Русское безграничье. Репортажи из зоны СВО

Елена – житель Александровки, сотрудник администрации поселка. 30 марта 2022 года ее дом был уничтожен, а 2 августа разрушили дом ее родителей. Она поселилась в Петровском районе и ездит в Александровку на работу. Несмотря на обстрелы, туда ходит рейсовый автобус, и добровольно работать на этом маршруте может только безумец или святой.

– Ну куда переезжать? – вздыхает Елена. – Некуда. У меня мама осталась, тетка. Стариков не бросишь. Я их перевезла к себе. Хотя в Петровском районе не лучше. Вот вчера у рынка в машину снаряд попал, хорошо, что не разорвался. Там, где мы квартиру снимаем, все уехали. Две бабулечки остались. В дом три попадания было, окна повылетали, крышу пробило.

У Елены есть 10‐летний сын Максим. Симпатичный, добрый мальчик. Как все дети, учился в школе. Потом школа сгорела. Теперь учится дистанционно. Не выходит из дома, не гуляет во дворе, не видит одноклассников.

– Иногда по видео их вижу, когда нам стихи задают выучить, – уточняет Максим. – Еще у меня собака есть, тойтерьер. Но гулять с ней меня не выпускают, она на пеленку ходит.

В 2014 году Максиму было два года. Часть детства провел в подвале. И почти всю жизнь – в четырех стенах. Говорят, в Японии живет чуть ли не миллион молодых отшельников-хикикомори, боящихся выйти за пределы своей квартиры. Их пугает внешний мир с его опасностями и сложностями. Попробовали бы они жить в Александровке! Здесь опасный внешний мир периодически вламывается в дом через стену или потолок.

Марина – еще одна жительница Александровки. У нее трое дочерей. Старшая 17‐летняя Вика поступила в училище и живет отдельно. Средней Лере – 11, а младшей Мирославе – год и 10 месяцев.

– Там, где мы жили, через 150 метров украинский блокпост был, – рассказывает Марина. – Наш дом между двумя постами стоял, украинским и нашим. С нами, жителями, снайперы любили поиграть, как-нибудь ранить побольнее. Вокруг поселка много терриконов, вот там они сидели. Лера выросла в подвале. В 2015 году ей четыре года было. У нас в саду клубника росла. Я однажды слышу звуки такие:

вжик, вжик! Это по ней снайпер стрелял, развлекался, то слева пуля от ребенка щелкнет, то справа. Я за ней так бежала тогда! Думала, пусть лучше меня убьют, только не ребенка!

Во время обстрелов прятались в подвале. Всего в их дом попало девять снарядов, пока он не был разрушен полностью. Переселились в съемный дом, сгорел и он. Пришлось уехать к родственникам мужа на Петровку. Там, где были жилые дома, теперь стоит военная техника.

– Я слышала, что в Мариуполе людям выдают квартиры, – жалуется Марина. – А нам, дончанам, ничего не дают.

Но какой смысл строить новое жилье под обстрелами? Когда в 2014 году начались события на Донбассе, строительство в городе замерло. Подъемные краны так и застыли неподвижно.

– В этой Марьинке город под городом. Ходы в два человеческих роста. Люки, подземные переходы. Они оттуда вылезают, как жуки, потом снова исчезают. И не только Марьинка, там еще Красногоровка, Курахово. Я сама видела, как они укрепления строили, бетонировали. После того как Минские соглашения подписали, украинцы строительство начали. А мы ничего сделать не могли. Даже когда нас обстреливали каждый день. Я на наших ребят ругалась: что же вы не отвечаете?! А они: мы не можем, нас посадят.

Жизнь гражданских лиц на передовой – игра на выживание. Только без медалей за храбрость. Ни касок, ни бронежилетов. Чтобы огородами добежать до дома и не попасть под пулю, приходилось кидать дымовые шашки. Если снайперы ранили соседей, нельзя было даже вызвать «скорую», они не ездили за блокпосты. Вывозили раненых в больницу на своих машинах.

– Вот икона, – показывает Марина икону Николая Чудотворца. – Она моему мужу жизнь спасла. После разрыва снаряда осколки в ней застряли, а в него не попали. Нас так сильно обстреливали! Каждый месяц в Александровке по 2–3 человека погибает, в сентябре моего дядьку убило, в январе другого, а летом за одну неделю у меня три одноклассника погибли. И все равно люди продолжают там жить. Да я бы сама вернулась, если бы было куда! Нет больше дома.

Младшая дочь Мирослава в свои без малого два года отлично знает, что нужно делать во время обстрелов. Бежит в коридор и садится на детский стульчик.

