
Полная версия:
Когда привычка встречает машину

Григорий Пикельман
Когда привычка встречает машину
Часть первая: Этот лёд до нуля градусов
Лев и пять отжиманий
Я познакомился со Львом в кофейне на Лиговском проспекте в феврале две тысячи двадцать шестого года. Он сидел у окна с ноутбуком, на экране был открыт диспетчерский интерфейс — карта города, усеянная зелёными и красными точками, — а рядом стояла чашка остывшего американо, к которой он не притрагивался минут сорок. Мы разговорились о том, как трудно что-то менять.
Не в глобальном смысле — не «изменить жизнь», — а в мелком, почти унизительно мелком. Он рассказал мне про пять отжиманий. «Я тогда прочитал где-то, что надо начинать с такого маленького шага, чтобы мозг не успел испугаться.
Пять отжиманий. Не пятьдесят. Пять.
Я подумал: это же можно сделать, правда? Даже я могу сделать пять отжиманий. Даже в плохой день.
Даже пьяный, наверное, могу». Он сделал их в первый день. И во второй.
И в третий. «На четвёртый я забыл. Просто забыл.
Утром была запарка на работе, я вышел из дома в семь, вернулся в девять, поел и лёг. И только в постели вспомнил: ёлки, отжимания. Ну, думаю, завтра сделаю десять, наверстаю».
На пятый он сделал семь. На шестой выпил с друзьями. На седьмой проснулся с головной болью и решил, что «система сломалась».
«Знаешь, что самое дурацкое? Я не почувствовал себя побеждённым. Я почувствовал себя глупым.
Как будто я не справился с задачей, которую придумал для детского сада». Лев не знал тогда — и, честно говоря, не знает до сих пор, — что его провал не имеет отношения ни к глупости, ни к слабости. Он имеет отношение к конструкции.
К тому, как устроена задача. К тому, где она происходит, что её запускает и что происходит после. И самое важное: к тому, что произошло потом, когда в его жизнь вошла машина.
Ироничное продолжение
Осенью две тысячи двадцать пятого года Лев начал пользоваться инструментом на основе искусственного интеллекта для рабочих писем. Не потому что письма были сложными — они были скучными. Он диспетчер, ему нужно было писать вещи вроде: «Добрый день, коллеги.
Машина номер А-472 задерживается на два часа из-за ремонта на трассе. Просьба скорректировать график разгрузки. С уважением, Лев».
Такие письма можно писать с закрытыми глазами. Но их было много. И они отнимали ту часть дня, которую Лев называл «мёртвым временем» — не сложным, не творческим, просто тупым.
Инструмент предложил: «Хотите, я буду писать это за вас? Вы даёте мне факты, я даю вам текст. Вы проверяете и отправляете».
Лев согласился. Через шесть месяцев он обнаружил, что не помнит, когда последний раз писал от руки больше трёх предложений. Его пальцы на клавиатуре всё ещё двигались — он набирал ответы в чатах, заполнял формы, ставил галочки, — но решение о том, что написать в письме, всё чаще принимал не он.
«Я открываю Пустой экран, — сказал он мне, — и жду. Секунду, две, три. Раньше я думал: так, что тут важно сказать.
Теперь я думаю: сейчас появится подсказка». Подсказка появлялась. И чаще всего она была правильной.
Алгоритм знал его стиль, его типичные формулировки, его обычные ответы на обычные ситуации. Он не ошибался. Он был лучше Льва в написании этих писем — быстрее, точнее, без опечаток.
И именно это было проблемой, которую Лев не мог сформулировать.
Что показывают сканеры
Прежде чем мы пойдём дальше, нужно разобраться с одной вещью, которая лежит в основе всей этой книги. Она звучит просто, но имеет неприятные последствия. Привычка — это не решение.
Привычка — это ассоциация. В двух тысячах шестнадцатом году Венди Вуд, профессор психологии и бизнеса Университета Южной Калифорнии, опубликовала в Annual Review of Psychology обзор, который суммировал три десятилетия исследований привычек. Главный вывод: примерно сорок три процента наших ежедневных действий мы совершаем автоматически, без осознанного решения.
