Иван Денисович Эльф из Смоленска

Иван развернул.

Там была книга. Не новая. Не библиотечная. А ручной работы: переплёт – из прессованной коры (можжевельник, он узнал по запаху), страницы – плотная бумага с водяными знаками в виде листьев дуба. Никакого названия на обложке. Только печать в углу: лес, туман, фигура в плаще. И надпись чёрным углём:

«Тому, кто услышит»

Иван полистал книгу. На последней странице – имя автора – Кирдан.

– Ну что, Иван, – раздался голос снизу, – ты там архив ЦРУ нашёл?

Это был, конечно, Фёдор Ильич. Он уже стоял на лестнице, держась за перила, как альпинист, собирающийся влезть на гору.

– Залезай, – буркнул Иван. – Только тихо. Тут… святое место.

Фёдор поднялся, огляделся.

– Ага. Чердак. Тут всё святое: и пыль, и воспоминания, и мошки в лучах… Он заметил книгу в руках Ивана. – Это что? Библия плотника?

– Не знаю. Нашёл в отцовском сундуке.

Фёдор взял книгу, понюхал.

– Пахнет… лесом. Живым. Не бумагой – дыханием леса.

(Помолчал.)

– Это не книга, Иван. Это послание.

– От кого?

– От тех, кто знает: дерево – не материал. Оно – инструмент поиска смысла.

Иван молчал. Но пальцы сами листали страницы.

На первой – только одна фраза, написанная тонким пером:

«Эльф – не уши и не меч. Эльф – тот, кто помнит, что он – часть леса».

– Ну что, – усмехнулся Фёдор Ильич, – готов стать эльфом?

Иван не ответил, но книгу не положил обратно. Он спустился с ней в мастерскую.

А Буян, увидев, как он держит её – прижался ближе к другу. Как будто знал: началось Преображение.

Часть 2. Первая страница

Вечером, когда солнце уже легло за Днепр, а тень дуба накрыла всю мастерскую, Иван зажёг керосиновую лампу. Не потому, что электричество отключили – просто свет от неё мягче, теплее: сегодня – не обычный вечер.

Он поставил лампу на верстак, рядом – кружку с настоем мелиссы (Нина Сергеевна оставила на прошлой неделе: «Пей. Сердце успокоится»). Буян лёг у его ног, как страж. Иван раскрыл книгу.

Первая страница – не глава, не введение. А обращение:

> «Если ты держишь эту книгу – ты уже на Пути.

> Не бойся этого.

> Ты не сошёл с ума.

> Ты, наоборот, начал приходить в себя».

Иван моргнул.

Книга будто знала его. Не его имя, не профессию – а его пустоту, его молчание, его страх, что жизнь прошла мимо.

Он перевернул страницу.

> «Эльфийский Путь – не вера. Это воспоминание. Воспоминание о том, что человек – не хозяин природы, а её ребёнок, её страж, её голос».

– Ну что, зачитался? – раздался голос у двери.

Фёдор Ильич стоял в проёме, держа в руках мешок, в котором, как оказалось, были грибы.

– Принёс лисичек. Решил: если ты читаешь книгу – значит, голодный. Душа-то пищу духовную ест, а живот – нет.

Иван улыбнулся.

– Спасибо. Но… послушай вот это.

Он прочитал вслух:

> «Ты не потерял смысл жизни. Ты просто забыл, что ты – часть чего-то большего».

Фёдор помолчал. Потом сел на табурет, положил мешок на пол.

– Ага. Значит, книга-то про нас с тобой.

– Про нас?

– Ну да. Кто же ещё помнит, что дуб – не мебель, а дедушка? Кто слушает, как ветер поёт в сучьях? Кто знает, что роса – не вода, а слёзы земли от радости?

Иван не знал, что ответить. Но в груди что-то будто раскрылось, как почка весной.

Он продолжил читать – тише, почти шёпотом:

> «Этап первый – Очищение.

> Не только пространства вокруг, но и внутри.

> Выбрось то, что не дышит.

> Оставь только то, что живо».

