Черкес. Книга 3

— Он говорит, – зачастил Натан, – что не все князья и старейшины собрались и не дело решать что-то без них. Он говорит: мы приняли к себе, по нашему обычаю, несчастных кабардинских князей, когда русские прогнали их с родной земли. И чем они нам отплатили? Он утверждает, что пытался их вернуть, предприняв поход в Кабарду, но ничего не вышло – русские не пустили. Он обвиняет кабардинцев в том, что они своими набегами за Кубань призывают на головы темиргоевцев гнев русских. Он понимает их боль и желание отомстить, но лучше бы они занимались абречеством где-нибудь в другом месте.

Впервые на совете поднялся шум, прервавший речь оратора.

— Ты стал мирным? – спросил Джамбулата Берзег.

— Я думаю о своих людях, вождь убыхов и остальных черкесов, доверивших тебе свои жизни! – гордо ответил князь. – Если на нас нападут, мы будем защищаться. Если вы решите снова пересечь Кубань, как я это сделал в 28-м году, мои воины останутся на своих землях между реками Лабой и Белой!

— В чем же разница, мой старый вождь? – громко воскликнул Хаджуко Мансур.

— Разница – в чести! Сверкающая река стали из лучших и знатнейших черкесских родов потекла через Кубань во имя моего долга вассала перед султаном. Теперь, когда я дал присягу Белому царю, что должно произойти, чтобы я нарушил свое слово?

Словно все, действительно, было заранее срежиссировано, в рощу вбежал запыхавшийся горец и что-то громко закричал. Все вскочили и начали бурно обсуждать принесённую гонцом новость.

К нам подбежал Бейзруко и быстро заговорил. Натан еле успевал переводить.

— Получены сигналы костров. Русские перешли реку и напали на аул Берзегов в ущелье на границе земель абадзехов. Погиб сын Исмаила, старшина аула, а с ним и другие вожди, спешившие на нашу встречу. Аул разграблен. Кто из жителей не убит, разбежались. Русские гонят захваченный скот к реке. Мы выступаем. Вы с нами?

Я растерялся. Не уверен, что из меня выйдет достойный боец. И стрелять в русских?

Выручил Спенсер.

— Князь! Мы не можем уклоняться от нашей роли мирных путешественников и, в некотором роде, посланцев! Но вы полностью можете положиться на мои навыки хаккима. Уверен, будет жаркая сеча, и нам найдется дело!

— Так тому и быть, – несколько разочаровано согласился Бейзруко и отдал необходимые распоряжения.

Несколько воинов, включая известного нам Молчуна, стали нашим эскортом.

Вся долина пришла в движение. Небольшие отряды разъезжались разными горными тропами. Большие отряды пеших бойцов с копьями и черными щитами, обшитыми буйволиной кожей, быстрым шагом взбирались на кручи, непроходимые для лошадей. За ними следовали исполинского роста бойцы в черных бурках, увешанные оружием, включая булавы на длинных ручках со стальным крюком. Они цеплялись им за расщелины и взбирались там, где другим не пройти. Их ноги в лыковых сандалиях легко находили малейшую выемку в скале. Сразу было видно, что это люди гор, привыкшие биться не в конном строю, а на своих двоих.

— Это убыхи, народ Измаила Берзега. Будущая битва станет для них личной местью русским, – пояснил нам Натан, пока мы догоняли ушедшие вперед конные отряды.

— А что темиргоевцы? – спросил Эдмонд Джанхота. – Мне показалось, их князь не горел желанием воевать с русскими.

— Разве он сможет их удержать? – усмехнулся Молчун. – Путь из аула Берзегов ведет через их княжество. Не станут же они смотреть, как по ней урусы гонят угнанный скот соседей?

Ехали до глубоких сумерек. Когда стемнело, горцы зажгли факелы, но скорость движения резко упала. Когда миновали брод через очередную речку, решено было устроить привал.

Не знаю, как Спенсер, я валился с ног от усталости. Отказался от скромного ужина, завернулся в предложенную бурку и отключился.

Разбудили меня пушечные выстрелы. Эхо разносило их по речной долине. От воды поднимался туман. Было сыро и промозгло, даже бурка не помогла. И не спас напиток из меда, который наскоро подогрели на скромном костре.