Не потому что мы ленивые или невнимательные. Потому что так устроен мозг — он экономит ресурсы там, где может. Привычка запускается контекстом.
Не мотивацией, не силой воли, не желанием. Контекстом. Местом, временем, последовательностью действий, запахом, звуком, эмоциональным состоянием — всем тем, что в момент формирования привычки было рядом с действием.
В экспериментах на животных это видно с предельной ясностью. Если крысу тренировали нажимать на рычаг в определённой клетке с определённым запахом, а потом помещали в другую клетку с другим запахом, привычка исчезала. Животное переставало нажимать на рычаг автоматически.
Оно начинало действовать целенаправленно — медленно, осторожно, оценивая последствия. Стоило вернуть его в исходную клетку — и автоматизм возвращался. С людьми происходит то же самое, только мы этого не замечаем, потому что не можем «переставить» себя в другую клетку и посмотреть, что изменится.
В двух тысячах пятом году Вуд и её коллеги опубликовали исследование студентов, переводившихся в другой университет. Те, кто переезжал, теряли часть старых привычек — но только те, которые были привязаны к конкретным контекстам, не сохранившимся на новом месте. Студенты, которые читали газету в компании друзей, продолжали читать её, если находили новую компанию.
Те, кто читал в одиночестве в определённом кафе, — теряли привычку, потому что кафе исчезало из их жизни. Это не метафора. Это механика.
И вот здесь возникает Вопрос, который Лев не задал, потому что не знал, что его можно задать. Если привычка — это ассоциация между контекстом и действием, то что происходит, когда контекст начинает предлагать действие? Не ждать, пока вы вспомните.
Не надеяться, что вы сделаете усилие. А предложить. Мягко.
Вовремя. С учётом вашего прошлого поведения. Машина, которая пишет письма за Льва, не просто экономит его время.
Она становится частью контекста. Она становится стимулом.
Лёд, который трескается
Есть физическая картина, которую любят приводить в популярных лекциях: лёд, нагретый от минус десяти до минус одного градуса, всё ещё лёд. Термометр ползёт, а на вид — ничего. Ни одной видимой перемены.
А потом, при нуле, он тает. То же самое тепло, то же самое усилие — и вдруг фазовый переход. Эта картина красива, и в ней есть доля правды: многие процессы накапливаются под поверхностью, пока не переломятся.
Но у неё есть тёмная сторона, о которой в лекциях обычно молчат. Лёд может не только растаять. Он может треснуть.
И трещина пройдёт не там, где вы планировали. В две тысячи двадцать шестом году исследователи из Италии и Германии опубликовали работу в PNAS, которая заставила пересмотреть одну из самых устойчивых идей популярной психологии — идею о том, что самоконтроль похож на батарейку, которая садится. Они посадили четыреста сорок семь человек выполнять задачи на самоконтроль: подавлять эмоции, называть цвет шрифта вместо прочитанного слова, выбирать противоположный ответ.
Не пятнадцать минут, как в старых экспериментах, а сорок пять. Потом участники играли в экономическую игру, где нужно было решать: сотрудничать или атаковать, наказывать или прощать. И параллельно исследователи снимали электроэнцефалограмму.
Результат был неприятным. Те, кто сорок пять минут держал себя в руках, начинали вести себя агрессивнее, меньше сотрудничали, хуже оценивали последствия. А в их мозге — конкретно в левой нижней лобной извилине и правой средней височной области, то есть в зонах, отвечающих за торможение и принятие решений, — усиливались дельта-волны.
Тот самый ритм, который обычно видят у человека в глубоком сне. Их префронтальная кора не «устала» в бытовом смысле. Она заснула.
Локально. В то время как человек продолжал сидеть с открытыми глазами и отвечать на вопросы. Самое тревожное в этом исследовании — не сама находка.
Тревожно то, что участники не чувствовали этого перехода. Они не говорили: «Всё, я выдохся, мне нужно остановиться». Они продолжали думать, что контролируют себя.
А мозг уже перешёл в режим энергосбережения и отключил тормоза. Если соединить это с картиной льда, получается неудобная вещь. Усилие, которое вы прикладываете, чтобы «держаться», не просто не даёт немедленного результата.
