы, другие завязаны кое‐как, но в каждом лежал какой‐нибудь подарок. Например, – Варя знала – в большом жёлтом пакете, в середине кучи, Саша Гусаров прислал маме новые зимние ботинки из Норвегии. Саша Гусаров – это папин друг, они вместе учились. А Норвегия – это далеко, приблизительно за Петербургом, и в ней раньше были викинги. Там холодно, много снега, поэтому норвежцы делают хорошие зимние вещи. Раньше этот Саша жил в Карелии, а потом на Соловках, но там, он сказал, было слишком тепло, и ему не понравилось. Хотя на Соловках тоже очень холодно, вообще‐то, Соловки же на севере.

От тёти Тани пришла совсем небольшая синяя коробочка. Её ещё не открывали, но подарки там обязательно для каждого – и немного для всех сразу. Что там лежит – неизвестно, конечно, но догадаться можно: резные костяные Кутхи-во́роны, красная икра, что‐то из одежды, блокнотики, бусы и разные другие сувениры. Интересного в общем‐то ничего нет.

Тётя Света из Петербурга отправила огромный коричневый конверт. В конверте сквозь порванный уголок было видно какую‐то тонкую блестящую книжку. Видимо, книжка была про Петербург.

Из Москвы давно уже привезли от бабы Клавы газетный свёрток, но только сейчас положили его на виду. Это был подарок для Бори, и там лежали новые солдатики. Варе никогда не дарили солдатиков, и всё равно посмотреть их было интересно. Баба Клава всегда покупает очень хороших солдатиков. Может быть, теперь она купила «гвардию Наполеона», хотя Боря, вообще‐то, больше хотел бы «линейную пехоту», чтобы играть в Бородинское сражение. А как с «гвардией Наполеона» играть в Бородино? Она же там просто на месте стояла!

А подарок от папы Варя отыскала сразу, как только проснулась. Он лежал на тумбочке в таком крошечном чёрном пакетике, что Варя поначалу решила, будто там ёлочная игрушка или какие‐нибудь духи. Но это оказался ножик, складной ножик с гладкой зелёной рукояткой и ровным, чистым лезвием, крепкий, острый и, наверное, удобный. Не дурацкий перочинный ножичек, которым можно разве что по стене царапать или шампанское открывать, а самый настоящий лесной туристический нож. У ножа было только одно лезвие. Это лезвие было замечательным. Старый советский нож в сравнении с этим был просто ржавой железякой. Ещё в пакетике лежала свёрнутая бумажка. Большими печатными буквами (хотя Варя училась в третьем классе и читала очень хорошо даже маленькие буквы) папа написал:

САМОЙ ХРАБРОЙ ДЕВОЧКЕ

НА СВЕТЕ ОТ ПАПЫ.

МАМА РАЗРЕШИЛА.

НЕ БАЛУЙСЯ И НЕ ПОРЕЖЬСЯ.

Да, Новый год наступил очень хорошо. Так считала Варя. Мурка была с ней согласна, хотя и не любила ножей.

Глава 12

Гости

Гости начали приходить ещё до завтрака, и с каждым разом подарков под ёлкой становилось всё больше и больше. Сначала были гости издалека. Такие заходят и говорят: «Мы только на минуточку!» И потом ещё целый час сидят и болтают с папой и мамой. Варя этих людей не знала. Они ездят по всему району и поздравляют своих знакомых. Привозят с собой обычно какие‐нибудь конфеты, потому что нельзя же для всех знакомых накупить дорогих подарков. Мурка от них только фыркала и чихала – смеялась.

А после завтрака приходили соседки, Галя и Тамара. Обе согнувшиеся от работы, уже почти старые, седые и в одинаковых платках. Только Галя говорила громко, а Тамара – тихо. Галя принесла в сумке пирожки, а Тамара в коробке принесла плюшки. Мама подарила им чай: Гале – с малиной, а Тамаре – с бергамотом, и соседки ушли довольные. Они любили праздники, и особенно – Новый год.

На обед в этот день решили есть чечевичный суп. Всегда лучше готовить на обед что‐нибудь простое, если гости всё время приходят и приносят что‐то вкусное. Так и вкусного, и простого получается поровну. Вот если бы кто‐нибудь принёс, например, не конфеты, а какую‐нибудь картошку варёную или борщ… Но так не бывает. Поэтому как раз к обеду приехал дядя Женя из Успенска и привёз с собой торт «Муравейник». Получилось, что на обед были суп и торт, и ещё на ужин оставались суп и торт.

– Мы люди бедные, – шутил папа, – всегда едим одно и то же, одно и то же.