Спенсер уже копался в нашей поклаже. Он разыскивал свой докторский саквояж. Неужто он готов взять на себя роль полевого хирурга? И будет по живому пилить ноги и руки? Бррр…

— Нужно спешить! – поторопил нас Джанхот. – Битва началась! Наши догнали урусов.

Мы поскакали за проводником.

У черкесов не было шпор на сапогах. Они горячили коней гортанными криками. Могли приободрить легким касанием плети, на конце которой была небольшая лопаточка. Спенсеру такая манера доставляла некоторые трудности, но он справлялся. Я же безбожно отставал. Пришлось одному горцу придержать коня, давая возможность основной группе вырваться вперед. Вскоре она исчезла из виду.

Мы догнали ее на вершине большой горы, поросшей редким лесом, где разместилось что-то вроде командного пункта. Главных вождей здесь не было, но несколько старейшин-стариков горячо обсуждали происходящее в долине у подножия горы.

— Я сложу об этой битве свою песню! – заявил один из старичков и полез на старый бук, чтобы не упустить ни малейшей подробности.

Из узкого ущелья, в котором еще клубился туман, выдвигались русские колонны, разворачиваясь в стрелковую цепь за наваленными камнями перед извилистым ручьем. Вперед вырвались несколько отрядов казаков, в задачу которых входила, видимо, разведка. Откуда-то справа, не имея возможности развернуться, на них накатывались небольшие конные группы черкесов, засыпая русских стрелами. Не сближаясь на дистанцию пистолетного выстрела, горцы разворачивали своих коней и уносились прочь. Шла какая-то сложная игра по заманиванию противника к своим стрелкам. Я разглядел, что в густом лесу на склонах примыкавших к долине гор скапливались черкесы, устанавливая свои длинные ружья на треногах.

Разобраться в происходящем не было никакой возможности. Оставалось лишь ждать указаний.

Теперь загрохотало слева. Густые клубы порохового дыма скрыли от нас картину далекого боя. Кажется, он смещался к нам все ближе и ближе.

Черкесы метким огнем прижали русские стрелковые цепи к камням так, что не поднять головы. Между солдат бесстрашно метались офицеры, требуя открыть ответный огонь и отогнать конницу от казаков. К нам наверх стали залетать случайные пули, жужжавшие словно пчелы.

Я отошел от края обрыва и подошел к англичанину.

Спенсер времени не терял. С помощью Натана он поручил горцам соорудить крепкие козлы и накрыть их в несколько слоев прямыми жердями. На расстеленной рядом бурке он раскладывал какие-то склянки и наборы ниток с полукруглыми иглами.

— Эдмонд, ты уверен, что знаешь, что делать?

— Признаюсь честно, Коста, людей я еще не штопал. Но в деревне мне доводилось помогать зашивать раны лошадям и мулам.

— Боже, люди и мулы?

— У нас есть другой выход?

Я припомнил свою эпопею с излечением после удара марсельской бритвой. Мог предложить несколько советов. И даже из прежней жизни кое-что могло бы пригодиться.

— Нам нужна водка или спирт!

Эдмонд посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Ну, же! Вспомни, как мне на рану лил водку одесский докторишка! А еще он протирал ею свои инструменты, чтобы не занести заразу! И сразу не штопал. Оставлял до утра, чтобы вышла грязь.

— Боюсь, никто нас не поймет, если мы перенесем лечение на следующий день. Тут народ горячий – привык все делать стремительно!

— Тогда не трать время на сложные случаи! Нужна сортировка. Помогай, кому реально можешь помочь, позабыв о сострадании…

Я попросил Натана объяснить Джанхоту нашу потребность. Черкес молча кивнул, свистнул своим товарищам и умчался вниз в гущу битвы.

— Куда это он? – спросил я нашего переводчика.

— Поскакал раздобыть водку у казаков! У них в седельных сумках этого добра навалом.

Я в ужасе бросился к краю обрыва, чтобы рассмотреть, чем закончится моя необдуманная просьба.

Отряд Молчуна быстро достиг казаков. Зазвучали выстрелы из ружей и пистолетов. Все снова скрылось в пороховом дыму. Когда он немного развеялся, моим глазам предстала страшная картина: груда конских тел валялась на земле. Какой-то казак отползал в сторону от мечущихся лошадей, держась за окровавленный живот. Его товарищ, потеряв свою лошадь, отбивался шашкой от черкеса, который, склоняясь то с одной, то с другой стороны своего коня, пытался достать противника.