Оно имеет побочный эффект, который вы не замечаете, пока не станет поздно. Вы тренируете не только привычку. Вы тренируете истощение той самой системы, которая должна эту привычку поддерживать.
Почему среда сильнее характера
В популярной литературе о привычках есть устойчивый сюжет: «найди мотивацию», «укрепи дисциплину», «стань сильнее». Этот сюжет продаётся хорошо, потому что он льстит читателю. Он говорит: проблема в тебе, но ты можешь её решить, если постараешься.
Наука говорит другое. В интервью для Monitor on Psychology в январе две тысячи двадцать шестого года Венди Вуд сформулировала это предельно ясно: «Привычки не развиваются через мотивацию. Это поведения, которые складываются со временем через повторяющийся опыт, приносящий награду».
И дальше: «Привычки меняются через изменение контекста. Психологи могут помочь пациентам определить контексты, в которых они наиболее склонны к проблемному поведению, и работать вместе над изменением контекста». Это не значит, что мотивация бесполезна.
Она полезна для единичных решений. Куда отдать ребёнка в сад. Какую пенсионную программу выбрать.
Стоит ли менять работу. Мотивация и осознанное решение работают в точках выбора. Но привычка — это не точка выбора.
Привычка — это то, что происходит между точками выбора. Утром, когда вы чистите зубы. По дороге на работу, когда вы достаёте телефон.
Вечером, когда вы открываете холодильник. В этих моментах мотивация не участвует. Контекст участвует.
Лев делал пять отжиманий в квартире, где не было ни турника, ни коврика, ни определённого места. Он делал их «когда вспомнит». А «когда вспомнит» — это не триггер.
Это лотерея. Если бы он повесил турник в дверном проёме спальни — так, чтобы утром, выходя из комнаты, он проходил под ним, — привычка имела бы шанс. Не потому что турник волшебный.
Потому что он стал бы частью контекста. Частью утреннего маршрута. Тем, что попадается на глаза до того, как мозг успевает сказать «не сегодня».
Но Лев не повесил турник. Он положил коврик в шкаф. Коврик в шкафу — это не контекст.
Это намерение, спрятанное в темноту.
Машина как контекст
А теперь вернёмся к письмам. Лев начал пользоваться ИИ, потому что письма были скучными. Алгоритм убрал трение.
Это классический ход: если действие требует меньше усилий, люди с большей вероятностью его выполняют. Банально, но работает. Проблема в том, что машина убрала трение за него.
Она не ждала, пока он построит систему. Она встроилась в его систему и стала её частью. В октябре две тысячи двадцать пятого года IEEE Internet Computing опубликовал концептуальную модель, которая описывает именно этот процесс.
Авторы назвали её «парадоксом когнитивной разгрузки» в сотрудничестве человека и ИИ. Суть: когда интеллектуальная система берёт на себя часть когнитивной работы, человек может либо усилиться (если система поддерживает критическое мышление и оставляет пространство для собственных решений), либо деградировать (если система просто убирает усилие, не требуя ничего взамен). Модель выделяет три динамики: когнитивная разгрузка и атрофия, гибридные эпистемологии и напряжение между автоматизационной предвзятостью и человеческой автономией.
Переведу на человеческий. Первое: если вы всё чаще отдаёте машине решение, вы теряете способность принимать его сами. Не потому что машина «забирает» её.
Потому что навык не тренируется. Второе: вы начинаете считать знанием то, что машина вам предложила, даже если не проверяли. Третье: вы склоняетесь к тому, что предлагает автоматика, потому что это проще, чем сопротивляться.
Лев не заметил, как перестал начинать. Он всё ещё заканчивал. Отправлял письма, принимал решения, подписывал документы.
Но начало — тот момент, когда вы смотрите на пустой экран и решаете, что сказать, — это начало всё чаще делал не он. Он открывал пустой экран. Ждал три секунды.
Появлялась подсказка. Через полгода он уже не помнил, как это — не ждать.
