Мальформ

– Когда мы закончим с этим, то могли бы остаться ненадолго, чтобы ты полетал, как на это смотришь? – предложил он, силясь с желанием коснуться его крыльев. Это запретная зона. Кроме того, если достаточное количество пыльцы попадет на тебя, то и сам ты окажешься в воздухе, а стукнуться макушкой или перевернуться вверх тормашками прямо на ходу у Ванé никакого желания не имелось.

– Давно мы этого не делали. – Ио просиял. – Можно попробовать!

В городе летать весьма опасно. Мешают люд, дым, плотная застройка, а еще есть ограничение на полет, штраф (или даже арест) не заставит себя ждать. Отец говаривал, раньше летающие мальформы так и сновали туда-сюда, все это погружало Вилльфор в хаос, а крупные города, тот же Лондор или Париж, – и подавно. Не только крики встревоженных дам из-за крылатого мальформа, возникшего из ниоткуда у твоего балкона, заставили власти внести такие законы, но и участившиеся взломы и кражи, шпионаж и даже похищения персон. Люди всегда стремились в небо, но когда эти стремления стали реальностью – все пошло наперекосяк. Ну не могло выйти по-другому! Такой простор сводит с ума. А возможность полета помогает закрасться в голову дурным мыслям о вседозволенности.

Только в крайнем случае они пользовались способностями Ио. Сначала ради забавы и только в доме, а затем для доставки чего-то срочного по просьбам профессора. Унформисты не лишались возможности прибегать к подобному, но на это требовалось особое предписание и еще немного чудес бюрократии, вроде необходимости отметки о полете до и после в специальном чеке. Та еще возня! Прежде, чем расправить крылья, необходимо посетить нескольких чиновников, дождаться очереди, а только потом взмыть в небеса, чтобы после снова пройти ту же процедуру. Но в сельской местности крыльям Ио можно дать долгожданную свободу.

На Уинтропа снизошла какая-то безмятежность, волнение от предстоящей встречи с семейством Милтонов и Эдит улетучилось, как дым Вилльфора, сменившись умиротворением, которое вполне кстати к обстановке. Дорога, ритмичный звук движения повозки, даже разудалые песни мальформа-возницы, Ио рядом с ним, а вокруг них – только синее небо и изумрудные ковры долины.

Ванé вспомнился его вуаритет. Он так радовался этому, ни головная боль, ни вертиго с тошнотой не могли помешать его восторгу. Червоточина над его головой вращалась и искрилась, а он бегал по дому, не в силах ни сидеть смирно, ни лежать. Это казалось чудом. От зеркала Ванé не мог отвести взгляда. Первозданное так и манило, тянуло его в алую бездну.

Для отца это тоже стало знаменательным событием, он даже сравнил это с еще одним рождением сына. Увы, матушки с ними больше нет, а отец любил ее так сильно, что брак во второй раз для него выглядел истинным предательством. Существует же в мире такая любовь, один раз и на всю жизнь, как у лебедей или попугаев!

Второй сын не уготован отцу Единством. Оттого он так и привязался к Ио. Скорее всего, и внука тот не застанет. И Ио не ждет с ним отцовство. Но Ванé уверен – не одни они такие на всем белом свете. Ренвуар и мальформ, которые связаны чем-то куда большим, чем заветы Единства. Кто-то уже с этим справился, смогут и они.

Уинтроп же и не хотел бы братьев или сестер. Делить отцовское внимание с Ио – совсем другое, но будь это некто другой – он бы начал ревновать.

– О чем задумался? – спросил мальформ. Ванé запрокинул голову и смотрел в черноту нагретой крыши, от которой ощущался жар.

– Только о тебе и думаю. – Уинни повернул голову.

– Лжец.

– Ну да, чистая правда. Вспомнил, как ты родился – такой потешный, эдакий пухляш!

– Ох! Я пришел в этот мир гусеницей, судя по твоим рассказам. Сущий кошмар! Хорошо, что я этого не помню.

– Очень милой, упитанной и румяной человеческой многоножкой, если точнее. Вот с та-а-акими глазищами! – Ренвуар приложил кисти к лицу и несколько раз сжал пальцы, изображая взмах ресниц.

– И зачем ты об этом заговорил?! – Ио весь раскраснелся.

– Потому что я так обрадовался этому… То же сейчас испытывает юная Эдит. Представь, как она счастлива! Вот почему.