В этот момент его взгляд упал на старую бутылку «Зубровки» в углу – пережиток прошлых лет, когда он пытался «заглушить пустоту». Он встал, взял её, вышел во двор и вылил её содержимое под дуб.

– Вот и начал, – кивнул Фёдор. – Первый шаг эльфа – не в лес. А от мёртвого.

Ночью Иван не спал.

Лежал на кровати, смотрел в потолок, а в голове – слова, как звон:

«Ты – часть чего-то большего… Ты – голос… Ты – страж…»

А внизу, в мастерской, Буян тихо вздохнул. Как будто тоже слышал мысли Ивана.

Часть 3. Очищение мастерской

На следующее утро Иван проснулся до звонка будильника. Не от кошмара, не от тревоги – а от тихого зова. Будто дерево за окном прошептало: «Пора».

Он встал, налил воды из колодца в умывальник (не из крана – «живая вода», как говорила бабушка), умылся. Вода была ледяная, но он не дрогнул. Наоборот – ощутил бодрость, как будто впервые за годы проснулся по-настоящему.

Завтрак – яблоко из сада и горсть грецких орехов. Без чая. Без хлеба. Просто пища, которая правильная.

Потом отправился в мастерскую.

Он не сразу в неё вошёл. Остановился у двери, как перед храмом. Глубоко вдохнул. И сказал, почти шёпотом:

– Прости, что забыл тебя.

Внутри – пыль, старые доски, обрезки, пустые банки из-под краски, сломанный стул, рваный мешок с опилками… Всё это – не мусор. Это останки былой жизни, где каждый обломок – напоминание о том, как он жил на автопилоте.

Он взял большой мешок для мусора. И начал убирать.

Сначала – мёртвое.

Бутылки. Обрывки газет. Ржавые гвозди, которые уже не пригодятся. Пластиковые пакеты («Эльф не использует то, что не возвращается земле», – вспомнил он строку из книги).

Каждый предмет – не просто выбросил, а попрощался с ним:

– Ты служил. Спасибо. Иди в землю.

Потом – хлам, прикрывающий пустоту.

Старые журналы с обнажёнными женщинами («времена другие были»), сломанный радиоприёмник, тряпки, пропитанные маслом…

Он сжёг их в бочке за мастерской. Пламя было чистым, почти белым.

В мастерской осталось – живое.

Инструменты. Доски. Верстак. Дубовая дверь. Игрушки для внуков.

Он вымыл всё – не химией, а мыльным корнем и водой из родника. Протёр каждую стамеску, каждый зажим, каждую доску. Натёр пол льняным маслом с каплей можжевельника (осталось от отца).

К полудню мастерская преобразилась.

Свет лился сквозь чистые окна, падал на тёплый липовый пол, отражался в лезвиях инструментов. На стенах – только полки с инструментами и одна цитата, выведенная углём на доске:

> «Эльф не строит дом – он помогает ему родиться»

В углу – «уголок воды»: кувшин из глины, кружки из тыквы (высушенные, отполированные), свежие веточки мяты.

У верстака – коврик из сухой травы («чтоб босые ноги чувствовали землю»).

Фёдор Ильич заглянул к обеду – и замер у порога.

– Вот это… Это уже не мастерская. Это лесной храм.

– Просто убрал, – сказал Иван, но глаза его светились.

– Убрал? – фыркнул Фёдор. – Ты же духовный ремонт сделал!

(Огляделся.)

– А где бутылка?

– Под дубом. В земле.

– Молодец. Значит, эльф не только в книге, но и в деле.

В этот момент появилась Нина Сергеевна с корзинкой трав. Увидела мастерскую – остановилась, как перед святыней.

– Иван Денисович… Вы не просто плотник. Вы воссоздаёте порядок в хаосе.

Иван покачал головой.

– Я просто вспомнил: всё, что делаю, – должно дышать.

А вечером, когда солнце окрасило стены в золото, он сел на верстак, открыл книгу и прочитал следующую строку:

> «Когда пространство очищено – в него входит Свет».