Историческая рифма: от конторских книг до автозаполнения
Это не первая эпоха, когда инструмент начал брать на себя часть человеческого усилия, а люди не заметили, что изменились. В конце девятнадцатого века в конторах и банках работали писари. Их задача была простой: переписывать документы от руки.
Красиво, разборчиво, без ошибок. Это была работа, которая требовала внимания, тренировки и определённого рода гордости — хороший писарь ценился. Потом появились пишущие машинки.
Потом — копировальные аппараты. Потом — компьютеры с текстовыми редакторами. Каждый шаг убирал трение.
И каждый шаг делал навык рукописного письма менее важным для выживания. Никто не издавал декрет о том, что писари больше не нужны. Просто постепенно оказалось, что людей, которые умеют писать красиво и быстро от руки, стало меньше.
Не потому что они деградировали. Потому что среда перестала требовать этого навыка. С привычками происходит то же самое, но на уровне отдельного человека.
Когда вы перестаёте начинать письмо — формулировать первую фразу, искать точку входа в мысль, — вы теряете не просто навык. Вы теряете точку, в которой формируется намерение. Намерение — это не желание.
Это решение начать. И если это решение всё чаще принимает подсказка, то что остаётся от вашего намерения? Лев не смог ответить на этот вопрос в две тысячи двадцать пятом.
Он просто заметил, что стал быстрее писать письма и медленнее думать о том, что в них написать. Он назвал это «оптимизацией». Я назвал бы это чем-то другим, но у меня нет слова, которое не звучало бы как морализаторство.
Пока нет.
Что остаётся от вас
Есть формула, которую я буду проверять на прочность всю книгу: самый практичный способ изменить то, кто вы есть, — изменить то, что вы делаете. Звучит просто. Но у неё есть обратная сторона, о которой почти не говорят, потому что мы только сейчас входим в мир, где машины предлагают следующий шаг до того, как вы его сформулировали.
Если то, что вы делаете, всё чаще определяется подсказкой, то кто вы? Это не философский вопрос. Это практический вопрос, который встаёт перед каждым, кто пользуется инструментами, убирающими трение.
И ответ на него зависит не от того, насколько хорош алгоритм. Он зависит от того, что вы делаете в те моменты, когда алгоритм молчит. Потому что именно в эти моменты — пустого экрана, тишины, отсутствия подсказки — формируется то, что мы называем волей.
Не силой воли в смысле «заставить себя». А волей в смысле «выбрать направление, когда никто не подсказывает». Лев не заметил, как перестал выбирать направление.
Он просто стал быстрее. И медленнее. В следующих частях мы разберём, что происходит в мозге, когда привычка формируется и когда она ломается.
Мы посмотрим, почему среда сильнее характера и почему это хорошая новость. Мы дойдём до границ искусственного интеллекта — не тех границ, о которых пишут в новостях, а тех, которые проходят внутри человека, между тем, что он решает, и тем, что за него решают. И мы попробуем понять, как всё это — привычки, алгоритмы, случайность — складывается в то, что люди называют удачей, успехом и богатством.
Лёд пока не растаял. Но трещина уже пошла.
Диспетчер до машины: как работали люди, которые держали в голове весь город
Чтобы понять, что именно теряет Лев — и что, возможно, приобретает, — стоит посмотреть на профессию, которая была его предшественницей. Не буквально: Лев работает в логистике, а не на железной дороге. Но по сути его работа — та же.
Он держит в голове карту, которая постоянно меняется, и принимает решения в реальном времени. Диспетчерская служба на железных дорогах возникла из катастрофы. В середине девятнадцатого века на одной из узловых американских станций случился чудовищный затор: поезда шли с обеих сторон, пути были забиты, движение остановилось.
Тогда один из главных инженеров дороги примчался на место и стал решать «одну из самых потрясающих шахматных задач в мире» — сбивал вагоны на запасные пути, раздёргивал составы, уплотнял, выбрасывал поезда на полустанки, пока не расшил узел. Так родился первый диспетчер. Так из хаоса родился план и командир-плановик.