Джанхот вскочил ногами на седло своего мерина и прыгнул на всадника с красными погонами. Сбросив его на землю. Сунув руку в седельную сумку и обнаружив искомое, он снова свистнул. Группа черкесов мигом поворотила коней и помчалась в нашем направлении. Несколько тел лежали поперек седел, удерживаемые рукой наездника. Конь Джанхота поскакал следом, припадая на заднюю ногу. В его крупе торчала случайная стрела.

— Черкесы не оставляют ни раненых, ни трупы на поле боя. Сделать по-иному – это позор, – снова прокомментировал Натан стремительное отступление группы Молчуна.

Из ущелья повалила огромная отара овец и прочего рогатого скота. Солдаты строились в колонны по бокам. Казаки оттянулись к основному отряду. Артиллеристы разворачивали легкие пушки в расчете перекрыть узкое дефиле с правого фланга. Оттуда непрерывно стреляли черкесы, но больше доставалось беззащитным баранам. Их жалобное блеяние перекрыло грохот ружейных выстрелов.

Одновременно с возвращением отряда Молчуна в импровизированный лазарет потек ручеек раненых. Сам натухаец был основательно забрызган кровью. Она же стекала из рассеченной брови по его щеке по старому шраму. Он протянул мне кожаный бурдюк. Я догадался, что там не вода.

— Коста! Натан! Нам нужно много воды! – закричал Спенсер, будто подслушав мои мысли.

Он перебегал от одного раненного к другому. Их притаскивали на пропитанных кровью бурках или на плечах. Один уже лежал на козлах и громко стонал. Черкеска на плече была разрублена. Из открытой раны выглядывала кость.

Я открыл бурдюк и приложился. Мерзкое вонючее пойло, отдающее зерном! Но в медицинских целях сгодится. Плеснул пострадавшему на рану. Он закричал, закатывая глаза.

Несколько добровольных помощников, не дожидаясь осмотра Спенсера, принялись бинтовать товарищей разодранными рубахами, стаскивая с них разрубленные кольчуги, или затыкать дырки от пуль комками ошпаренной смолы. Пациенты стоически терпели, стараясь изо всех сил не издать ни звука. Лишь выкатывали глаза от внутреннего напряжения. Некоторые курили трубки.

Откуда-то привезли бурдюки с водой. Поток раненых все увеличивался. Стоны и крики раздавались непрерывно, несмотря на хваленую черкесскую выдержку. Особо страдавших окружали их товарищи, пытаясь разговорами отвлечь от боли.

Спенсер какими-то хитрыми щипцами извлекал пули. Ему запретили их выбрасывать. Он только отмахивался, то и дело подзывая меня, чтобы промыть водкой пулевое отверстие или подержать раненого, чтобы влить ему в рот лауданум из бутылочки.

Я потерял счет времени и не имел никакой возможности следить за ходом битвы. Моя белая черкеска превратилась в нечто серо-буро-малиновое в красную крапинку. Внизу под горой продолжало грохотать. Пушки повели беглый картечный огонь. Поток раненых резко увеличился, причем большинство зря к нам доставляли. Им уже ничем помочь было невозможно.

Мне стало дурно.

Я вспомнил, как в первый раз в школе на уроке НВП нас отправили на стрельбище. Как мы радовались в автобусе, предвкушая, что сейчас постреляем из настоящих автоматов! Как горели у нас глаза! Нас привезли, выгрузили. Я, к зависти многих, был выбран в первую десятку. Нас уложили в ряд напротив мишеней. Выдали каждому по Калашникову. Я начал целиться. Но мой восторг был так велик, что вызвал нервную дрожь. Поэтому приходилось себя успокаивать, чтобы руки, наконец, перестали трястись. Друзья по десятке справились с волнением быстрее меня. И все выстрелили раньше меня. И за одно мгновение весь мой восторг, предвкушение небывалого наслаждения были растоптаны сначала невероятным грохотом от выстрелов, затем резко ударившим в нос запахом пороха. Тут же вслед за этим к горлу подступила тошнота. Я еле отстрелялся, думая о том, как меня нещадно обманули! Нет никакой радости и романтики в автомате в руках. Ни один фильм, который нас мальчишек приручил к этой романтике, не передаст настоящего звука выстрела, настоящего грохота беспрерывных выстрелов. Уж тем более кино не передаст вам запаха боя.