Ещё были мандарины, очень много мандаринов. Они были повсюду. Конечно, в холодильнике можно было найти два или три яблока (недавно покупали), но мандарины лежали целой горой.

Одни из них были более оранжевые – кислые, другие – жёлтые и сладкие. Все руки у Вари и у Бори были в мандаринном соке, весь стол завалило корками.

Наконец мама сказала, что на сегодня хватит:

– Щёки покраснеют, и температура поднимется.

Боря испугался и выбросил корки: снова болеть температурой ему не хотелось. А вот Варя успела всё‐таки стянуть ещё один мандарин. «Одним больше, одним меньше, – рассуждала она, – какая разница».

И её щёки сразу же покраснели.

– Как всегда, – сказала ей мама, но ругаться не стала, просто выгнала на улицу: – Только за забор не ходи.

Последний гость приехал поздно, когда всё за окном посинело. Его звали дядя Стёпа. Он был мамин двоюродный брат. Дядя Стёпа жил у них до Рождества и спал в кухне на диване. Разговаривать с ним было скучно. И обедать с ним было скучно. И ужинать, и завтракать. Но куда же денешься, если в лесу теперь опасно бывать? Приходилось терпеть.

Глава 13

Горка

Существовало ещё одно место, куда Варю отпускали гулять ненадолго: прямо за огородами, под обрывом, на заводи. Кругом заводи росли старые берёзы и о́льхи, в самом низу торчали ивы. Здесь утонул давным-давно самый большой колокол для колокольни, а перед этим сюда разбойники кидали мешки с добычей.

Лил мастер колокол, на цвет глядел да всё говорил: «Несите серебро, серебра бы ещё, не то звону не будет». И несли люди серебро – для звону, звонкое серебро. Не стало никакого серебра в деревне. Напоследок уж нищий – проходил на праздник, до Макария шёл – монетку бросил одну, тут мастер колокольный и сказал: «Будет звон, довольно теперь уж».

Да только не стала земля держать такого колокола, утянула под воду: монетка‐то грабленая была, нечистая.

«Разбойничья, в общем, деревня была, – рассказывала как‐то раз одна бабушка, – да при царе‐то всё разогнали. А то староверы жили да черемисы, православного народу мало – глушь».

У заводи в снегу Варя спрятала и свой маленький колокольчик из жёлтой латуни. Теперь это было её собственное место, и только она могла кидать сюда добычу.

На обрыве получилась хорошая горка: опасная, неровная, но если съезжать не на коробке, а на мешке, то удобно. И уж точно на горке лучше, чем дома, когда Боря поссорился с мамой из-за того, что дядя Стёпа съел весь торт.

Он его правда съел, и ему не сделалось плохо. Даже не потолстел, остался таким же худым. Маме это не понравилось, и она что‐то ему сказала. Папа что‐то сказал маме, а Боря просто со всеми поссорился. Совершенно непонятно, что это со всеми случилось. Может быть, дядя Стёпа – колдун? Тогда ясно, как он справился с тортом. А в заводи однажды утопили и колдуна. Давно, тоже бабушка рассказывала.

Варя думала одну сердитую мысль за другой и всё быстрее съезжала вниз, уворачиваясь от деревьев. Видимо, горка накаталась и стала скользкой. Даже на мешке получалось слишком быстро. И Варя стала прокладывать себе другой путь. «Старый, – решила она, – пусть будет запасной. Вдруг я захочу быстро спуститься вниз. Или, например, спихнуть кого‐то…»

Вчера Варю чуть не заставили читать стихи. Дядя Стёпа даже не хотел отдавать ей подарок, пока не прочитает «хоть что‐нибудь», но мама его уговорила. Не очень и хотелось на самом деле. Там был какой‐то розовый блокнотик с принцессами и ручка на верёвочке. Разве Варя такая маленькая? Надоело! И она со всей силы впечаталась прямо в дерево головой.

– Во-первых, – сказала мама, – хорошо, что эта сосна была такой маленькой. А то бы костей не собрали. Во-вторых, хорошо, что ты не очень накатала ту горку и ехала спокойно. В-третьих, одна туда больше не ходи, это всё‐таки лес. Дядя Стёпа договорился, завтра приедут охотники, и всё будет нормально.

Мама заклеила Варину шишку пластырем.

– А в‐четвёртых, надо думать головой, когда ходишь на обрывы всякие, а не об деревья лбом молотить, – сказал дядя Стёпа.

Но его никто не слыхал.

Глава 14

Медведь приходит в деревню

Охотники не приехали ни назавтра, ни на послезавтра. Только пятого января они появились в деревне – и то было поздно, где‐то после полудня. Приехали на большом уазике и долго стояли на въезде с дядей Стёпой – курили.