За окном ветер зашелестел листьями дуба.

Буян лёг у его ног.

И впервые за десять лет Иван почувствовал: он дома.

Часть 4. Реакция жены

Лидия Петровна увидела перемены не сразу.

Она не ходила в мастерскую – считала её мужской территорией, а с тех пор, как сыновья уехали, и вовсе избегала двора. Но однажды, когда в доме кончилась соль, ей пришлось выйти на кухню – а оттуда был виден двор и дуб, под которым Иван теперь по утрам пил воду, босиком, с закрытыми глазами.

Она остановилась у окна.

Увидела, как он стоит, расправив плечи, лицом к солнцу, а Буян сидит рядом, как страж.

Муж не курит, не ругается на соседского петуха, не бросает топор – а медленно, бережно точит стамеску, как будто молится.

– Что с ним? – спросила она тихо, саму себя.

На следующий день она решилась. Вышла во двор «позвать к обеду» – хотя знала: он давно ест отдельно. Но ей нужно было увидеть.

Она остановилась у двери мастерской. Не вошла. Просто заглянула.

И замерла.

Внутри – свет, порядок, тишина. Ни пыли, ни хлама, ни запаха табака. Только древесина, травы и что-то неживое, но живое – как будто сам воздух здесь был иным.

Иван стоял у верстака, резал ложку из липы. Не рубанком – резцом. Тонко. Точно. Как ювелир.

– Ты… здесь живёшь? – спросила она.

Он обернулся. Улыбнулся – не как раньше, не устало, а по-новому: глаза – спокойные, взгляд – прямой.

– Нет. Здесь я возвращаюсь к себе.

Она не поняла. Но почувствовала: он ушёл. Не из дома. Из их общего мира.

– Ты сектант? – вырвалось у неё. – Эти… эльфы? Книжка эта?

– Нет, – спокойно ответил Иван. – Просто перестал жить, как мёртвый.

Она хотела ответить резко – «А я? А я – мёртвая?» – но слова застряли в горле. Потому что знала: да, она тоже мертва. Просто привыкла к этому.

Она повернулась, чтобы уйти. Но у порога остановилась.

– Ты хоть помнишь… как всё было? Как у нас раньше было?

– Всё, – сказал он тихо, – было не так, как должно быть.

Пауза.

– Но я тебя не виню. Мы просто… заблудились в одном лесу.

Она не ответила. Просто ушла. Но в её глазах – не злость. А страх. Страх, что он найдёт выход из леса… а она – останется в нём навсегда.

Той ночью она впервые за годы выключила телевизор.

Села у окна.

Смотрела, как в мастерской горит лампа.

И думала: «Кто этот человек?..»

А Иван в это время читал в книге:

«Очищение пространства – лишь начало. Следующий этап – очищение тела. Пища – не топливо. Пища – свет».

Он положил книгу, вышел на крыльцо.

Буян пошёл за ним. Над Смоленском зажглись звёзды. Было тихо и в этой тишине – ни одного голоса из прошлого.

Раздел III. Пища света

Часть 1. Первый завтрак без хлеба

Утро выдалось необычным – тихим, без ветра, без пения ворон, которые обычно начинали спорить на крыше с первым светом. Небо было прозрачное, как вымытое стекло, а воздух – настолько чистым, что казалось: если вдохнуть глубоко, можно почувствовать запах самой земли. Роса лежала на траве, как серебряная ткань, и каждая капля отражала солнце, ещё только поднимающееся над Днепром.

Иван Денисович проснулся без будильника – впервые за много лет. Не от тревоги, не от кошмара, а от странного ощущения: внутри пусто, но не мёртво. Как доска, которую высушивали год, и теперь она ждёт руки мастера.

Он встал, не включая свет. Провёл ладонью по лицу – не для того, чтобы прогнать сон, а чтобы почувствовать кожу, тёплую от сна, живую. Спустился по скрипучей лестнице, стараясь не разбудить Лидию Петровну. Она всё ещё спала в своей комнате, за плотно закрытой дверью, как обычно делала это в последнее время.