Запах бездымного пороха от АК и скромная автоматная очередь не шли ни в какое сравнение с залпами картечью и удушливой вонью, которая распространилась по всей долине и окружающим ее горам. Весь мой опыт попаданства с точки зрения пороха – это выстрелы в Стамбуле и в минах Одессы, в приветствиях балаклавцев. И такой опыт сейчас выглядел насмешкой. Насмешкой теперь казались и мои мысли о том, что я последние полгода не раз и не два был на грани между жизнью и смертью. Я даже не представлял себе, что в действительности является такой гранью. Вот сейчас она мне демонстрировалась во всей своей ужасающей правде.

Я растерялся, понимая, что сравнительная идиллия моих первых месяцев в этой жизни закончилась. Что вот с этого момента пойдет другой счет и будут другие ставки. С этого момента моя борьба за жизнь будет все время сопровождаться бесконечными выстрелами и грохотом, и все чаще и чаще мне придется вдыхать вонючий запах пороха. Бесконечные раны, обрубки и куски тела, лужи крови станут самой привычной картиной для моих глаз. И, если ты, Коста-Спиридон, мать твою, хочешь выжить, так научись, сука, держаться на коне лучше самого искусного черкеса, полюби запах пороха, перестань вздрагивать от каждого выстрела, вплоть до того, что стреляй себе над ухом, как стреляют черкесы над головами своих лошадей. Преврати все это в обыденность! В будни! К тому, что теперь, с этой минуты, станет главной составляющей твоей жизни!

Обыденность, будни? Перебитые, полуоторванные руки и ноги, размозженные черепа, обезображенные лица… Куча мертвецов в ближайшей лощине, растущая с удручающей скоростью…

Эта картина довела меня практически до нервного истощения. Я двигался как автомат, стараясь не обращать внимания ни на что. Была бы возможность, закрыл бы глаза. Или выпил бы хлебного вина. Но бурдюк давно был пуст.

— Генерал Засс обманул черкесов, – закричал мне Эдмонд, вытирая рукой пот со лба. – Он отвлек их ложной атакой, выманил с гор и из леса слева и теперь под прикрытием пушек гонит туда отару. Сильный арьергард прикроет движение колонн… Мне нужно вымыть руки.

Неужели он что-то понимает в происходящем внизу? Я мог видеть только боевое безумие черкесов. Многие из них, дождавшись перевязки, снова вооружались. Зажав кинжалы в зубах, они скатывались вниз по склону, чтобы добраться до ненавистных урусов.

— Я, конечно, не адвокат войны, но согласись: в этом есть какая-то поэтика упоения битвой! – весело произнес Спенсер, пока я поливал ему на руки из бурдюка. – Какие воины! Каков дух! Решительность! Мне сложно поверить, что им не хватит сил разгромить противника!

— Мне кажется, Эдмонд, им не хватает простой организации. Что за толпа варваров из Тевтобургского леса!

— О-ля-ля! Коста знаком с историей Древнего Рима! Но твой пример неудачен. Именно в том лесу древние германцы в шкурах разгромили хваленые римские центурии! «Вар, Вар, верни мне мои легионы!» Еще немного – и мы услышим: «Засс, Засс, верни мне мои полки!»

Он захохотал, как безумный, но мигом смолк. На гору, в наш лагерь, где земля уже стала скользкой от крови, несколько знакомых нам воинов из отряда Бейзруко втащили бурку с телом раненого. Им оказался сам молодой князь.

Глава 7. Последний рыцарь Кавказа.

— Кладите его на козлы! – распорядился немедля Спенсер. – Коста, нам нужно что-то чистое на бинты. Быстро доставай бумажные ткани из тех, что на подарки.

Я бросился к нашим тюкам, быстро нашел рулон и принялся его разрывать на полосы. Поискал в толпе Молчуна.

— Водка!

Он кивнул и побежал вниз. Трупов казацких лошадей там хватало.

Бледный князь лежал, сцепив зубы. Его грудь пересекала широкая кровавая полоса. Когда мы оттерли кровь и убрали куски ткани от черкески и нательной рубашки, нам открылась глубокая борозда поперек груди.

— Картечь! – сделал вывод Спенсер. – Он боком стоял, вот пуля его и вспорола. Думаю, нужно срезать обожжённые ткани и наложить легкую повязку. Как он доберется до дома?

— Эдмонд! Промой водкой свой скальпель! Прошу тебя!