До появления телефона и телеграфа диспетчер держал в голове то, что сейчас держит в интерфейсе. В комнате диспетчера на узле Дебальцево в тридцатые годы прошлого века стоял громадный стол, перед ним — выверенные часы, на стене — вертикальная панель, от которой на металлической шарнирной гармошке тянулся телефонный микрофон. Гармошка помогала микрофону следовать за ртом диспетчера, не заставляя того тянуться.
Рядом — громкоговоритель селекторной связи: все станции на протяжении двухсот километров. Ежесекундно слышались выкрики: «Диспетчер!» — тихо, почти неслышно. Диспетчер отзывался, не поворачивая головы, и слова его «прямо падали в микрофон».
Три тысячи гружёных вагонов в сутки выбрасывал этот узел и три тысячи порожняка принимал на свои пути — не считая транзитных поездов, пассажирских, поездов с солью, металлом, хлебом. И всё это держалось в голове одного человека, который слышал в громкоговорителе не слова, а вой: «Зуы-зу-эч-уэ!» — и привычным ухом разбирал в этом громоподобном вое слово «диспетчер». Это была работа, в которой привычка имела совершенно конкретную форму.
Не «полезная привычка» в смысле «делать зарядку». А профессиональный автоматизм: умение слышать сквозь шум, мгновенно оценивать ситуацию, принимать решение и отдавать команду, не тратя времени на рефлексию. Диспетчер не «думал» в бытовом смысле.
Он работал — как работают обученные нейронные сети: быстро, безошибочно в знакомых ситуациях и с характерным «чувством», когда что-то не так. В американских интервью с железнодорожными диспетчерами пятидесятых годов сохранилась фраза: «Это была настоящая шахматная игра. Но тебе не нравится этот мат».
Другой диспетчер говорил: «Нужен был хороший, острый ум и быстрая рука. И умение скрывать некоторые свои ошибки». Это не метафоры.
Это описание навыка, который формировался годами и который нельзя было «скачать». Советские диспетчеры работали в ещё более жёстких условиях. Иван Софронович Ажиенко, поездной диспетчер в Топках и Карасуке, вспоминал: на однопутном участке требовался «высочайший профессионализм», чтобы с минимальным временем скрестить два поезда, идущих навстречу друг другу.
Работали на двадцатидвухпарном графике — двадцать два поезда туда и столько же обратно за сутки. При жезловой системе это требовало «много возни» и времени. Успеха добивались за счёт увеличения числа раздельных пунктов: между разъездами «навтыкали» ещё по разъезду, чтобы перегонное время хода было не более восьми-десяти минут.
Заметьте: это решение — не про мотивацию. Это про конструкцию. Они не заставляли себя работать быстрее.
Они изменили среду так, чтобы быстрая работа стала возможной.
Что машина делает с этим навыком Вернёмся к Льву. Он не диспетчер поездов. Он диспетчер грузовиков.
Но его работа устроена похоже: карта, поток, решения в реальном времени. И в его работе тоже есть навык, который формировался годами: умение видеть, где сейчас будет пробка, какой маршрут сработает, какого водителя куда поставить. ИИ не заменил этот навык целиком.
Он заменил его часть. Ту часть, которая связана с написанием писем и типовых сообщений. Ту, где не нужно было думать о карте.
Ту, где можно было действовать на автопилоте. Это важное различие, которое почти не обсуждается в популярной литературе. Машина не забирает у вас всё.
Она забирает трение. А трение — это не только то, что мешает. Трение — это то, что тренирует.
В октябре две тысячи двадцать пятого года IEEE Internet Computing опубликовал концептуальную модель, которая описывает именно это. Авторы назвали её «парадоксом когнитивной разгрузки» в сотрудничестве человека и ИИ. Модель выделяет три взаимосвязанные динамики: когнитивная разгрузка и атрофия, возникновение гибридных эпистемологий и напряжение между автоматизационной предвзятостью и человеческой автономией.
Переведу на человеческий. Первое: если вы всё чаще отдаёте машине решение, вы теряете способность принимать его сами. Не потому что машина «забирает» её.
Потому что навык не тренируется. Второе: вы начинаете считать знанием то, что машина вам предложила, даже если не проверяли. Третье: вы склоняетесь к тому, что предлагает автоматика, потому что это проще, чем сопротивляться.