На кухне он не заварил чай. Не нарезал хлеб. Не достал банку с вареньем, которое заготавливали вместе с сыновьями ещё в прошлом августе. Вместо этого вышел во двор.

Босиком ступил на мокрую траву. Холод пробежал по стопам – резкий, но не неприятный. Он подошёл к яблоне у забора – старой, кривой, но щедрой. Снял два яблока. Не самых красивых – с бочинки пятно, у другого – царапина от ветки. Но спелые. Ароматные. Живые.

Вернулся на крыльцо, сел на нижнюю ступеньку. Рядом положил горсть грецких орехов – собранных осенью, просушенных в тени под навесом, без соли, без сахара. Рядом – кувшин с водой из родника за городом. Нина Сергеевна привезла его на прошлой неделе: «Пей. Городская вода – мёртвая. Эта – помнит, откуда вышла».

Он взял яблоко. Не откусил сразу. Просто поднёс к лицу. Вдохнул. Запах был густым, тёплым, с ноткой дождя и зелени. Потом откусил.

Хруст – звонкий, как первый лёд на луже. Сок – сладкий, но не приторный. Кожура – чуть терпкая, как лесная трава. Он жевал медленно, не думая ни о заказе для «Промстройлеса», ни о сыновьях в Москве, ни о Лидии за стеной. Просто ел. Как будто впервые в жизни позволил себе почувствовать вкус.

Грецкие орехи оказались маслянистыми, с лёгкой горчинкой – как разговоры отца в детстве: строгие, но полезные. Вода из кувшина была холодной, почти ледяной, но не резкой – как будто земля её ласково держала в себе всю ночь.

Он не наелся. Но почувствовал лёгкость – ту, что не даёт сытость, а даёт свободу. Голова стала ясной, как безоблачное утро. Мысли – чёткими, без тумана. А руки, лежавшие на коленях, казались чувствительнее – как будто пальцы сами помнили каждый изгиб доски, каждый узел в древесине.

К полудню он уже работал в мастерской. Резал ложку из липы – не для заказа, а просто так. И заметил: движения стали плавнее. Не потому, что устал меньше, а потому что тело не тратило силы на переваривание мёртвой пищи. Он вспомнил строчку из книги: «Пища – не топливо. Пища – свет». Тогда не понял. Теперь – почувствовал.

Но мир вокруг не спешил принимать его выбор Эльфийского пути.

В обед к калитке подошёл Митя – сосед, плотник лет сорока, крепкий, с красным лицом и вечной шуткой про «бабу и бутылку». В руках он держал бутылку домашнего кваса и краюху чёрного хлеба, на которую щедро легла прослойка сала.

– Иван! – крикнул он, не заходя во двор. – Держи подмогу! Без этого – не мастер, а соломинка!

Иван вышел. Улыбнулся, но не взял.

– Спасибо, Митя. Но я теперь так не ем.

– Как это – не ешь? – удивился тот. – Что, пост? Или… в секту какую вступил?

– Нет. Просто ем то, что растёт. Не то, что умирает.

Митя фыркнул, подошёл ближе.

– Сало – умирает? Да оно счастье приносит! Ты чё, совсем оторвался от жизни?

– Наоборот, – спокойно ответил Иван. – Впервые за долгое время почувствовал, что живу.

Митя посмотрел на него, потом на сало, потом снова на Ивана.

– Ладно… Значит, ты теперь эльф?

– Плотник, – сказал Иван. – Просто другой.

Митя покачал головой, сел на лавочку у калитки, откусил сало.

– Вот дожились. В Смоленске плотник на яблоках живёт… Что дальше? Босиком по снегу?

– Может, и так, – улыбнулся Иван.

Митя ушёл, но через забор ещё крикнул:

– Если вдруг передумаешь – у меня всегда сало есть! Для настоящих мужиков!

Вечером зазвонил телефон. Звонила тёща – мать Лидии Петровны, живущая в Вязьме. Голос – резкий, как всегда.

– Слышала от Нины Сергеевны, что ты теперь живую воду пьёшь и хлеб не ешь? – начала она без приветствия. – Ты секту завёл?