— У меня есть кое-что получше. Аква вит!

Он отошел к своему саквояжу и вытащил прибереженную склянку.

— Стоит ли спиртом промывать рану? – в сомнениях проговорил. – Нет, рисковать не будем. Я не уверен в действенности твоих способов.

— Сейчас Джанхот раздобудет водки. Протрем ей края раны, но внутрь не полезем. У тебя есть, чем обработать саму рану?

— Кое-что найдется…

К нам подошел старый черкес-хаджи, которой «лечил» больных. На его пальце красовалась печатка со словами из Корана. Он макал ее в чернила и прикладывал к бумажке. Затем бросал бумажку с молитвой в чашку с водой и заставлял раненых ее выпить в несколько глотков. Ему все с почтением повиновались и оказывали знаки уважения и полного доверия.

—Такое лечение поможет разве что прочистить князю кишки, – хмыкнул Спенсер.

Черкес что-то «пролаял». Натан объяснил:

— Предлагает прижечь рану железом!

— Что ж, способ известный. Арабы его практикуют. Но мы придумаем кое-что получше, – англичанин протер спиртом свой ланцет и кивнул черкесам. – Держите его, чтобы не дернулся.

Он стал аккуратно срезать кусочки спекшейся кожи вдоль края раны. Я протирал их тряпкой, смоченной в доставленной снизу водке. Иногда она стекала в рану, но Бейзруко не издал ни звука, пока шла операция.

Спенсер посыпал рану каким-то порошком, прикрыл ее корпией и бинтами из материи.

— Оставим его так до утра, как ты советовал. А утром зашьём, если не будет нагноения.

Я перевел дух и отошел.

Кругом суетились черкесы. Группами по четыре человека они забирали мертвых и удалялись, уложив их на импровизированные носилки. Двое тащили, двое шли позади как подменная команда.

— Куда они? – спросил я Натана.

— Относят в аул родственникам. Так велит обычай.

— Но бой еще не окончен…

— Так велит обычай, – повторил Натан, пожав плечами.

«Интересно, – подумал я. – Если завтра сражение продолжится, кто будет воевать?»

Лекарей прибавилось. «Духовное» лечение дополнилось вполне традиционной медициной. Было видно, что эти ребята знали толк в полевой хирургии. Смело складывали раздробленные кости. Прочищали раны от осколков гибким прутиком, который обматывали сырцовым шелком. Вместо зонда использовали фитиль, вырезанный из бараньего курдюка. Орудуя грубыми инструментами, они проводили ампутации. В нынешних обстоятельствах даже такая помощь была кстати. Но крик стоял ужасный: они не отрезали целые суставы, но пилили кости. В основном, ноги.

— Ты заметил, Коста, сколько ран нижних конечностей, – Спенсер снова не удержался от комментариев. – Причем, не только от пуль, но и от скальных осколков. Русские артиллеристы берут нижнее упреждение и добиваются рикошетов. Страшная практика! Но русские всегда славились своей артиллерией. Уж французы-то знают!

Эта его привычка все и вся объяснять откровенно бесила. И я подозревал, что его слова предназначались не мне. Потом он занесет их в свой блокнот, чтобы использовать в своей будущей книге.

Я отошел к обрыву и снова посмотрел на поле боя.

Русские уже удалились, гоня впереди скот, которым, как тараном, смели черкесскую кавалерию. Долина и ручей были завалены телами животных. Не битва, а скотобойня! Стоило стольким погибнуть, защищая баранов?!

Нет, я понимаю мотивы и чувства черкесов. Для них дело не в овцах. Они защищают свою землю, свой уклад, свою честь, наконец. Но Засс! Что здесь забыл этот головоруб? К чему этот набег? Наверное, у него есть какие-то стратегические замыслы… Тактические соображения… Или это «ответка» за какую-то вылазку абреков? Или попытка сорвать съезд вождей? Возможно, когда-нибудь узнаю и даже смогу рассказать, как было прервано выступление Джамбулата Болотоко, который, по сути, призывал к миру…

И ежу понятно, черкесы этого так не оставят. В ответ на набег русских они исполнят свою «ответку». И так без конца…

Быстро темнело. Страшный день подходил к концу. Загорались костры на вершинах окружающих гор. Черкесы готовились к поминальному обряду.