Это не гипотетическая угроза. Исследование, опубликованное в Frontiers in Psychology в ноябре две тысячи двадцать пятого года, описывает это через концепцию когнитивной нагрузки. Снижение внешней нагрузки — той, что связана с лишними усилиями, — полезно.
Но технология, которая снижает главную нагрузку — ту, что направлена на обучение и глубокое вовлечение, — может иметь негативный эффект в долгосрочной перспективе. В контексте стресса и совладания с ним это означает: ИИ может облегчить текущее бремя, но рисковать потерей потенциала для построения долгосрочной устойчивости. Проще говоря: когда машина пишет за вас письмо, вы не тренируетесь писать письма.
Когда машина предлагает решение, вы не тренируетесь решать. Когда машина думает за вас, вы не тренируетесь думать. И самое коварное: вы этого не замечаете, потому что результат улучшается.
Письма становятся быстрее и точнее. Решения — не обязательно лучше, но быстрее. Ощущение компетентности растёт.
А сама компетентность — та, что была в мышцах и извилинах, — тихо уходит.
Лев через год Я встретился со Львом снова в январе две тысячи двадцать седьмого года. Он всё ещё работал в той же компании, всё ещё был диспетчером. Но что-то изменилось в том, как он говорил о своей работе.
«Я стал быстрее, — сказал он. — Реально быстрее. Я закрываю смену на час раньше, чем раньше. Письма, отчёты, сводки — всё летит».
Я спросил, что он делает с освободившимся часом. Он пожал плечами. «Ничего.
Смотрю ютуб. Или просто сижу». Потом добавил, подумав: «Знаешь, что странно?
Я не могу вспомнить, о чём писал вчера. Я помню, что писал. Но не помню, что именно.
Как будто это был не я». Это не жалоба на память. Это описание чего-то более тонкого.
Лев не потерял способность писать. Он потерял след от writing — тот след, который остаётся, когда вы сами формулируете мысль, сами ищете слово, сами решаете, что важно сказать. Этот след и есть то, из чего складывается ощущение авторства собственной жизни.
Когда машина убирает трение, она убирает и след. Есть исследование, которое помогает понять, что происходит. В обзоре, опубликованном в начале две тысячи двадцать шестого года, автор предлагает альтернативную рамку для интерпретации данных о связи использования ИИ и когнитивных способностей.
Вместо «когнитивного снижения» он предлагает говорить о «когнитивном перераспределении»: ресурсы не исчезают, они перемещаются — от задач, которые можно эффективно передать машине, к функциям более высокого порядка: оценке, синтезу, стратегическому направлению, метакогнитивному надзору. Это оптимистичная интерпретация. И она может быть верной — при одном условии.
Условие простое: человек должен использовать освободившиеся ресурсы для этих высших функций. А не для ютуба. Лев не использовал.
Он просто стал быстрее закрывать смену. И медленнее думать о том, что он делает.
Почему это имеет значение для удачи На этом месте нужно сделать шаг в сторону и объяснить, почему история Льва — это не просто история об эффективности. Это история о том, как складывается то, что люди называют удачей. Удача — плохое слово.
Оно предполагает что-то, что случается с вами, как погода. Но исследования и наблюдения за успешными людьми (не в смысле «богатыми», а в смысле «теми, кто достиг того, чего хотел») показывают другое: удача — это не событие. Это подготовленность к событию.
Человек, который годами тренировал навык замечать возможности, видит возможность там, где другой видит шум. Человек, который годами тренировал навык формулировать мысли, может ухватить идею в момент, когда она появляется. Человек, который годами тренировал навык принимать решения в условиях неопределённости, не парализуется, когда ситуация меняется.
Это не мистика. Это накопленный потенциал. И здесь возникает вопрос, который я не могу решить до конца, но который стоит задать: что происходит с накопленным потенциалом, когда трение исчезает?
Если вы никогда не писали письма сами, у вас не формируется «след» от формулирования. Если вы никогда не принимали решение без подсказки, у вас не формируется «мышца» выбора. Если вы никогда не проходили через скуку черновика, у вас не формируется способность выдерживать неопределённость до того, как появится ответ.