– Скоро узнаем – какой же у нее мальформ. Вдруг он нас удивит?

– Да, скоро узнаем. Ехать еще немного. – Он глянул на часы. Оставалось примерно полчаса дороги. – А вот когда ты окуклился… Это меня напугало. Ты не шевелился несколько недель. Мы даже вызывали форм-доктора, а я никогда так порядочно и исправно не молился Единству, зачем греха таить, я даже уповал на милость Лжебога.

– Когда я стал имаго, то уже помню все куда лучше. Мне всего три года, для вашего развития это всего ничего. Но для нас…

– Ты стал прекрасным имаго. И к чему все эти термины из энтомологии? Ты прекрасныймужчина, Ио. А это лучшие три года моей жизни. Не скажу, что до этого все шло слишком уж паршиво, но…

– Уинни, ты мне сегодня наговорил столько всего лестного, я боюсь не покрыть этот кредит.

– Для начала можешь перестать называть меня Уинни, ни я, ни ты – уже вовсе не маленькие для таких детских имен. И это начальная ставка в моем банке.

Ио устроился головой на его плечо, поглаживая пальцами голубое озеро шейного платка, раскинувшееся среди красных холмов рубашки Ванé.

– Шелк. Знаешь, сколько куколок шелкопряда сварили в кипятке, чтобы получился отрез такой ткани?

– Может, это работа мальформа-продуктора?

– Или куколка мальформа…

– Ио, кто бы пошел на такое?! Хочешь я его выброшу?

– Нет, Уинтроп, он тебе к лицу.

– Как истинному подлецу. Красное порой очень надоедает, но это совсем маленькая цена для ренвуаров, мальвормов и их возможностей.. Завтра я сменю галстук на бордовый и совсем не из шелка. Или и вовсе его уберу. Что скажешь?

– Скажу, что можно все оставить без изменений, – Ио ухмыльнулся, – а вот тему разговора стоит переменить.

Уинтроп даже обрадовался завершению этого странного разговора про платки, гусениц и куколок. В животе уже порхали бабочки – до чего же славно вот так катить куда-то в зеленую сельскую глушь!

Зазвучала новая песня мальформа, тянувшего кэб. В ней пелось про пьяного моряка и сирену, а еще про то, как им хорошо пелось и пилось.

Цок. Цок. И-го-го! Круть. Круть. Круть.

– Моряк и сирена напились вина! Достигли совместно социального дна!

В саквояже лежала книга “Единство”, строчки из нее крутились в голове Ванé, ему предстояло все это цитировать наизусть, наставляя юную ренвуар – Эдит Милтон.

“Единство – дар и данность.

Наш мир Непервозданный, земной и материальный. Мир Первозданный, духовный и далекий, находится за гранью нашего понимания, оттуда являются мальформы. Единение двух миров делает нас всех созданиями Единства.

Ренвуар – тот, кто даровал жизнь мальформу. А мальформ – вовсе не зло или хворь, а иная форма, что откликнулась на красоту ваших чувств, помыслов и стремлений.

Дар – та сила, которую обретают в Непервозданности ренвуар и мальформ. Истинное чудо нашего Единства!

Счастье – это единение наших душ и тел. Промысел Единой Формы.

И ренвуары, и мальформы, и тот, кто не познал Единства, подчиняются заветам светским и духовным. Отринь свои низкие стремления, дабы стать одним целым в следующей жизни.

В жизни и смерти все мы равны. И даже после Конца Концов станем мы едины в мире Первозданном”.

Отрывок из книги “Единство” – главного труда унформистов

Все это путалось с собственными мыслями, переживаниями и порывами. Но одна строка просто сияла в разуме красным на черном.

“Счастье – это единение наших душ и тел. Промысел Единой Формы”.

Они сейчас так счастливы, это же он искренне желал Эдит.

“1301 Милтон Хаус” – гласила небольшая табличка. На кованых воротах (они уже открыты в ожидании гостей) красовались чугунные цветы, оплетающие огромные в готическом стиле литеры: “МИЛТОН ХАУС”. Обычно прочие дома назывались подобным образом – “Ньюпорт-хаус” или “Стэдшир-хаус”, но это же Милтоны, оттого и так.

Грандиозность, помпезность, родовитость. Об этом твердили и идеальная дорога к имению, и ухоженные луга, и подстриженные деревья с квадратными кронами, и, разумеется, начищенные ворота. Свежая черная краска сияла по-аспидному в лучах солнца.