Среди деревьев зазвучала исполняемая хором поминальная песня. Низкие голоса тянули заунывный мотив. В него вплетался одинокий визгливый пронзительный голос. «Певец» речитативом старался перекричать общий хор, пытаясь одновременно подстроиться под общую мелодию.

— Перечисляет заслуги погибшего, – пояснил Натан.

Десятки таких хоров терзали наш слух всю ночь. Заснуть под этот «концерт» а капелла было невозможно. И этот погребальный мотив… По ком он звучал? Быть может, и по живым? Они не ведали, а я знал точно, чем все закончится. Куда исчезнут эти красивые мужественные люди… Их дети, внуки… Сгинут на чужих берегах от голода и заразных болезней, рассеются по всему свету, вплоть до Иордании. Предпочтут смерь и безвестность, лишь бы не уступить диктату победившего врага. Какая трагическая судьба…

Проворочался в своей красной накидке из Стамбула до утра. Со страхом думал, что мне предстоит еще один день работы санинструктором.

С утра пошел проведать юного князя. Бейзруко выглядел молодцом. Явно посвежел и стоически перетерпел перевязку. Спенсер осмотрел старую. Что-то ему не понравилось.

— Зашивать не буду, – решил он и пошел осматривать других пациентов.

Ближе к полудню на гору поднялась большая группа всадников под предводительством дяди молодого князя. Джамбулат осмотрел племянника и поблагодарил нас за оперативное вмешательство.

— Если бы он погиб от сабли или штыка, это был бы позор для рода, – огорошил нас вождь. – Эти пушки русских – шайтан-трубы! Ничего им не можем противопоставить! Хорошая рана!

— Какой позор в смерти от штыка? – искренне изумился я.

Натан перевел мой вопрос и ответ.

— Это значило бы, что Бейзруко – плохой воин! Плохо его учил! Приглашаю вас в мою резиденцию.

Большой кавалькадой мы отправились в аул темиргоевского князя. Он считался не только славным воином, но и богатейшим человеком. Его земли, которые мы проезжали, казались цветущим садом. Виноградные лозы, мельницы у маленьких речушек, множество отар, которые перегоняются из долины в долину из опасения нападения казаков. Отдавшиеся под защиту князя армянские села, где концентрировалась торговля во всей Черкесии...

Аул был также хорош. А еще более – дом Болотоко. В него свозились подарки от других князей, султана и даже от русских. А также добыча из походов. Шкафы были заставлены дорогой серебряной посудой и золочеными чашами для вина или кумыса. На стенах висели доспехи, украшенные драгоценными камнями, и редкое оружие. Домочадцы щеголяли в роскошных одеяниях. На полах лежали красивые ковры, парчовые подушки и сложенные в стопки бархатные одеяла.

Так и хотелось сказать: богат и славен Джамбулат! Рачительный хозяин и великий воин!

На пиру, устроенному в нашу честь, князь, не бахвалясь, рассказывал о своих походах против русских. О том, как его боялись за Кубанью и какое счастье, видимо, испытывают теперь царские генералы, когда он вложил в ножны свой меч.

— В чем секрет вашего военного гения? – польстил Спенсер князю вопросом. – Как вы смогли силами феодальной иррегулярной кавалерии успешно противостоять современной армии с пушками.

— Секрет прост. Дисциплина!

Не в бровь, а в глаз. То, что я видел, никак не назовешь армией. Скорее, разрозненные партизанские отряды, напавшие и тут же разбежавшиеся. Весьма эффективная тактика в горах, но окончательной победы так не добиться. Можно годами изнурять противника, пока не исчерпается людской ресурс. Лишь через сплочение всех племен лежал путь к успеху – невыполнимая, насколько я понимаю, задача. Или выполнимая только таким человеком, как Джамбулат. Единственным в своем роде.

— Не дают мне покоя соседи, – жаловался он, качая своей бритой наголо головой, которую украшал оселедец. – Требуют, чтобы изменил своему слову и снова их возглавил. Угрожать вздумали! Еу! Я им ответил: напрасно думаете вы, что нашли во мне человека робкого и готового повиноваться всякому. Если надеетесь принудить меня к сему, то попробуйте на меня напасть.

Князь общался со своими сподвижниками с особой фамильярностью, которая обычно существует между боевыми товарищами. Между ними не было никакого различия, кроме его украшенного дорогими камнями кинжала и значительного физического превосходства, несмотря на невысокий рост. Он не стал перечить, когда они, устав от разговоров, потребовали песню.