Откуда они взялись – Варя не знала, и, наверное, мало кто знал. Может быть, их выдумал сам дядя Стёпа – уж очень были неприятные. Может быть, они были не совсем настоящие или совсем ненастоящие. Выглядели охотники как дядя Стёпа – сухие, высокие и плохо побритые. И говорили как дядя Стёпа. Даже смеялись как он. Где‐то в уазике у них были и ружья, но Варе их не показали. Потом охотники собрались, закрылись и пропали в лесу до темноты. День прошёл очень быстро, хотя Варя просидела его дома, не вылезая ни на минуту.

Когда охотники снова заскочили ненадолго, то опять курили с дядей Стёпой. Окурки они затаптывали прямо в снег. Когда охотники уехали совсем, дядя Стёпа сам закрыл за ними ворота и три раза отряхнул руки друг о друга – прямо чтобы все увидели, как он отряхивает руки.

– Ну-с, вот и всё. Кончилась ваша эпопея, – сказал он, очень довольный всем, и почистил ботинок о сугроб, там, где был вход в эскимосскую нору.

Белые эскимосы бросились кто куда от его огромной ноги. Эти эскимосы были совсем новые и ещё не знали, куда им надо идти. Дядя Стёпа их и не заметил.

Дядя Стёпа вообще стал появляться везде и обо всём очень заботился. Он не делал ничего особенно плохого, не считая окурков и, может быть, съеденного торта. Наоборот, от него была польза, и он даже смог зазвать сюда охотников в праздничный день – теперь в лесу снова было безопасно, в деревне тоже. Но всё‐таки Варе казалось, что с каждым днём и с каждым часом дяди Стёпы становится всё больше и больше, что он растёт, как какая‐то странная тень, и в доме от него делается тесно, душно и темно. На потолочных верёвках сушились майки дяди Стёпы. В ванной на раковине лежала его бритва. Весь диван был заставлен сумками дяди Стёпы, и он не соглашался отправить их в кладовку. «Это мои сумки, они мне нужны! Ни минуты, ни минуты покоя!» – ругался дядя Стёпа на Варю и рвал на своей лысой голове чёрные волосы.

Он заменил старую оранжевую люстру в кухне на новую, синюю. Он приделал в бане вместо гвоздя для полотенец дурацкий пластмассовый крючок в виде розового слона. Он выбросил курам все конфеты «Ромашка» («Не ешьте вы эту дрянь, какая нищета!») и вместо них положил в вазу непонятные картонные вафли. Он пробрался даже на картинки в Вариных книжках: например, рыцарь Гай Ги́сборн в «Робин Гуде» вдруг оказался с лицом дяди Стёпы. «Прямо один в один!» – удивлялась Варя, и Боря с ней соглашался.

Но самое ужасное случилось именно в тот вечер, когда дядя Стёпа, проводив охотников, вернулся в дом, на кухню, к своим вещам и своему дивану. Там он долго оглядывался по сторонам, придумывая, что бы ему ещё такое исправить. Вдруг он увидел Мурку: свернувшись клубочком, она отдыхала на левом боку, зажмурив от удовольствия свои зелёные глаза. Как обычно, Мурка громко мурчала во сне. Вот оно!

– Зачем вы кладёте кошку на такое хорошее полотенце? – Дядя Стёпа протянул свою огромную мозолистую ладонь. – Я найду что‐нибудь…

Дядя не успел договорить. Он не нравился Мурке, и Мурка не могла терпеть его в своей семье. Она резко-резко распахнула глаза и укусила дядю Стёпу за мизинец.

Ни за что бы Варя раньше не поверила, что дядя Стёпа может так кричать. Он был гораздо больше Мурки. Он был просто громадный человек, а Мурка – очень маленькая кошка. А тут дядя Стёпа весь как‐то сжался, забился на диван и начал громко выговаривать всем подряд: Мурке – за то, что она кусается, Варе – за то, что она кормит Мурку, маме – за то, что она приютила вместо кошки дикого зверя, папе – за то, что он не скажет маме выкинуть чудовище прочь.

– Она покусает ребёнка когда‐нибудь! Она на вас во сне нападёт!

Но Мурка уже и сама собиралась уходить. Она медленно, потягиваясь и качаясь, прошествовала к двери, поставила руки на порог и очень спокойно посмотрела маме в лицо. Маме ничего не оставалось, кроме как просто открыть дверь.

– Дурацкая скотина! – бормотал дядя Стёпа. – Лучше бы хомяка завели.