Средняя дочь Лера выросла в подвале. Незнакома с одноклассниками, видела их только онлайн. И даже большинство своих учителей знает только по фотографиям в сети. Пока жила в Александровке, занималась танцами и даже заняла первое место на республиканском конкурсе «Звезды Донецка» в 2020 году. Но диплом и медаль сгорели во время обстрелов. А теперь какие уж танцы! Сидит в интернете, ведет фан-аккаунт в Тик-Токе. Когда подрастет, собирается стать таможенником или полицейским. С детства мечтает служить в силовых структурах.

Марина с дочками сняла квартиру еще дальше от обстрелов – в центре Донецка. Снаряды долетают и сюда.

– Если бы у врага не появились «хаймерсы» и 155‐е, страшно бы не было. Все бы уже давно закончилось, – говорит Марина.

Но у противника эта техника появилась.

Штурмуют так, что плавятся пулеметы

В конце февраля 2023 года «ахматовцы», воюющие в районе Кременной, захватили позиции противника, взяли пленных, и впервые добровольцы подразделения получили ордена Мужества. Изменение линии фронта было небольшим, но психологически важным и первым с осени прошлого года.

Тем радостнее мне было навестить их, потому что именно с этими парнями я служил той осенью в одном штурмовом взводе.

Дорога из Донецка в Кременную идет через Луганск и Лисичанск. Полгода назад я проезжал по ней в кузове грузовика и не валился на пол от тряски лишь потому, что был сжат с двух сторон плечами сослуживцев. Сейчас мне кажется, что еще сложнее ехать за рулем, пытаясь объезжать ямы. По пути – разрушенные дома, остовы подбитых машин, черные скелеты деревьев. Говорят, на дорогу иногда выскакивают украинские диверсанты. Поэтому я радуюсь нашим встречным блокпостам, рычащей бронетехнике и даже понтонной переправе на месте разрушенного моста.

Добравшись до Кременной, у располаги «Ахмата» вижу сцену. Двое патрульных задержали штурмовика: парень азиатской внешности шел по улице в балаклаве и отказался предъявить патрулю документы. «Ахматовцы» их не носят, в том числе потому, что за них, пленных или убитых, противник обещает большую награду. Патруль привел парня в штаб для выяснения личности.

– Э-э, он же тебе сказал: «Ахмат»! Что еще надо?! – обступили молодых патрульных возмущенные горцы в камуфляже. Когда каждый день рискуешь жизнью, хочется, чтобы твое имя было и пропуском, и броней.

– Я откуда знаю, что «Ахмат»? – резонно возражает патрульный. – Он в балаклаве шел. И документов нет. Может, диверсант?!

– Пойдем, не обращай внимания! – из вечерних сумерек появляется «Тихий». – Штабные разборки.

«Тихий» – позывной командира группы штурмовиков, хоть и рядового по званию. Он подчиняется только комбату «Охотнику», а больше никому. Многие стремятся попасть к «Тихому» в штурмовую элиту. По внешности не поймешь, какой он национальности: восточный разрез улыбающихся глаз, густая черная борода, как у горца, по-русски говорит без акцента. Похож на донского атамана. Наряди его в кафтан, дай полсотни казаков, и пойдет на Царьград.

Мы поднимаемся в квартиру, которая когда-то принадлежала украинскому чиновнику, сбежавшему из города с началом СВО. Квартира хорошая, с дорогим аляповатым ремонтом. Теперь завалена брониками. Бойцы бывают здесь редко, они больше на передовой. Но сегодня почти все в сборе.

«Алекс» – широкоплечий, похожий на огромного добродушного алабая. «Старок» – невысокий, сдержанный, бесстрашный. «Гога» – флегматичный, равнодушный к опасности и не представляющий для себя другого дела, кроме военного. «Ольхон» – веселый бурят, не раз проявивший себя в бою. «Череп» – воевавший еще в Чечне, о чем напоминает шрам от фугаса, рассекающий его лицо. Отсутствует только молодой и лихой «Тайга», он остался за старшего на позиции.

Парни собрались на кухне, чтобы обсудить последний боевой выход. Хрипловатый голос командира звучит громче, когда разговор заходит о недочетах. «Нет ума, штурмуй дома́» – это не про «Тихого». Он любит, чтобы все работало как часы. У бойцов это третья по счету командировка в зону СВО, они все профи. Я испытываю легкую досаду, что уже не с ними. Ведь это мне в лицо сейчас могли бы кричать: «Ну кто так передвигается-то?!»