– Не секту, мама. Просто ем то, что не убивает.

– А мясо?

– Не ем.

– А на Пасху? Без кулича? Без крашенок?

– Без.

Она помолчала. Потом вздохнула – не сердито, а устало.

– Иван Денисович… Ты взрослый, конечно. Но… Лидочка-то моя плачет. Говорит: «Он теперь не мой. Он – не наш».

Он не ответил сразу. Потому что знал: она права. Он действительно уже не тот. Не тот, кого она знала. Не тот, кем был.

Ночью, лёжа в постели, он вспомнил, как в детстве отец с куском хлеба и луком сидел на крыльце, и говорил:

«Еда – не только для живота. Она – для души. Если душа голодна, никакой пирог не накормит».

Тогда Иван думал, что это просто поговорка. Теперь понял: отец знал правду.

За окном дуб шелестел листьями – не ветер, не тревога, а тихий зов: «Иди дальше. Ты на правильном пути».

Иван закрыл глаза. В животе – не голод, а тепло. В груди – не пустота, а тихое, но твёрдое присутствие.

Он заснул – не как мёртвый. А как тот, кто начал жить заново.

Часть 2. Обед в лесу

Прошло три дня с тех пор, как Иван впервые отказался от хлеба и мяса. За это время он не только привык к новой пище – он начал чувствовать её. Каждое яблоко, каждый орех, каждый глоток родниковой воды будили в нём что-то древнее, тихое, но живое. Его сон стал глубже, мысли – чище, а руки – точнее. Даже Буян, казалось, стал спокойнее: лёг под верстаком не как пёс, а как страж, который знает, что хранит не просто человека, а путь.

Именно в это утро к калитке подошла Алёна.

Она жила в соседнем доме, через дорогу от пустыря, где раньше стояла школа, а теперь – ржавый забор и бурьян. Ей было под сорок, но выглядела старше: глаза усталые, плечи сгорблены, как будто несла на них не только сумку с продуктами, но и груз одиночества. Муж ушёл, когда сыну было пять. С тех пор она растила Тимофея одна – тихого, замкнутого мальчика, который в десять лет уже знал, что мир жесток.

Она постучала в калитку неуверенно, как будто боялась нарушить чужой покой.

– Здравствуйте, Иван Денисович, – сказала она, держа в руках стеклянную банку с мёдом. – Слышала… вы теперь едите только живое?

Иван кивнул.

– Да. То, что растёт. То, что не страдало.

– Вот, – протянула она банку. – От нашей пасеки. Без сахара. Просто мёд и время.

Он взял, поблагодарил. Заметил, как у неё дрожат пальцы.

– Заходите. Выпьем воды.

Она вошла, огляделась. Мастерская – чистая, светлая, с запахом льна и сосны. Ни пыли, ни хлама. Только инструменты, доски, уголок с водой и тыквенные кружки.

– Вы… не как все, – сказала она тихо.

– И вы, – ответил Иван. – Вы – мать, которая не сдалась.

Она опустила глаза. Потом выдохнула:

– Тимофей… он не ходит в школу. Говорит – боится. Учителя ругают, дети дразнят… А я не знаю, что делать. Врачи говорят – тревожность. А я думаю – он просто видит слишком ясно.

Иван помолчал. Вспомнил, как сам в детстве прятался за дубом, когда одноклассники кидали камни и кричали: «Денисович – лесной чёрт!»

– А он любит лес? – спросил он.

– Обожает. Целыми днями бродит. Говорит, деревья его слушают.

– Тогда давайте сходим туда, – сказал Иван. – Устроим обед под берёзой.

Она удивилась.

– Обед? Но… у вас же нет еды.

– Есть. То, что растёт.

Они пошли пешком – мимо заброшенной школы, мимо пустыря, к опушке за городом, где ещё не начали строить дачные участки. Там, среди берёз и сосен, стояла тишина, которую не нарушали даже птицы – как будто лес ждал их.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Save the Trees (англ.) – Спасите деревья