«Алекс» показывает мне свое оружие:

– Видел такое? РПК – ручной пулемет Калашникова. Как автомат, но ствол больше и рожок на 45 патронов (у обычного калаша 30. – Авт.). У него еще ручка была, но в бою расплавилась, когда я 12 рожков подряд расстрелял. А вообще штука хорошая.

Заряжаются рации, бормочут, мигая огоньками. В клапан лежащего в углу рюкзака засунута саперная лопатка. «Алекс» кивает на нее:

– Теперь всегда беру с собой. С того раза, когда нас ранили, потому что не окопались. Сейчас у нас все есть: лопаты, ночники, тепляки…

В тот раз, о котором вспомнил «Алекс», он помогал выбираться мне – с пробитым осколком бедром, хотя сам был ранен в ногу и руку. Гнал меня 3 км, чтобы уйти до рассвета, пока обстрелы не усилились.

«Алекс» из города Камышина. Записался в «Ахмат», потому что потерял военный билет и не мог пойти служить через военкомат. Воевал под Рубежным, в Северодонецке и Лисичанске. Ранило его под Яковлевкой, но как только поправился – снова в строй. И успел принять участие в операции, за которую получил орден.

– По нам стреляли с разных сторон. Мины, пулеметы, снайперы. Передо мной дерево разорвало от снаряда, – рассказывает «Алекс». – Но мы смогли подобраться к окопам противника. Слышали, как их командир кричал своим: «Если сдадитесь, я вас лично застрелю!» Потом начал по рации вызывать огонь. Тогда «Тихий» пошел на прорыв, подбежал к окопу и командира убрал. Мы отвлекали стрельбой, чтобы он проскочил. С той стороны было шестеро, но двое ушли и раненого утащили с собой. Оставшиеся их прикрывали. Только когда их командир упал на дно окопа, они сдались.

Штурм не был бескровным. Героически погиб «Осетин». Пленных украинских нацгвардейцев заставили выносить его тело…

– «Тихий» у нас самый крутой. Его уже на задания не пускают, в большие командиры готовят, – улыбается зашедший в комнату «Гога». Он не был с парнями на том задании, поэтому «мужика» (орден Мужества. – Авт.) ему не дали. Но у него есть орден Кадырова. «Гога» бывал в окружении. Дважды брал пленных, причем однажды – немецкого наемника, вырубив его прикладом.

Когда нас, четверых раненых, эвакуировали из-под Яковлевки, «Гога» остался последним из группы. Без еды, связи, теплой одежды. Мы не знали, что с ним. А он на следующий день с другой группой «ахматовцев» уже штурмовал укрепления ВСУ и занял их.

– Там была укропская «бэха» брошенная, в ней еда лежала, – вспоминает «Гога». – Ребята поели, выпили воды – и сразу четверо погибших! Воду нацики отравили. А нам было пить нечего! Подвезти воду под обстрелами нереально. И сушняк дикий…

Может, потому, когда осенью под Кременной «Гога» встретил голодных мобилизованных, которым не успели подвезти еду, он таскал им тушенку и воду из ахматовских запасов.

– Сложнее биться стало, – вздыхает «Гога». – Раньше мы без касок ходили, сейчас невозможно. Враг тоже учится, точнее, стреляет, ставит ловушки, камеры на деревьях. Это уже не теробороновцы, а спецы. Правда, и у нас «птички» (дроны-разведчики. – Авт.) появились, по рации говорят, куда идти. Раньше-то мы просто напролом шли. Экипировка лучше стала. Что просим, сразу привозят.

В третьей командировке у «Гоги» начались проблемы с позвоночником. Когда тебе под сорок, тяжело ходить в бронике и каске, таская с собой 10‐килограммового «покемона» (пулемет ПКМ. – Авт.) и боекомплект. В этот раз он выбрал полу-пулемет РПК, полегче. Но уходить из армии не хочет, наоборот, думает подписать контракт на год.

– В первой командировке еще по дому скучал. Во второй было холодно. А сейчас тепло, друзья, адреналин, все по кайфу. Бьемся, как партизаны, в лесу. Интересно. А дома что делать?

На передовой и правда интересно: враг хитрит. Месяц назад из лесу вышел человек в камуфляже и попросил у парней воды. Ему дали напиться, а потом заметили украинский шеврон. Отвели в штаб, допросили. Сказал, что контузило, заблудился. С собой у него был телефон, и парни забыли его выключить. Приехал комбат, забрал пленного с собой. Только отъехали от штаба, через три минуты туда прилетела ракета «Хаймерс»… Телефон-то не зря был включен. Человек не заблудился, он был живой бомбой.

Сейчас в отряде «Тихого» человек двадцать. Было больше, но раненые уехали лечиться. Зато я увидел новые лица.